Олег Васильевич Измеров 
Ответ Империи

Дети империи – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6715766
«Ответ Империи: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2013
ISBN 978-5-9922-1459-8
Аннотация

В конце семидесятых Брежневу становится известно, чем кончится перестройка, и он соглашается на гигантский эксперимент – переделать СССР так, чтобы он смог выжить в новом тысячелетии. И вот в девяносто восьмом в эту реальность из нашего времени попадает инженер Виктор Еремин, еще не зная, что все эти двадцать лет КГБ живет в ожидании пришельцев из будущего и отнюдь не с распростертыми объятиями. Ведь задачей первого попаданца было облегчить развал Союза…

Олег Измеров
Ответ Империи

Предисловие

Когда после «Детей Империи» появилось «Задание Империи», я задумался. Во времена Века Империй (это не про игру от «Майкрософт») мы были образцом для всего прогрессивного человечества и хотя бы в сказках имели претензию на улучшение мира. Прекратить на планете войны, победить преступность, ликвидировать угнетение и бесправие, покончить с неграмотностью, голодом и эпидемиями, накормить 36 миллионов человек, которые сейчас, по данным ЮНЕСКО, ежегодно умирают от последствий голода на фоне презентаций новых смартфонов, или, на худой конец, показать противнику кузькину мать. С окончанием этой эпохи общество придушило мечты о Светлом Будущем и кинулось дружно грезить о Великом Прошлом. Грезить о Великом Прошлом проще и приятнее, потому что никто никогда не заставит читателя его строить – оно уже где-то есть готовое, обернутое в пленку с этикеткой и штрих-кодом, и остается лишь разогреть его в микроволновке и вкушать. Великое Прошлое удобно в употреблении, и от этого нам никуда не деться.
И родилась у меня идея – пусть главный герой направится в Великое Прошлое Двойного Назначения, которое по случаю надобности может быть и Светлым Будущим в финальном релизе.
Вновь предупреждаю, что Светлое Будущее окажется не совсем таким, каким его все привыкли изображать, потому что это не мечта, а совершенно реальное и практичное Светлое Будущее, и оно не требует комплектации ангелами. Какой смысл мечтать о рае земном, если тебя, обычного и грешного, туда не пустят, верно? Естественно, в повествовании будут мимолетные романы и всевластные спецслужбы, Сталин возникнет в новом качестве, Берию автор не обещает, но в качестве компенсации будет НАТО.
Итак, на сей раз – назад, в будущее!

Часть первая
Попаданец, XX век

– Узел наблюдения двадцать девятый докладывает седьмому. Сквер Сталинских соколов: есть подозрение на наличие объекта «Дрозд».
– Двадцать девятый, ответьте седьмому. Что конкретно зафиксировали?
– Двадцать девятый, отвечаю. Зафиксирован сигнал аппарата мобильной связи зарубежного стандарта СПС-900. Сигнал непродолжительный, прекратился.
– Может, какой мажор с комиссионной трубой балуется? Сейчас привозят из Финляндии на два стандарта – волемотовский и ихний.
– Расшифровка сигнала – поиск неизвестного нам оператора.
– Доложите действия.
– По камерам наблюдения пока ничего подозрительного. К выходам из сквера вызваны машины.
Фрагмент расшифровки журнала aud12300075.log

Глава 1
Осень в Зазеркалье

В сквере тихо играла музыка. Что-то приятное, чуть в стиле ретро, чуть с элементами «русского шансона», но без пошлости, чуть с влиянием дворовых песен семидесятых, но без надрыва, обычного для певцов на лавочке у подъезда. «Я вновь и вновь ловлю глазами твой силуэт на остановке…» По голосу артист напоминал молодого Саруханова. Вечная тема.
И вообще это был очень приличный сквер, чуть затронутый золотой осенью. Аккуратные новые скамейки из квадратного стального профиля и деревянных реечек, пропитанных современным защитным лаком, дорожки, устланные бетонными шестигранниками, уже опаленная ночными холодами листва на излете бабьего лета, мамаши и бабушки с колясками, детвора, блестящие цилиндры урн из нержавейки и литые чугунные фонари под старину. Ветер трепал кроны деревьев, гнал по светло-голубому предзакатному небу пухлые космы облаков и кружил в стремительном танце по дорожкам и газонам то окрашенные лимонной желтизной, то наполовину побуревшие, усталые от жизни листья. На одной из скамеек с краю расположилась чугунная скульптура летчика, в человеческий рост, в довоенной форме и пилотке, с букетиком цветов в руке. Летчик смотрел на часы, а та, которую он ждал, все не шла.
В общем, несмотря на порывы ветра, который явно желал хулиганским образом сдувать с прохожих легкие кепки и прочие головные уборы, все было очень хорошо и пристойно и дышало светлой грустью ранней осени. За исключением одного – мгновение назад на этом месте был гипермаркет и асфальт автостоянки. И еще как-то сразу потеплело. Было на улице градусов пять-семь, а сейчас теплынь, наверное, под двадцать. И ветер был потише, хоть и неприятный, пронизывающий, а этот – вот-вот крыши срывать начнет. Яблоки в садах, что собрать не успели, точно попадают.
Он стоял посреди аллеи с двумя пакетами и пытался собраться с мыслями. «Я, Еремин Виктор Сергеевич, попал сюда случайно… Хотя почему случайно?»

Это было три недели назад.
На мобильник ему позвонила какая-то женщина, представилась Марией Сергеевной, менеджером по каким-то там опытам, от которых человеку кажется, будто он попал в другое время. Говорила, что он, Виктор, случайно стал участником этих опытов, и что за это ему положена компенсация. Он вежливо объяснил ей, что это какая-то ошибка и видений странных у него не бывает. Тем более что, если вам ни с того ни с сего предлагают деньги, это почти всегда означает, что у вас еще и ваши отнимут.
А полчаса назад ему звякнул какой-то мужик по поводу той же непонятной Марии Сергеевны, говорил недомолвками и предложил встретиться в гипермаркете – еще назвал этот гипермаркет по-старому: «универсамом». Мужика в гипермаркете Виктор так и не нашел, а вместо этого очутился в сквере, неожиданно возникшем на месте гипермаркета.
Ни испуга, ни отчаяния на этот раз он не чувствовал. Было удивление. И тут же задал себе вопрос, который показался ему самым естественным: а может, это действительно бред или какие-то психические опыты? Даже несмотря на то что уже хотелось есть, а во сне обычно есть не хочется. Кстати, он так и не узнал, кто такая Мария Сергеевна, менеджер по работе с пациентами, то бишь участниками опытов. Просто инстинктивно пошел в отказ, и все.
Может, надо было сразу сказать – «да, было»? Дважды, в пятьдесят восьмой и в тридцать восьмой? Может, это действительно какие-то опыты над людьми? А если они таким способом шизиков ищут, сказать: да вы что, какие путешествия во времени, пошутил, конечно. Опять же компенсацией соблазнили. А, черт их знает, что правильно, что нет…
«Ладно, пусть это опыты, – подумал он. – Но зачем ставить их в гипермаркете? Или они не знают, где я буду? И как быть с появлением в нашей реальности людей оттуда – Ковальчука, Ступина, Альтеншлоссера? Ну, Ступин тут же исчез, но Альтеншлоссер-то где-то шляется! А, черт, здесь-то я его найти не смогу…
Ладно, пусть это не опыты, – подумал он через минуту. – Скажем так: все это конкретные глюки. Включая пришельцев в нашу реальность, Марию Сергеевну и звонившего мужика. Да, звонок! Можно проверить…»
Он достал «самсунг» и посмотрел журнал звонков. Был входящий с незнакомого ему номера в указанное время. Дальнейшее следствие заходило в тупик – мобильник не находил оператора. Виктор чертыхнулся и нашел в меню «Выключить».
…Когда перекладывал один из пакетов обратно в правую руку, он внезапно почувствовал какое-то беспокоящее ощущение на коже тыльной стороны правой ладони – чуть-чуть саднило. Приблизил руку к глазам и увидел возле основания большого пальца короткую, не больше сантиметра, неглубокую, тонкую и прямую царапину, как от бритвы; кровь почти не показалась. Царапина была свежей, и Виктор точно знал, что до супермаркета ее не было, но когда и обо что он мог порезаться, вспомнить не мог, хотя прекрасно помнил весь свой маршрут возле прилавков. И вообще чем-то она была ему даже знакома, но когда и где он видел что-либо подобное, он тоже запамятовал.
Виктор уже давно перерыл интернет, но так ничего и не нашел, кроме попаданческой литературы, дюжины необъясненных случаев, до бесконечности перетираемых желтой прессой, шатких, а то и вовсе лженаучных гипотез. Более-менее здравым объяснением подобных вещей была истерия или помрачение сознания. Допустим, у человека наступит затмение ума, а через пару часов отходняк, вот он и думает, что перенесся на час вперед. Часть происшествий под это вполне подходила. Но в его случае никакого сдвига во времени в нашей реальности не было: когда вышел, тогда и зашел. Это же отсекало и версию с глюками в период помрачения.
Развивая эту теорию, Виктор даже предположил, что глюки могут развиваться где-то в подсознании, а потом их человек в один момент вроде как вспомнит, и все действие будет отмечено как бы задним числом. Объяснение казалось логичным и вроде даже устраивало. Однако было одно «но».
Если другие реальности – игра воображения, думал Виктор, то они должны быть такими, какими мы их можем себе представить. А то, во что он попадал, – почему-то иное: история идет не такими вариантами, которые мы привыкли себе представлять, даже в случае пресловутого «а если…»; люди действуют не совсем по такой логике, даже исторические лица. Они ведут себя не так, как нарисованные нами образы. И есть вещи, которые вообще кажутся нам нелогичными.
Ну хорошо, допустим, ему чего-то недоговаривали, или же он чего-то там не увидел. Но что можно утаить от человека в мире, который скроило его же воображение?
И наоборот, с точки зрения рукотворного мира живая реальность должна видеться лишенной логики. Положим, полвека назад у признанных гениев фантастики герой, сидя за столом, сосредоточенно  копирует чертеж двухфазной кислородной установки средней мощности. Но тогда наш реальный двадцать первый век, в котором тот же герой в той же ситуации небрежно  нажмет F5, чтобы скинуть файлы на флешку, будет с точки зрения этого рукотворного мира как раз нелогичен. Для жителя шестидесятых f5 – это пешка…
– Да! Ты уже взял билеты? Когда? Ну я перезвоню.
Мимо Виктора прошла девушка, судя по всему, с мобилой; с какой, Виктор не успел разглядеть, поскольку юное создание в черной короткой блестящей куртке и с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, закончив разговор, на ходу засунуло аппарат в сумочку.
«Надо будет местную симку взять. Да, версия третья, и последняя: оно есть и неизвестно ученым. Тогда я наверняка здесь неслучайно. Сто пудов, замануха с этой бабой и звонком, в точку перехода. Отсюда вопросы: кто, куда и зачем? Ковальчук из пятьдесят восьмого говорил, типа засылают в исключительных случаях – мир исправить. И что я должен здесь исправлять? И если это не Ковальчук? Да, с симкой: местной-то валюты, как и документов, опять нет. Вот уроды: посылают без денег, документов, рации, явки, логинов и паролей, вот как хочешь, так и крутись. Может, сдать хотят? Может, надо прямо в органы бежать – и добровольно? Не-э, на фиг, на фиг. В здешней Полпинке небось уже целые палаты попаданцев. Вместе с эльфами и вампирами на одних процедурах. Время, время, народ романы Ле Гуин читает в журнале «Техника – молодежи», Спилберга смотрит на VHS. Даже мобила недалеко ушла. Короче, Склифософский: сначала обстановочку изучим, а там… Но сначала обстановочку изучим».
Виктор осмотрелся вокруг: на крыше «китайской стены», где был магазин «Электроника», в просвете между кронами деревьев мелькнули буквы «…изм – это…».
«Коммунизм – это молодость мира, и его…» – понятно. Значит, советская власть… или недавно была, и буквы не успели убрать. Сзади тоже «китайская стена», и на углу Красноармейской и Крахмалева. Ориентировочно конец восьмидесятых или начало девяностых. Ну, история тут будет чуть другой, это ясно. Но пока не видно, чем другой. А может, тут только деталями отличается?»
Навстречу Виктору протопали двое пацанов в синих куртках нараспашку и красных фуфайках. У одного из них на груди красовался ленинский Мавзолей, как в детстве на настенной тарелке, с двумя надписями – «Ленин» и «Сталин», – у другого – по типу Че Гевары: большой профиль Сталина и надпись «Leader of Peoples, Man of the Masses».
«Неформалы. Типа РКСМ или что-то вроде… Ого!»
Он дошел до того места, когда за сварной железной оградкой за сквером начиналась чисто выметенная площадь под памятником. Собственно, памятник был ему знаком с детства: МиГ-17 на наклонной призме, чем-то похожей на обломок штыка и отделанной листами чуть посеревшего от выхлопных газов алюминия. Официально вроде как героям Великой Отечественной, но в народе этот экспонат под открытым небом тут же окрестили «Памятником погибшим во Вьетнаме». А может, и действительно в честь Вьетнама поставили или Кореи. В тот момент для Виктора это было все равно: на «китайке» над «Электроникой» ему во всей красе открылось: «СТАЛИНИЗМ – ЭТО МОДЕРНИЗАЦИЯ».
Виктор протер глаза. Может, «социализм»? Гуманный, демократический, что там при Горбачеве было? Нет. На фоне неба огромными прописными буквами было начертано: «СТАЛИНИЗМ».
«А смысл? – машинально подумал он. – Ну, понятно, пацаны прикалываются. Но тут явно же развилка где-то в восьмидесятые пошла, иначе «китайка» по-другому бы выглядела. Значит, Хрущев был, разоблачение культа было, «голоса из-за бугра» слушали, анекдоты травили, «дорогой и любимый» всем надоел… Откуда снова почва-то для этого взялась?»
Он помнил, что даже пресловутая Нина Андреева, защищая Сталина, в культ его все же не возносила и даже при этом добавляла типа что-то вроде: «Да, репрессии…»
Он подошел к «зебре», ожидая переключения на зеленый для пешеходов. Впереди него стояла та самая девушка с сиреневыми волосами.
Взвизгнули тормоза. Мимо них со свистом сошедшего с постамента МиГа пролетела и замерла сразу же за «зеброй», оставив на проезжей части черные полосы содранной резины, желто-оранжевая тачка, приплюснутая к асфальту и похожая на гоночный болид. Колеса были чуть ли не в две трети общей высоты и сверкали большими накладными дисками со звездой из пяти отверстий. Между плоским, нагнутым к асфальту капотом, в который были утоплены фары и который рос прямо из закатанного назад, словно лепешка скалкой, лобового стекла, и коротенькой, как у модницы, юбкой бампера виднелась неширокая щель переднего воздухозабора. К боковым воздухозаборникам, похожим на ряд акульих жаберных щелей, вела пластичная и экспрессивная, как скульптуры Шадра, выштамповка на боках. Задний стреловидный спойлер возле еще одной пары воздухозаборников – крышевых – довершал сходство с изделиями авиапрома. Единственно, чего не хватало, – это невидимости, как у бондовского «Астон Мартина» в «Умри, но не сейчас».
Шипя, подскочила вверх крыша вместе с дверями, и из откупоренного, как консервная банка, салона, как чертик из коробочки, выпрыгнули четверо крепких парней в куртках с короткой стрижкой. Было в этом что-то очень знакомое по недавней российской истории.
«Братки, что ли? Разборки у них тут намечены? Угораздило попасть в неудачное время…»
Один из «братков» подскочил к девушке с сиреневыми волосами, махнув по воздуху какой-то красной пластиковой карточкой:
– Извините, гражданка, вы не позволите глянуть на ваш мобилфон?
– Ой. А вы что, шпионов ловите? Он у меня в сумочке, сейчас включу, там батарея почти на нуле…
– Проходите, гражданин, не задерживайтесь, – обратился к Виктору второй парень.
Виктор вспомнил, что на светофоре для пешеходов и впрямь зеленый, и он уже выглядит как проявляющий любопытство, по мнению чуваков из убервагена, излишнее. Он шагнул на «зебру».
– Стойте, – раздался за его спиной тот же голос.
Виктор повернулся и поставил ногу обратно на тротуар.
– Чем могу быть полезен?
Каким-то чутьем Виктор догадался, что пацаны не из ОПГ. Может, милицейская опергруппа. Может, задержание производят. Попасть в свидетели или понятые ему, как человеку без паспорта, совершенно не хотелось, да и проявлений явного насилия и произвола также не усматривалось.
– Сигареты у вас не найдется? – спросил парень.
Вообще-то для улицы это фраза двусмысленная.
– Увы, – ответил Виктор, чуть разводя руками и стараясь находиться на дистанции.
– Извините.
– Все нормально, гражданка, – донеслось до слуха Виктора, – простите за беспокойство.
– Да что вы, все хорошо, – послышался голос сиреневой девушки. – А что случилось?
Но Виктор уже спешил по переходу.
«С мобилами шмонают. Они что тут, вообще запрещены?»

Глава 2
Пассажир с «Титаника»

Остановка называлась «Улица Крахмалева», и это укрепило Виктора в мысли, что мода на сталинизм, скорее всего, пошла здесь где-то не раньше восьмидесятых. Крахмалев для Брянщины был такой же харизматической фигурой, как князь Роман Старый. Первый секретарь обкома обеспечил горожан молоком, яйцами, тепличными овощами, асфальтовыми дорогами, домами, пусть скромнее сталинок из второй реальности, но столь же массовыми, одеждой и обувью местного производства, которую в столице порой принимали за эфэргэшную, и рядом других приятных мелочей, благодаря которым Брянск наконец забыл о следах послевоенной разрухи. Свердловчане, которых в это время обеспечили талонами, могли завидовать. Жаль, что хорошие люди уходят, а… Но мы отвлеклись.
На остановке были навес и теплый зимний павильончик для обогрева с киоском под ностальгическим названием «Союзпечать», где куковала продавщица из числа работающих пенсионерок, в синей почтовой форме. Один из стеллажей назывался «Электронные издания»; от вида слимов повеяло милым и домашним. Потертый, когда-то серебряный «Скиф» для нескучности негромко напевал «Регтайм на «Титанике». Пресняков-старший велик.
– Простите, а это сегодняшняя?
– Конечно! Вы же дату видите!
«Пятнадцатое сентября девяносто восьмого, вторник. Чего-то все время попадаю в ту же дату, что и в моей реальности. С точки зрения астрономии и календарей никак не объяснить. А вот если кто-то перебрасывает техническими средствами… Тогда разумно: тот же климат, время года, адекватная одежда, а то был бы в шортах среди сугробов. Через пару дней праздник, День города… ну да ладно».
– Спасибо…
Заголовок на первой полосе «Известий» гласил: «Когда начнется война в Европе?»
Не «Не допустим войны в Европе!», а «Когда начнется война в Европе?». То есть неизбежность войны признавалась официально. «Если завтра война, слепим пушку…» – нет, как-то не так пели. И тоже – «если», а не «когда»…
Виктор рассмотрел обложки остальных печатных изданий. На обложку «Огонька» на сей раз попали футболисты с заголовком «Эпоха Яшина возвращается», «Домашняя сеть» собиралась рассказывать о новой поисковой машине «Джульбарс», «Компьютер-инфо» анонсировал обзор мониторов. Зато на обложке «Молодой гвардии» красовался F-117A с красноречивым заголовком «НАТО идет на…» а «Политическая жизнь» вопрошала: «Жители общеевропейского дома – пассажиры «Титаника»?»
«Девяносто восьмой. В девяносто девятом НАТО бомбило Сербию. И тогда наши не вступились. А сейчас точно вступятся. Если сейчас СССР, советская власть и сталинизм – точно вступятся. Как в Первую мировую. Что будет…»
– Скоро вообще газеты читать перестанут, – проворчала старушка, – вон мои теперь даже погоду в домолинию смотреть лезут. Вообще нас скоро автоматами заменят. Пойду магнитные карты продавать. Там еще с людями.
– Ну, до этого еще далеко…
– Да какой далеко? Мы вот сами немолодые люди и не видим, как далеко прогресс зашел, а тут приходят, дом раз – и подключили. И все вот, как раньше от телевизора не оторвешь, теперь от терминала.
«Почему «терминала»? Ну ладно. Может, она раньше в АСУП работала. «Домолинк», домолиния… ох, уж эти вечные совпадения. Еще бы D-Link привязать. Если везде искать мистику…»
(Как раз в этот момент поздний состав «Самоцветов» выводил нетленную строку Александра Вулых про узников, сбежавших из страны теней, и такими голосами, будто певцы читали рассказ про вампиров.)
«Не надо втягиваться в разговор. Расколют. Вдруг тут стукач в каждом киоске. Поговорить ей хочется… «А вы что, шпионов ловите?» Почему та лиловая блондинко про шпионов? Потому что лиловая? Или? Картонка… Удостоверение КГБ? Кого ловили? Мобильник? Кто-то что-то ляпнул по мобиле – и засекли? Или… Или засекли «самсунг», как шпионскую рацию? Какие у них частотные диапазоны-то? Да по фиг какие, мотать надо».
На улице загудел мотором подъезжающий троллейбус. Виктор выскочил наружу из павильона, как бы спеша, чтобы смешаться с ожидающими пассажирами, но тут же остановился как вкопанный.
«А билет? А деньги за проезд?»
Подошедшая «шестерка» была похожа на те тролли, что ездили по Брянску в его реальности: сине-белый, с эмблемкой завода имени Урицкого на морде, только длинный, с гармошкой, как раньше «икарусы». Кондуктора или контролера внутри не замечалось.
«Проехать остановку? Нет… не будем рисковать. Будем считать, что мне нужна «десятка».
– Саш, чего мы мотор ждем? Поехали на этом, – раздался сзади женский голос.
– Да ну… Я что, не зарабатываю, что ли, – стоя до Никитина трястись? Сейчас наша подойдет…
«Надо срочно финансовый вопрос решать. Хорошо хоть жратвы два пакета набрал».
– Извините, вы не в курсе, за сколько в Брянске сейчас такие же достать можно? – Виктор показал свой «Ориент» стоявшему на остановке чуваку в новом черном кожаном полупальто стиля «Матрица всех поимела».
– Извините, вы не в курсе, за сколько в Брянске сейчас такие же достать можно? – Виктор показал свой «Ориент» стоявшему на остановке чуваку в новом черном кожаном полупальто «Матрица всех поимела».
Чувак приподнял фирменные очки от агента Смита и спокойно взглянул на импортный девайс.
– А таких вы в Брянске не достанете.
– Такой дефицит?
– Это же Китай, – безразлично констатировал матричный чувак, – их все время подводить придется. Разве что браслет титановый, и то не чистый титан, а сплав. Зачем такие брать, лучше возьмите наши. «Восток Инспектор» или, еще лучше, «Полет Резидент», те тоже титан, а не нержавейка. Жалеть не будете. Вы не на «двенадцатый», нет? Тогда всех благ. «Резидента» берите!
«М-да, вчерашняя хохма – это уже не хохма. Будем искать…»
Виктор уперся глазами в серый бетонный столб, на котором висело расписание маршрутов, изучая белевшие листки объявлений – как свидетельства деловой активности, не требовавшей паспорта и прописки. На павильоне, однако, не клеят, боятся. «Продаю», «Меняю»… в послебрежневских временах должна быть какая-нибудь неофициальная барахолка, спекулянты, не всех же извели, наконец, по знакомым… Стоп, а ведь есть же у него здесь знакомые. Пойдем по знакомым… только как это все объяснить? Типа старший брат? А если они ему самому позвонят? И вообще – если он сам себя тут встретит? Черт, черт, об этом и не подумал… В Бежицу, стало быть, пока не суемся. «Собрание правления кружка бонистов…» Бонисты, оказывается, и тут в Брянске есть… Евпатий Коловратьевич! Да ведь самое главное в инновационном менеджменте – это что? Идея. Где у них офис, у этих бонистов? Что-то знакомое…
Виктор вынул записную книжку, будто собираясь что-то записать, перелистал.
«А, вот же где я видел. Так это на площади Партизан дом, справа, если от проспекта Ленина смотреть, первый к Красноармейской. Видать, у кого-то на квартире собираются. Отлично. Можно и пешочком. Лишь бы кто-то был. Вечер, почему бы и не быть дома хозяевам?»
Он посмотрел на невостребованные в этом мире часы – вернее, сделал вид, что посмотрел на часы, будто решает, ехать или не ехать, – и пошел по тротуару вдоль забора городского кладбища, вдоль которого протянулись аккуратные павильоны цветочного мини-рынка, магазина ритуальных принадлежностей, районного похоронного агентства и художественной артели «Дань памяти» от промкооперации, предлагавшей памятники и ограды. Существование промкооперации в мире вероятного сталинизма показалось Виктору несколько неожиданным; впрочем, он тут же вспомнил, что при Сталине такая кооперация была, и артели всякие, а свели ее уже при Хрущеве. Попутно на глаза попался плакат о том, что администрация кладбища, в целях повышения качества и расширения ассортимента оказываемых услуг, введет в строй православную часовню для отпевания усопших. Идя навстречу пожеланием верующих граждан и прочее. Судя по тяжеловесному слогу, рекламой религии это не назовешь.
У завода «Кремний» асфальт сменился шестигранной плиткой – и Виктор тут же пожалел, что не перешел на другую сторону: со стен и забора на него уставились глаза видеокамер в прозрачных колпаках.
«Спокуха. Ничего особенного. У нас в каждом приличном магазине такие. Я обычный советский человек, иду к Полтиннику. Мало ли нас таких тут».
Полтинником был кинотеатр имени 50-летия ВЛКСМ, первый широкоформатный в городе и благополучно закрывшийся в годы реформ. Здесь же он существовал, и реклама обещала новую систему объемного звука и мягкие кресла. Афиша, недавно наклеенная на стенд из изящного кованого железа у остановки и еще шедшая пузырями, гласила: «От создателей «Бригады». Смотрите новый художественный фильм «Бригада-2» с Сергеем Бодровым в роли Юры Крутова. Зрителей ждет новая встреча с полюбившимися героями – комсомольцами из локомотивной бригады, ведущей трудные и опасные испытания новых электровозов для Байкало-Амурской магистрали. Труженикам стальных магистралей скидка 20 %».
Наверху, в качестве эпиграфа, красным по белому было написано: «В чем сила, брат? В правде!»
«Одни и те же слова – а как по-разному они звучат в разных эпохах, – подумал Виктор. – А впрочем, не все ли равно, мочить ли Бодрову бандюков или защищать новую машину перед начальством. Для многих в нашем мире первое сделать проще, чем второе…»
Вот торгового центра со стороны «Кремния» не было – вместо этого появился новый корпус завода, высокая угловатая призма, со стороны площади совершенно без окон, на месте которых красовалось масштабное мозаичное панно на тему древней истории города. Сталин на панно не присутствовал. Впрочем, несколькими минутами раньше Виктор заметил на заводской ограде плакат с означенной личностью: вождь народов глядел в глаза прохожим, наставив на них палец, и спрашивал: «А вы подали рацпредложение?» Когда увидел этот плакат, у него несколько отлегло от сердца: возможность обращаться с культовой фигурой с некоторыми вольностями значила, что религиозных фанатиков здесь можно меньше опасаться, чем в сорок восьмом, хотя дураки – они, конечно, везде встречаются. Кстати, на своей вывеске завод «Кремний» обзавелся титулами ГК РЭП и ГФПГ Электрон. О том, что такое ГК и ГФПГ, Виктор не имел ни малейшего понятия, не говоря уже о РЭП, который здесь был явно не этномузыкой.
На глаза ему постоянно попадались киоски для разных мелочей – одинаковые оранжево-белые, с непременным козырьком, чтобы на покупателя не капало в дождь, и похожие своими полуобтекаемыми очертаниями на поставленные набок продуктовые контейнеры для холодильника. Торчало их здесь не меньше, чем в нашей реальности, и Виктор сперва по привычке не обращал на них внимания, пока не просек, что это – автоматы. На небольшом черно-белом дисплее выбирали товар, который с жужжанием появлялся в окне выдачи. Платили той самой магнитной картой, о которой говорила бабушка из «Союзпечати»; та же карта шла и в телефонных ракушках, хотя там допускалось и мелочью.
К Полтиннику можно было делать некоторые выводы и о местном автопроме. Часть машин была советской шестидесятых-восьмидесятых. Из новых же в глаза Виктору бросилось прежде всего необычное обилие мини-вэнов-«буханок» с вагонной компоновкой и вазовской ладьей на кузове, что-то типа «Тойота Таун Эйс», только колеса побольше и подвеска повыше – видимо, чтобы можно было возить с дачи мешки с картошкой по проселочной дороге. Действительно, в большинстве таких мини-вэнов было четыре места и небольшое грузовое отделение. Некоторое однообразие моделей тачек с лихвой скрадывалось тюнингом, который здесь, похоже, расцвел пышным букетом и позволял передать в каждой машине характер владельца. И еще – на трети малолитражек красовалась надпись «Прокат».
Личных машин и маршруток было в разы меньше, чем в нашей реальности, зато один за одним сновали троллейбусы и однотипные с ними автобусы. Не было и характерного для наших родных девяностых западного подержанного автохлама, перепроданного в Россию по дешевке и вскоре украсившего ржавыми кузовами придорожные овраги, пока эти же кузова потихоньку не перетаскали в расплодившиеся пункты приема черных и цветных металлов, сплошь и рядом ворованных.
За Полтинником Красноармейская бурно реконструировалась в проспект: таксопарк и автохозяйства были снесены, частных избушек в краю не осталось, а вместо них до рынка и площади Партизан размахнулись заборы, за которыми высились подъемные краны и к небу тянулись остовы монолитного бетона. Но в этом гигантском преобразовании плоского мира в объемный не было того разнобоя, когда с особнячком псевдорусского стиля вырастает давящий куб торгового центра с площадями в аренду. Здесь, свободно откинувшись от проезжей части и тротуаров, закрывшись от них зелеными зонами и скверами с изящными фонтанчиками и детскими площадками, горделиво, словно львы среди африканской саванны, собирались возлечь многоэтажные жилые комплексы. Некоторые из них были закончены или уже приобрели окончательные формы; в них строго выдерживалось единство стиля, не вызывавшего, впрочем, однообразия и непохожего на то, что было принято в брежневское время. Казалось, архитекторы хотели выразить протест против надоевших им по предыдущим эпохам прямых линий и углов: везде, где не требовалось сочетать свободу замысла с диктатом рядом стоявших зданий другого времени и где фантазию архитектора не сдерживала жесткая необходимость следовать рациональным конструктивным формам, появлялась плавная кривая, придававшая зданию скульптурные черты.
То, что получилось, больше всего напоминало возврат к модерну, правда, без украшательства, без столь любимых в начале прошлого столетия изящных лепных рюшечек, которые на доме в двенадцать-шестнадцать этажей выглядели бы странно. С другой стороны, освобождение от оков типового проектирования не вылилось и в модернистские эксперименты, которыми любят пошалить в Западной Европе. Округления в основном касались углов стен, балконов, эркеров и лоджий; для разнообразия на фасадах встречались участки, выгнутые дугой наружу или внутрь, хотя до того, чтобы несколько изящных кривых полностью определяли облик здания, как в работах Оскара Нимейера, здесь не доходило. Наверное, потому что не каждый архитектор – Нимейер.
Три нижних этажа каждого гиганта являли собой стилобат с пешеходными дорожками и площадками для отдыха с клумбами и маленькими деревцами. Внутри этих стилобатов поселились административно-конторские учреждения, разные обслуживающие комплексы – от прачечных и столовых до детских яслей и садов, и в самом низу – магазины. В пристройках прятались заглубленные ниже уровня земли зимние бассейны и тренажерные залы. Узкими змеями под дома уходили тоннели подземных гаражей.
Послевоенные силикатные двухэтажки сиротливо жались островками, ожидая второй очереди сноса.
«Ну вот и дошли», – подумал Виктор.
Площадь Партизан между памятником и музеем тоже была перерыта и огорожена рабицей; сквозь нее было видно, что на этой части площади разбивают сквер, строят фонтаны и какие-то постаменты. «Реконструкцию площади под музей боевой техники под открытым небом ведет фирма «Звезда», – было написано на прикрученном к рабице чуть полинялом щите.
«Ага, значит, танки и пушки будут здесь, а не на Круглом озере. А кстати, плакатов-то здесь не так много. Ну, с рекламой ясно, а вот с этим – сталинским курсом, ум честь и совесть – как-то здесь негусто. Да и над «Электроникой» буквы неновые. Может, они тут уже того… отказались?»
Виктор прикрыл рукой глаза от налетевшего со стороны раскопанной площади пыльного вихря, и это почему-то его успокоило. Обычная брянская осень, подумалось ему. Скоро тут будут золотые деревья и запах сжигаемой листвы, от которого почему-то всегда тянет вновь пойти в институт и сесть за студенческую парту.
«Ладно, приступим к реализации безумного плана. Как там у Леонова в «Бегстве мистера Мак-Кинли»? С топором под мышкой проще сойти за сумасшедшего? Если не выгорит, под дурачка и закосим».

Глава 3
Привет из Туареда

Штаб-квартира бонистов действительно оказалась на чьей-то квартире, на четвертом этаже. Внизу на подъезде уже стояла дверь с домофоном, а возле нее непривычной новинкой – список жильцов. Такие вешали в подъездах хрущевок в конце шестидесятых, но потом – то ли влом народу было исправлять переехавших, то ли с целью вводить в заблуждение всякое жулье – но только к девяностым они исчезли. Воскресший из небытия список был уже не простой жестянкой, а щитком с окошками, за которыми ставилась распечатка на лазерном принтере. Кстати, в отдельном окошке была дата обновления данных.
Значит, Финозов Г. А. есть Григорий Аркадьевич. Виктор поднял руку, чтобы надавить холодную сталь нужной кнопки на щитке, покрытом серой молотковой эмалью, но на полпути замялся и вместо звонка почесал себя за ухом, как кота.
«Блин, как на конспиративную явку иду. Вдруг засада или провал… то есть наоборот, сначала провал, потом засада. К тому же свидетели… Наверняка запомнят, что я входил».
Он еще раз прокрутил в мозгу задуманную комбинацию. Из его реальности помнилось, что коллекционеры тусовались при одном из отделов Дома книги на Фокина, магазина на Станке Димитрова, и… дальше Виктор не помнил, ибо марки и значки собирал еще в пионерском возрасте, и это увлечение в серьезное не переросло. Тем более Виктор никогда не интересовался бонистами. Указанный в объявлении Финозов, возможно, был среди коллекционеров вообще не авторитетом, а каким-нибудь «общественником», взявшимся тянуть бумажную сторону дела, без которой нет коллекционерам каких-то льгот, а может быть, и самого объединения тут без бумажек не допустят. Чтобы видно было, что не какие-то подозрительные личности кучкуются, а имеют хобби, отвлекающее от алкоголизма и иных антиобщественных занятий…
Да без разницы, авторитет Финозов или бюрократ. Главное, не загреметь. Во второй и третьей реальности повезло – нарвался на умных и просекающих ситуацию и, самое главное, оказался нужен. И то в третьей до изобретения лазера все гадали – не дезинформатор ли засланный, а уж чтобы как в книжках, где попаданцем все восхищаются, удивляются, смотрят в рот и ловят каждое слово, – ну не бывает так. Все решают служебные интересы, а главное, личные, которые со служебными могут и не совпадать.
В нерешительности Виктор оглянулся. За толстой стеной дома было затишье, и лишь неподалеку, из-под арки, как из аэродинамической трубы, столбом сифонила пыль. Дворик, протянувшийся неширокой полосой между пятиэтажкой и каменным забором какого-то заведения, был какой-то не нашенский: ни тебе совковой полуразрухи и полузапустения, что царили в стороне от дорог, по которым начальство проезжает, ни наших родимых бытовых отходов – пакетов, пластиковых бутылок со стаканами и всякой прочей гадости, которую бухающим у подъезда обычно влом донести до мусорки. Все те же аккуратные скамеечки из планок на гнутой железной полосе, в палисаднике альпийская горка из булыжников – видать, при ремонте старой мостовой вывернули… Очень даже стильненько. И четыре бабушки у подъезда, из-за которых просто взять и уйти будет подозрительным. Точнее, не совсем у подъезда – из-за соседства с забором тротуар здесь шел прямо под окнами первого этажа, отведенного под магазины, а скамеечка стояла чуть в стороне, в тени деревьев между забором и тротуаром, но дверь оттуда просматривалась как сцена из зрительного зала.
Виктор вытащил из внутреннего кармана плаща записную книжку, словно сверяя адрес. Решаться надо.
– А мои шрифт побольше сделали, так все нормально. Я же раньше бухгалтером на Дормаше, так что к машинке приучиться? – донеслось от скамейки.
«Подрабатывает, наверное», – машинально отметил Виктор. Сквозь долетавший с угла гул машин из одной из форточек второго этажа донеслось шкворчание яичницы на сковородке, и обстановка показалась совсем уж какой-то домашней.
«Че я, Плейшнер, что ли?» – спросил себя Виктор и, повинуясь какому-то внезапному порыву, решительно надавил кнопку.
– Кто там? – донеслось из домофона через полминуты.
– Я по объявлению. К го… гражданину Финозову, насчет общества бонистов.
– Чичас, – вылетело из динамика, дверь щелкнула магнитом и чуть приоткрылась. Надо было идти.
В подъезде было чистенько, и стены выкрашены в тон гранитно-серым и светло-голубым: с одной стороны, дешево, а с другой – не первое попавшееся, а дизайнер явно постарался. О странности сочетания скромности и изыска думать было некогда: наверху щелкнул замок двери.
– Заходите. На кухню проходите, тут я в отпуске фотообои клею.
Финозов оказался человеком немного за пятьдесят, чуть полноватым и с залысиной на затылке, говорил хрипловатым баском и в воображаемый образ коллекционера не вписывался. Кухня, куда он привел Виктора, была вполне стандартна – бросались в глаза разве что название «Ока» на здоровенном двухкамерном серебристом холодильнике и «Сапфир» – на кухонном цветном тридцатисемисантиметровом телике, что висел на поворотном кронштейне над микроволновкой «Электроника» с ЖК-дисплеем.
– А мне не нравятся мужчины с татуировками, – истомленным нежными страстями голосом Маши Распутиной простонал с зеленоватого стенового кафеля прямоугольный ящик трехпрограммного «Апогея», – по-моему, если мужчина приукрашивает свое тело, он не уверен в себе, в своих возможностях, ну… овладевать нашими чувствами. Я за торжество природы.
– Спасибо, Алла Николаевна. А сейчас мы послушаем в вашем исполнении песню «Поезда» с вашего нового лазерного диска…
«Какая Алла? Это же Распутина!» – удивился Виктор, но Финозов уже прикрутил динамик.
На стене над столиком висел сувенирчик, подобный тем, которые были популярны в шестидесятых. Это был отрывной календарь с доской, где сверху в монолите из оргстекла на синем фоне выступал барельеф в виде старинной армянской церкви; внизу было выгравировано «Привет из Сталинира».
– Интересуетесь?
– Никогда такого не видел.
– А-а, это редкость. Это вот был там в командировке, как раз переименовывать хотели, даже сувениры выпустили, а тут бац – и объявили, что перегиб. Я как раз и успел ухватить. Вообще в Цхинвале бывать не доводилось?
– Нет… – растерянно протянул Виктор, догадываясь, что Сталиниром хотели назвать Цхинвал, – так, по телевизору.
– Я вам так скажу: много потеряли. Это же маленький Париж! Минеральные источники, форель в реках водится, а народ какой! Обязательно съездите отдохнуть. Да, вот стул, присаживайтесь, рассказывайте. Вы, так понимаю, человек новый, раньше я вас что-то не примечал. Хотя я тоже человек новый. На пенсии вот, избрали, надо же человеку какую-то общественную функцию нести.
«Что-то рановато для пенсии. Хотя черт его знает, когда в СССР сейчас отправляют. А почему я решил, что здесь СССР? Потому что «Союзпечать», наверное. И над райисполкомом точно красный флаг был. Неосторожно, неосторожно… Непростительный промах. Решил, что раз другая реальность – значит, СССР. Может, извиниться и уйти?»
– Да что за дело-то?
– Знаете, Григорий Аркадьевич… Я даже не знаю, с чего начать, потому постороннему человеку может показаться странным и невероятным. Сам я не коллекционер. Но есть у меня один знакомый, человек довольно странный, в смысле, чудаковатый, ну, бывает с людьми такое.
– Чаю хотите?
– Нет-нет, спасибо, я ненадолго. Так вот, как-то он рассказал, что у него есть такое немного сумасшедшее хобби: подделывать деньги несуществующих государств.
– Несуществующих государств?
– Именно не существующих. То есть как бы страсть у него есть такая рисовать такие вещи, но он не хочет закона нарушать, потому выдумывает какую-нибудь страну и рисует.
– Интересно… Ну, это, знаете, вполне может быть, вполне. Бывают разные люди вроде как с заскоком на разных хобби, мы вот тоже со своим. И где можно посмотреть на его работы?
– А знаете, он их никому не показывает. Сделает несколько, полюбуется, а потом уничтожает. Боится, что если узнают, то либо преступники захотят его в оборот взять, либо в милицию при каждой фальшивой купюре тягать будут.
– Ну это он зря, конечно. В милиции тоже ж не одни дураки сидят, хотя, конечно, иногда… Что, разве никогда дел не вешали на невиновных, чтоб закрыть? Я-то знаю. Но это ладно. И что, он так никому и не показывал?
– Так вот, как раз с этим и связано. Ему тут деньги срочно понадобились, вот он и попросил по знакомству узнать, не заинтересуется ли кто. Его работами в смысле. Вроде как курьез такой.
– Я так понимаю, вы их принесли?
– Да. Знаете, это у него вот такая фантазия, чтобы вроде как старинные российские, но и вроде как современные… в общем, вы же специалист, вы лучше разберетесь.
Виктор выудил из бумажника три серо-зеленые купюры с Красноярской ГЭС и одну сине-сиреневую с Биржей – все, что осталось после гипермаркета.
– Ишь ты! – удивился Финозов, разглядывая узоры. – Это ж прямо как настоящие. Надо ж, какая у человека фантазия… В прошлом году делал?
– Да я не знаю, он попросил просто…
– Ну вон же написано – девяносто седьмой. Это ж, знаете, произведение искусства. Погодьте-ка…
Он вынул из кухонного шкафчика старую лупу с черной пластмассовой складной ручкой и всмотрелся.
– Не может быть!
– Это насчет орла? Ну не наш же герб ему лепить, мало кто как подумает.
– Да я не об этом. Видите вот эту фольгу? Это он сам сумел сделать?
«Да, – подумал Виктор, – идиотская была затея загнать коллекционерам дензнаки из другой реальности. И что дальше?»
– Товарищ, я в этих делах совсем не разбираюсь. Если бы он наши деньги делал или валюту, я бы просто пошел – и заявил куда следует. А может, действительно надо заявить?
– Слушайте, ну вы прямо как… вот будто в девяносто восьмой из тридцать восьмого…
«Кстати, да».
– Предметом преступления по статье восемьдесят семь-прим, то есть выпуск в обращение любых денежных знаков, отличающихся от официальной денежной единицы, находящейся в денежном обращении Российской Федерации, могут быть дензнаки, которые, во-первых, выпускаются должностными лицами, а во-вторых, предназначаются для обращения, обмена на товары по номиналу, а не предлагаются к продаже частным порядком в качестве вещи, а именно: сувенирного изделия кустарно-художественного промысла. Это я, как ветеран правоохранительных органов, вам точно скажу. Кстати, меня за это и избрали, что документы правильно оформлять, ну и знакомства всякие…
«Все. Задница. По полной. Сейчас раскрутит».
– Ну, если такой искушенный юрист, как вы, считает… просто успокоили. А то, знаете, все сомнение было, необычно уж как-то.
– Ну чего необычно? Необычность еще не улика, это по молодости все спешат выдвигать версии, а не доказательства искать. Вы только подумайте: какой соблазн у человека своему таланту криминальное применение найти! А он не стал этого делать. Потому как если бы он хоть одну фальшивую купюру тиснул, он бы моего адреса вам не дал да и с вами не связывался. И жизнь поломать человеку недоверием, особенно недоверием государства, проще простого. Ну так вы ищете, кто бы их мог как сувениры купить?
– Он ищет.
– Ну, вы по доброте решили помочь. А еще у него есть такие?
– Нет, говорит, он это, как его, вроде пресс-формы, чем штампуют…
– Клише?
– Да, клише уничтожено. Вот это все.
Финозов внимательно взглянул в глаза Виктора.
– А знаете, мне почему-то хочется в вашу странную историю верить. Та же хренотень была в Японии в пятьдесят четвертом. Случились тогда массовые беспорядки, ну, полиция ихняя облавы устраивала, и взяли они, между прочим, гражданина со странным паспортом – паспортом государства Туаред. Государства нет, а паспорт есть. И главное, подделывать-то такой незачем.
– Ага, я тоже читал.
– Тоже самиздат?
– Может, самиздат, может, Флибуста. Не помню уже. И чего с ним потом стало?
– Вот этого я не помню. Слушайте, чего мы с вами будем сейчас кого-то искать, давайте я эти сувениры и возьму за триста рублей.
«Это ловушка? Надо не соглашаться. Уйти под благовидным предлогом».
– Спасибо, Григорий Аркадьевич. Я подумаю и как-нибудь зайду.
– Отчего ж «как-нибудь»? «Как-нибудь» и денег может не оказаться.
– Ну, он мне давал еще адреса тут… На всякий случай зайти, подумать.
– К Ругоеву, что ли? Да ну, не смешите. Зубы заговорит, и меньше выручите. Ну хоть у кого спросите.
– Ну, необязательно же мне там сразу и соглашаться. Поговорим, посмотрим.
– Да пожалуйста… И к Медиянцу только ноги собьете на Ковшовку топать. Что ж, говорят, он такого не приобретает, ну вот сами убедитесь.
– Ну, для успокоения.
– Для успокоения… А давайте так: я беру у вас все эти сувениры за пятьсот. Это ж два минимума первой группы, приличная месячная, на что еще ваш приятель рассчитывает-то? Мы не барыги, не спекулянты, мы коллекционеры. Вот меня чего зажгло, что мало ли, ваш этот друг возьмет и плоды своего труда… а ведь это – произведение! Это ж какой Левша… сохранить для людей хочу, а не то чтобы.
«А ведь он, пожалуй, так и не отпустит, пока не продашь. И что делать?»
– А слушайте, действительно, чего я, нанялся, что ли, ему произведения загонять? Если мало покажется, пусть другой раз сам и бегает. Я вон спешу, – и Виктор показал пакеты с продуктами.
…Григорий Аркадьевич отсчитал деньги знакомыми советскими купюрами по десять и двадцать пять, только пару раз попался зеленый полтишок с Лениным на водяном знаке. Союз существовал, как и доверие к «деревянным», иначе при такой сумме наверняка у хозяина дома скопились бы сотенки.
– Чаю?
– Ой, нет, вы извините, конечно…
– Да ладно. А приятель как-нибудь пусть сам заходит. Передайте, замечательная работа…
На лестничной клетке Виктор протопал пару пролетов и плавно утишил шаг, прислушиваясь, не щелкнет ли внизу дверь. Вверх бежать было бесполезно – в этом подъезде люк на чердак был замурован и лестница срезана. Виктор подошел к окну на площадке, с новой, коричневой деревянной рамой, обработанной чем-то вроде акватекса, приоткрыл фрамугу и глянул вниз. В лицо тут же дунул поток воздуха, как из опущенного стекла автомобиля, засвистел в ушах; возле подъезда никто не ожидал, кроме бабушек. Стараясь не хлопать, Виктор закрыл фрамугу и рванул по лестнице вниз.
На переходе через Красноармейскую светофорный человечек дрыгал зелеными ножками; Виктор поспешил перебраться. В ушах стучало. Он оглянулся: преследователей вроде было не заметно.
С ближайшей остановки у кинотеатра «Родина» в его бытность можно было рвануть до Бежицы, на Горбатова, с поворотом у драмтеатра, или на Брянск-первый, если спуститься от первой школы за баней, пустой остов которой в нашей реальности был для пристойности картины задрапирован зеленой сеткой. Можно было и до Кургана, и на Радицу – путем, обратным тому, что шли они с Краснокаменной в тридцать восьмом. Лучше всего было проскочить на Бежицу: там проще всего затеряться. Возможность столкнуться с самим собой Виктора уже не так волновала. Он чувствовал, что его гонит инстинкт, проснувшееся чутье, то самое, что в его советском прошлом было так развито у профессиональных воров и успешных карьеристов, иными словами – людей, первыми ставших на ноги в новой экономической системе.
Кинотеатр «Родина» здесь так и оставался «Родиной», и вокруг него на удивление мало что изменилось – почта на месте, парикмахерская тоже, и даже овощной в подвальчике, как в студенческие годы, с выкрашенным белой краской и перепачканным землей транспортером, подававшим картошку из бункера на весы, откуда продавец поворотом рычага сбрасывал ее прямо в кошелки. Все это давно уже в прошлом, сейчас фасуют в пакеты, и здесь, наверное, тоже…

Глава 4
Разорванная петля

Подошла маршрутка: как и в своей реальности, Виктор не обратил внимания на номер, увидев на табличке надпись «Дружба»; только здесь таблички были большие и висели в больших проемах над лобовым стеклом, как в старых автобусах.
– Граждане вошедшие пассажиры, просьба приготовить рубль за проезд! – четким голосом дикторши возвестил автоответчик. Возле водителя торчал небольшой ящик кассы с прорезью, куда надо было кидать деньги на черную резиновую гусеницу, что ползла под немного потертой крышкой из прозрачного полистирола, пока пассажиры отрывали билеты.
– Простите, десять рублей никто не разменяет? – обратился Виктор.
– Да это всегда пожалуйста!
«Боже, сколько тут у народа мелочи. Так и у нас когда-то было, а сейчас с какого бодуна она исчезла? Если на вопрос «А вы не найдете девяносто копеек мелочью?» ответить «Нет», у наших продавщиц такая реакция, будто им сделали непристойное предложение в циничной форме».
Кинув заветный рубль и оторвав черный (т. е. отпечатанный черным) билетик, Виктор плюхнулся в самолетное кресло, обтянутое бежевым полиэстеровым чехлом, с кнопкой сигнала остановки на подлокотнике. Квадратный салон с мягкой отделкой цвета кофе с молоком был полупустым. Окна были закрыты, сверху дул воздух из кондишена, а спереди и сзади мурлыкали шоколадные нашлепки колонок. Рядом с Виктором ближнее к выходу кресло заняла светлая шатенка старшего комсомольского возраста, с чуть пухловатыми губами и фигурой, отличавшейся от пропорций западных фотомоделек того времени в несколько лучшую сторону: в ее стан и упругие бедра в объятиях темно-синего шелкового крепа под раскрытыми, как створки раковины, полами незастегнутой блестящей куртки была добавлена та самая капля пышности, что встречается у античных статуй и побуждает стремление заронить семя в глубь почвы.
– Канал «Маяк-Авто» продолжает квадровещание программой «Жизнь на колесах». Для пассажиров городского транспорта прозвучат песни в исполнении Наталии Рудиной и Аллы Перфиловой…
Кто такие Рудина и Перфилова, Виктор не помнил, хотя голоса показались подозрительно знакомыми. Да и не до них было.
«Глупо, черт, как глупо все получилось… Не надо было этого приятеля придумывать. Сказать – просто нашел… Ага, а тогда подумает, что украл. Что теперь? Вот верно же, что жадность фраера погубит…»
Рядом раздалась будильниковая трель. Теплородная шатенка вынула из сумочки мобилу – оранжевую, с выдвижным вниз, как шея жирафа, микрофоном.
– Да. Я уже на моторе еду. Все.
«А, вот что такое мотор. А в семидесятые так такси звали».
За Курганом маршрутка тормознула; Виктор заметил, что останавливают их не на остановках, как теперь, а где попало, лишь бы по пути. Заскочила парочка студентов из «педа» – пединститута, переселившегося сюда в семидесятых. У чувихи на боку висел диск CD-плеера.
Может, я зря тут как на измене, подумал Виктор. Может, я зря себя накручиваю. Может, этот Финозов просто хочет иметь уникальную вещь, чтобы стать авторитетом. На хорошую коллекцию можно годы ухлопать, и все равно круче местных корифанов не станешь, а тут бац – ни у кого этого нет. Статус? Человеку нормальному мало просто иметь , ему надо еще и быть  кем-то. Финозов раньше был : звание, выслуга, награды какие, а теперь он кто? Вот и заводит себе другую реальность и начинает в ней устраиваться: сначала востребован, как писарчук со связями, но это ж мало, тут другое ценится… И вот приходит с улицы человек с раритетом, и какая разница, кто он, этот человек-то: есть раритет, есть некая загадочная история о происхождении редкости, и она всех устроит. Почему бы не такой вариант? Ну да, а принципы? А что принципы? Поглядывать на эту шатенку сейчас – это тоже не принципы… Все мы люди, почему Финозов будет исключением?
На повороте на Бежицкой за тонированным стеклом мелькнула в дымке панорама дремавшего в речной долине его родного района с заводскими трубами БМЗ; эта с детства знакомая картина задела какой-то рычажок в его душе, перед его умственным взором словно мелькнула вспышка, и жаркая волна накатила снизу, перехватив горло неизвестно откуда взявшимся комком.
«Родители! Родители на выезде! Они даже и не поймут, все равно признают… зов крови же! Узнать, что здесь делать, как устроиться, как паспорт получить, а уж тогда… Я и заработаю и помогать буду, старший сын вроде… а как же я тогда с самим собой полажу? Что-нибудь вместе придумаем. Какой-нибудь родственник буду. Двоюродный…»
– У Пролетарского остановите! Вот здесь!
На Пролетарском сквере Виктор не увидел круглосуточного магазина у остановки, но зато по скверу были разбросаны несколько киосков в виде резных избушек, а на бетонной площадке, где обычно останавливался зооцирк, красовалась на низком бетонном постаменте огромная черная «Лебедянка», символ послевоенного возрождения Бежицы.
«Жалко, что не «Пятилетка»… Ладно, потом, потом будем смотреть. Потом будет много времени».
Цель была совсем рядом – серый брусок хрущевской силикатной пятиэтажки с длинной стеклянной лентой витрин магазина «Силуэт» на первом этаже; только с торца выросла какая-то чужеродная железная будка, выкрашенная ярким кровельным суриком, – вроде автометеостанции. Знакомый подъезд, и все так же скрипят за спиной детские качели, будто занесенные сегодняшним ветром-хулиганом из школьной поры, когда здешних пацанов считали «за Кордоном». Дверь подъезда открылась: какой-то мужик выносил синее пластиковое ведро в мусорку. Виктор не стал ждать и тут же проскочил на лестницу.
Вот дверь, стальная с деревянными реечками для красоты – такая же. Такая же! Сам вызывал ставить в девяностых! Кнопка – такая же! Где-то в глубине послышался знакомый гонг. Колокола… Да, как же он совсем забыл-то – там, внизу, была ступенька! Пацанами собирались, Одуван на гитаре бренчал ту самую, Геннадия Старкова, про колокола! Свет в глазке… они дома, открывают! Что сказать? «Я вернулся…»
– Еремины? Так их здесь нет. Они же переехали.
Небольшая старушка в накинутом на плечи сером вязаном платке из козьего пуха держала в руках деревянную ложку и глядела на Виктора удивленно-добродушными глазами из-под узких, современного фасона очков в тонкой черной оправе. Из квартиры доносился запах горячего яблочного варенья.
– Простите… А вы не помните куда? Я из родственников, мне тут адрес этот дали…
– А это давно уже, лет десять. Вот как сын у них в Коломне женился, они квартиру обменяли и к молодым съехали. Множественный обмен еще был, а в эту квартиру мы вселились. И вот как переезжали, не видели их с тех пор никогда, не бывают они в Брянске. Если бы заявлялись, я бы вам могла сказать, а так… А вот вы на заводе узнайте, может, там кто из знакомых работает, вдруг подскажут.
– Да, точно. Спасибо вам! Всего доброго!
– И вам тоже! Может, зайдете чайку попить с дороги? Я варенье варю, яблочки осенние, попробуете, похвалите… Из своего сада.
– Спасибо огромное, мне бежать надо, может, действительно у кого из знакомых узнаю!
Магнит двери подъезда щелкнул за спиной. Впереди разверзалось пространство, в котором можно было бежать по любому направлению, не опасаясь описанных фантастами парадоксов. Законы теории вероятности надежно защищали Виктора от встречи с двойником. Правда, Сталин в третьей реальности нашел родителей Виктора, но вмешиваться не стал.
«А ведь искал только родителей по матери. Помешались они всем миром в этом тридцать восьмом на пятом пункте…»
Виктор машинально перешел через улицу в направлении Орловской, где уже не было его квартиры, но на углу Брянской Пролетарской дивизии спохватился и повернул налево, к остановке. Мемориальная доска в честь Брянской Пролетарской была на месте. Ну да, здесь война была, и дед погиб при форсировании Десны, поэтому родители встретились и поженились здесь, и так далее. Но кто же исправил ее, эту историю, когда и зачем…
Для успокоения он гнал себя вперед. Сзади загудела зеленая «тройка» с гармошкой, он прибавил ходу и вбросил себя на остановке в задние двери, то есть в четвертые от головы.
– Садитесь, отец!
Чувачок-меломан с плеером «Весна» и в синей кепочке уступил Виктору кресло. Виктор замялся:
– Спасибо… Да я постою.
– Да садитесь, садитесь, мне сходить скоро, а вы с пакетами, неудобно же.
– Спасибо. Удачи вам.
– Спасибо… – Парень смущенно улыбнулся и стал в проходе, держась за свисавшую с поручня, как в трамваях, петлю. Судя по звукам, долетавшим из наушников, он кайфовал от старого доброго «Don’t Worry, Be Happy» («Не парься, расслабься»).
«Воспитанная нынче молодежь пошла», – машинально подумал Виктор и вспомнил, как они сами двадцать лет назад шокировали москвичей, уступая старшим места в метро. Кстати, если судить по видневшимся наушникам на головах пассажиров, нынче пошедшая молодежь массово запала на CD-плейеры.
Решив внять настойчивому совету оцифрованного Бобби Макферрина-младшего, теперь Виктор больше обращал внимания на то, что произошло с городом. Напротив Московского микрорайона, до Пушки, вечное болото с гнилой водой между старой и новой дорогой к мосту было засыпано, и на этом месте был разбит сквер, где среди зеленых молодых елочек, к удовольствию детей, шумел фонтан и возвышалась пластиковая фантазия из горок, лесенок, каруселей и каких-то еще аттракционов, которых он не успел разглядеть. Рядом с Первомайским мостом возводили опоры нового, третьего по счету. Запустения здесь не чувствовалось, наоборот, царили обустроенность и порядок, как в юбилейном восемьдесят пятом, когда праздновали тысячелетие города, и это начало успокаивать Виктора.
«Значит, я могу себя поздравить, – подумал он, – в этой реальности мы, то есть другой я, сошлись с Ларисой. Боже, что это была за страсть! Какой мы были парой! Рядом с ней ты был просто другим человеком – сильнее, умнее, благороднее… какое это было счастье! Готов был всю жизнь носить ее на руках… И на работе неплохо было, перевелся в приличное КБ, куда в основном местные устраивались… Ну, вообще-то и здесь, в Брянске, завод оказался не хуже. Просто ей надо было выбрать из нас двоих, и она выбрала тогда не меня, но это не конец жизни, у меня потом и семья сложилась, и дети появились… а здесь я, то есть другой я, все-таки с ней, и это прекрасно, пусть они будут счастливы… а ведь тогда ты тоже думал «пусть они будут счастливы», точнее – «пусть она будет счастлива» и «не буду мешать». Не буду мешать. В конце концов, второй я мне немного родственник…»
Тут до Виктора дошло, что за проезд он так и не заплатил. «А кондукторов-то тут нет, наверное», – решил он, вспомнив о кассе в маршрутке.
– Простите, тут куда передают – вперед или назад? – обратился он к сидящей слева у окна женщине, которой можно было бы дать где-то от сорока до восьмидесяти, надеясь узнать заодно, и сколько билет стоит.
– Гражданин! – возмущенно отпарировала дама. – Степенный, культурный человек, а…
– Простите, о чем вы? Я за проезд передать.
– А как будто вы не знаете, что троллейбус давно бесплатный! Вы же не на Луне живете!
– Понимаете, я долго был в командировке. Помогал братскому народу… одному.
– А! Ну уж вы тогда простите.
– Да ничего. Хорошо резидентам иностранных разведок – их готовят, а тут только удивляешься – как все изменилось!
– И не говорите. Вот вы же, наверное, слышали – интуристов в космос будут возить, чтобы в стране валюта была?
– А вот насчет этого, кстати, что-то было. Точно. Только насчет троллейбуса – раньше, например, считали, что бесплатным нельзя сделать, потому что тогда троллейбусов на линии не будет.
– Ага, сейчас попробуй «не будет». Компьютеры! Вы представляете – за каждым троллейбусом следят из космоса! Вот мы с вами едем, а за нами спутник следит. Смотрят, по расписанию идет или нет. Все это – чтобы не было дефицита личных машин. Вы же видели, что у них там  творится? Это же ужас! Никакой экологии, смог, шум…
– Пробки…
– Вот-вот. У них там на улице дерево не растет, только толпа, как стадо, туда-сюда, туда-сюда… Как они там с ума все не сходят?
– Привыкают, – вздохнул Виктор.
Дама понизила голос и придвинулась к Виктору:
– Вот вы мне, пожалуйста, только честно скажите – там  жить можно? Или как?
– Ну… я в общем-то не выбирал… Человек к разным условиям может привыкнуть.
– Да. Значит, правильно у нас теперь все показывают. Что у них там в магазине сорок марок холодильников на выбор, а с пробками ничего сделать не могут. Куда ихний народ только смотрит?
– Это очень тонкий вопрос… тем более что я-то, собственно, по компьютерным технологиям.
– Очень хорошо. Может быть, компьютеры и помогут им разобраться со своими.
«Надо сматываться. А то в разговоре по незнанию что-нибудь ляпнешь».

Глава 5
«Коннект» с Википедией

– Остановка «Телерадиотовары»! Пассажиров просят заранее подготовиться к выходу! – объявил автоинформатор голосом дикторши брянского радио.
Местность у остановки он не совсем узнал. Район этот в народе звали Макаронка – в честь макаронной фабрики, что появилась здесь к радости местного населения в полуголодные послевоенные годы, а по пришествии макаронного изобилия на советские прилавки была сослана в менее стеснительные условия Фокинской промзоны; название же остановка получила по магазину за квартал отсюда, к которому когда-то заворачивали троллейбусы. Здесь тоже вовсю шла стройка: зеленые довоенные деревянные домики по Дуки были уже снесены (хотя и в реальности Виктора их начали сносить), а на первом этаже новенькой девятиэтажки, прямо возле остановки, красовалась вывеска: «Промкооператив «Коннект». Инновации в информации».
Душа Виктора Сергеевича перевела эту вывеску как «Не проходите мимо». Душа желала увидеть милые сердцу стеллажи с мониторами, системными блоками, клавиатурами и мышами, с материнскими платами и харддрайвами (хотя бы айдишными), а также разные там видюхи, сетевухи, зеленые планки оперативки, похожие на расчески, модемы, хабы и прочая. Душа залихватски свистнула и понесла ноги Виктора Сергеевича прямо к стеклянной двери заведения.
Но у самой двери Виктора Сергеевича остановил Голос Разума.
«И что ты там собрался увидеть? – вопрошал его Голос. – Пыльные ДВК, у которых надо было трясти пятидюймовый дисковод, чтобы заработало? Разве ты не знаешь, что настоящий прогресс в вычислительной технике у нас начался с момента, когда в нашу страну хлынули импортные персоналки? Разве ты не знаешь, что советские заводы никогда не могли слепить ничего подобного? Разве ты не знаешь, что СССР отстал по компьютерам навсегда? Разве ты не знаешь, кому мы обязаны интернетом?»
В раздумье Виктор взглянул на часы, затем на расписание работы. Заведение должно было быть уже десять минут как закрыто, хоть таблички и не висело. Но последнее необязательно.
«Ну вот, вопрос решен естественным путем…»
– Гражданин, вы проходите или как?
Виктор пробормотал «Извините…» – и машинально вошел внутрь. Дверь не была заперта.
Холодок из кондиционера и легкое расслабляющее щебетание Амаи Сейкацу, объемно порхающее по офису, показались чем-то привычным и естественным. В остальном же магазин был совершенно не похож на компьютерный.
Прежде всего, в нем почти не было витрин. Вместо этого в торговом зале была куча цветов, среди которых уютно размещались столики с каталогами и мебельные комплексы. Висящие на стенке круглые кварцевые часы показывали время на час позже.
«О как! Смещение времени началось! А раньше вроде не было… Стоп. Это же просто у них нет перехода на летнее время! Во второй реальности я был по зимнему, а в третьей… в третьей тоже мог быть переход на летнее, его же еще Временное правительство вводило. Да мало ли как там они стрелки крутили».
– Сюда проходите, пожалуйста! – позвала Виктора к офисному столу девушка, совсем еще молодая – лет ей, наверное, было двадцать или почти двадцать, – осветленная шатенка, курносая, с озорным хвостом волос на затылке, который подчеркивал ее юный возраст. Макияжа на ней почти не было, а в одежде не чувствовалось дресс-кода, ставшего идиотским обыкновением реальности Виктора. Вязаный по «Сабрине» жакет из подернутой дымкой осеннего утра синельной пряжи с небольшим воротом мягко и ненавязчиво подчеркивал округлую выпуклость бюста; явная скромность и тайный вызов попеременно заигрывали со взглядом посетителя. Традиционного бейджа тоже не было – да и в этом случае было бы неясно, как его приколоть.
– Меня зовут Виктория Константиновна Имашева, а в общалках у меня имя Викки. Пожалуйста, присаживайтесь, чтобы я помогла вам выбрать.
– Да нет, спасибо, я пока хотел бы посмотреть.
– Смотрят у нас здесь.
Виктор обратил внимание, что на столе стоят два обтекаемых бело-голубых яйца-монитора, по внешнему виду напоминавших первые iMac’и; один к девушке, другой – к покупателю. Он присел на темное офисное кресло из гнутых трубок; со стороны Викки повеяло приятным незнакомым нежным цветочно-фруктовым ароматом духов с нотами зеленой розы, ландыша, сирени и тибетского мускуса.
– Вы для дома берете или организации?
– Для дома. Если, конечно, для дома их продают.
Викки смущенно улыбнулась и потеребила электронные часики-брелок в стиле техно, придававшие свитеру расчетную стрелу прогиба между чашечками.
– Шутите. Конечно, для дома продают. А крупные предприятия или организации обычно заказывают выезд специалистов на место для анализа и постановки задачи, чтобы составить ТЗ. У вас уже есть компьютерная техника, или вы впервые берете?
– Нет, у меня компа еще нет, вот хожу, присматриваюсь.
– Здесь мы выберем решение согласно вашему интерьеру. Консультант съездит с вами на квартиру и посоветует, как лучше вписать оборудование в вашу обстановку.
«Хм, тут, наверное, компы элитная вещь и их обычно с мебелью заказывают…»
– А просто компа у вас нельзя купить? Чтобы на письменный стол поставить?
– Ну, во-первых, как вы знаете, мир окружающих вещей определяет наше здоровье, а так называемые компьютерные столики за рубежом вносят в дом диссонанс, превращают его в контору. Поэтому мы предлагаем разные решения.
С экрана второго монитора исчезла заставка с водопадом, и вместо нее показались фотки.
– Это «Интеллект». Шкаф, который после работы вы можете закрыть и откатить в угол. На полках можете разместить диски и книги. «Компакт» – часть мебельной стенки. Вот так откидывается крышка и превращается в компьютерный стол…
«В принципе такое и у нас есть. Только магазинам выгоднее торговать обычными столиками. Меньше геморроя».
– Для маленьких комнат – «Ботаник». Рабочее пространство под кроватью, кровать на втором уровне. В студенческих общежитиях обычно такие.
– А попроще чего-нибудь, подешевле?
– Ну… стоимость же зависит от подключения. У вас какое дома подключение?
– Подключение?
– Ну да. Если у вас стоит еще «Домолиния-1», то вам есть смысл брать комплекс четвертого класса с текстовым монитором двадцать три сантиметра, если «Домолиния-2» – графическим тридцать семь, и так далее.
– Так у меня еще нет подключения.
– А как вы собираетесь работать?
– Ну, как… включить и работать.
– А как же… где же программы будут?
– Ну как где? В оперативке… на жестком диске будут.
– Это вроде персоналки?
– Ну да.
Викки опять улыбнулась. На этот раз – снисходительно.
– Эпоха персоналок прошла, – произнесла она тоном учительницы младших классов. – Это тупиковое направление, которое фирма «Эпл» выдавала за главный путь развития, чтобы обойти конкурентов. Если вы покупаете персоналку, вам надо покупать систему и пользовательские программы, драйверы, настраивать прерывания, надо хранить свои данные, делать резервные копии, одним словом, брать на себя всякий геморрой. И общаться и смотреть сетевые ресурсы вы все равно не можете, пока не подключитесь в сеть…
– Простите, Вика, а вы случайно не брянский «пед» кончали?
– Еще не кончила. Я на четвертом, а вечером здесь подрабатываю. На преподавателя информатики учусь. А как вы догадались?
«Ясно. Википедия».
– Интуиция. Можно продолжать, я слушаю.
– Так, на чем мы… А при подключении к домолинии у вас сразу все – и программы, и новости, и погода, и разные ресурсы, и распечатать все, что надо, вы можете. И никаких вирусов! Вы же знаете, там, на Западе, попытки создать эффективный сетевой компьютер не удались из-за противодействия фирм «Интел» и «Майкрософт»…
– Неужели? – невольно отреагировал изумленный Виктор, который всегда считал, что здесь сыграли роль и определенные технические трудности.
– Конечно! Только в условиях нашей плановой экономики удалось реализовать комплексный подход. Вы подключаете терминальную станцию к домовой сети – в зависимости от поколения сети это может быть от простого текстового терминала на восемьдесят символов в строке до так называемых тонких клиентов с графическими терминалами. За рубежом такое находит применение в банках, где важны надежность и защита информации. Ну и потом, вам надо будет на бумаге что-то распечатать – как вы это сделаете без сети?
– А что, принтеры дефицит?
– Ну, их же частным лицам вообще не продают.
– А, ну да. Как и ксероксы, верно?
– Конечно. Поэтому посылаете в пункт печати и получаете там бумажную копию не на каком-то матричном, а на лазерном. Прямо как в типографии.
«Ладно. В конце концов, если задаться целью не дать каждому свободно печатать… но зачем тогда развивать сети? Они же в электронном виде будут пересылать».
– …А вот в варианте стола со стеклянной крышкой удобно набирать текст, держа рядом разные бумаги. Это удачная альтернатива копихолдерам…
– Понятно. Но я только сегодня приехал в ваш город и вряд ли скоро успею подключиться. Что бы вы могли посоветовать?
– Если часто ездите, можно «Кристалл-98». Но он дорогой, тянет где-то на десять минималок первой.
«Прилично…» – подумал Виктор, уже прикинув, что «минималка первой» – это где-то в местных под двести пятьдесят.
– А взглянуть можно? Может, накопить, и?..
– Пожалуйста.
Перед Виктором появился маленький субноут, чуть поуже современных нетбуков, только потолще, сантиметра три с половиной. Был он алюминиевым, пепельно-серым, под титан, и этим чем-то напоминал большой портсигар, на крышке которого виднелась рубиново-красная звезда в золотистом венке. Виктор ждал, что Викки засыплет его цифрами технических данных, но она просто открыла крышку, под которой оказалась миниатюрная, но достаточно удобная клава, длинный экранчик дюймов шесть или семь и кнопочка джойстиковой мыши. Викки надавила на кнопку, и по экранчику сначала побежали символы загрузочного эхо, затем он погас, на четверть минуты высветил логотип с буквами УНАС-97, который сменился круглыми часиками, а потом рабочим столом привычного вида, без наворотов, с фоном цвета морской волны и иконками «Документы», «Лексикон под УНАС», АБАК-98, «Ариадна 2.1» и прочими знакомыми и не очень.
– Видите, практически все для работы и общения. Весит всего килограмм, клавиатура, джойстик защищенные, можно под дождем работать. Вот только с портами сложнее, здесь четыре унипорта, вы представляете, что это такое? – И она повернула корпус. Перед Виктором предстали четыре знакомые прямоугольные дырки, каждая шириной примерно с сантиметр.
«Однако! Типа «Тошибы Либретто», да еще и с USB. И сейчас бы такую нехило. Офис на ней пойдет, а больше обычно и не надо. Зато в портфель сунул и пошел. Еще и неубиваемая, судя по корпусу».
– Вы знаете, – продолжала урок Викки, – под унипорт за рубежом сейчас выпускают очень мало устройств, поэтому вам в случае чего из комиссионки мало что подойдет.
– А почему я должен идти в комиссионку?
– Ну, те, кто берет такие, часто ходят в комиссионки. Сюда пойдет в основном отечественное под унипорт – привод гибких дисков, сетевая карта, лазерный дисковод, радиомодем, даже мышь и клавиатура для унипорта есть. К нему у нас выпускают много чего, правда, все это дороже обычного. Они же в основном для армии и ГО идут, часть на гражданку, с того и дорогие…
«Интересно, куда будет глядеть полкласса на ее уроках? Можно не угадывать с трех раз…»
– Вы что-то спросили?
– Вика… Викки, а вы будете младшие классы вести?
– Нет, старшие. Когда уже пойдет системное программирование и сетевая архитектура, а что?
– Да так, просто трудно, наверное, проблемы взросления… А такого же, но подешевле у вас нет?
– Дешевле – компуляторы. Например, «Юниор» за триста пять…
Объяснить, что такое загадочный компулятор, Викки не успела: из искусственных джунглей заведения выскочил парень в типичном киношно-хакерском прикиде – джинсы, клетчатая рубашка и кожаная жилетка.
– Телефон! Лешкин телефон у тебя? Звони скорее!
– Что ему звонить, он во Мглине. Он и на «кукурузнике» не доберется. Миш, а что случилось? А то у меня покупатель.
– Случилось. У Штольца дековский компьютер сдох.
– У какого Штольца? Из Гончарова? Извините, пожалуйста, одну минуту, – обернулась она к Виктору.
– Да ничего, я все понимаю, – ответил Виктор Сергеевич. Разговор его заинтересовал, пожалуй, даже больше, чем сама Вика.
– Какое Гончарово? Герхард Штольц, телекорреспондент «Ди Эрсте». Сейчас по телефону нашей звонили, ноут не запускается, сейчас сюда едут.
– Сюда?
– Ну да. А потом напишут – русские так и не смогли починить какой-то ноутбук!
– Не, ну а что, больше некому в Брянске?
– Да какая разница! Все одно напишут! Ты же знаешь этот скандал, когда их фирмы за взятки свой хайтек через Внешторг пихали? Они ж теперь за все вцепятся! Нет, дернуло меня уйти с «Электроаппарата»…
– Слушайте, что у них там с ноутом-то? – не выдержал Виктор. – Винды девяносто пятые или девяносто восьмые? И что глючит? Железо, ось, что?
– Да по телефону что там… Главное, была бы фря или полуось, а по мастдаю у нас никто не ковырялся… А у вас есть знакомые? Им можно позвонить?
– Позвоним, – хмыкнул Виктор, – больного надо живьем посмотреть. А что у вас так? Девяносто восьмой год вроде. Пора изучить.
– А на чем, на пиратках? Да я лучше валютой пойду спекулировать. Меньше дадут.
В зал заскочил парень лет тридцати пяти, в костюме с галстуком – похоже, это был здешний манагер.
– Ну что? Узнали? Михаил! Виктория! Они сейчас с Полиной Геннадьевной у входа!
– Да вот тут гражданин вроде со связями, обещал гуру по мастдаю, – ответил Михаил, на всякий случай вынимая из чехла свой пейджер.
– Это вы? Здравствуйте. Кондратьев Иван Анатольевич, технический директор.
– Очень приятно. Еремин Виктор Сергеевич. Пока никому звонить не надо, надо посмотреть. Может, он у них вообще накрылся.

Глава 6
Секрет фирмы

Стеклянная дверь растворилась, и в нее вошел седоватый мужчина в замшевой куртке и с плоской темно-коричневой кожаной сумкой в руке, разговаривавший по пути с дамой лет сорока в новом темном демисезонном пальто. За ним шествовал рыжий заросший здоровяк в очках и нес на плече здоровую бетакамовскую камеру, хищно уставившуюся в пространство блендой объектива и микрофоном, чем-то похожим на глушитель пистолета. И вообще у этой камеры был вид какой-то приблуды из фильма про роботов.
«Дама – это, надо полагать, и есть Полина Геннадьевна, какая-то шишка, седой чувак – Штольц, а это его оператор. Ноут, сто пудов, в сумке. Хотят снимать. А это в мои планы не входит…»
– Простите, Викки… можно куда-нибудь пакеты пока пристроить у вас? А то неудобно.
– Можно в холодильник. И плащ давайте, я повешу.
Вошедшая троица на пару секунд остановилась у вешалки. Дама сняла пальто; ее слегка крупную, но стройную фигуру, словно кистью художника, обрисовывал строгий и элегантный комплект из синего шелкового крепа, состоявший из прямой юбки и жакета на «молнии», лаконично отделанного желтым кантом. Овальное лицо окаймляли длинные прямые каштановые волосы с золотистым оттенком, спадавшие на плечи, а слегка подведенные тонкие брови под высоким открытым лбом создавали выражение строгости. Внешность мужика Виктора как-то меньше интересовала, хотя деловое общение предстояло вести именно с ним. Иван, подойдя, что-то шепнул Полине Геннадьевне, та улыбнулась и подвела процессию к Виктору.
– А это наш внештатный консультант по европейской технике, он поможет провести диагностику. Герхард Штольц, Виктор Еремин.
– Добрый вечер, – с улыбкой произнес Штольц по-русски и без акцента, – компьютеры у вас не только удел молодых?
– Гутен абенд, – ответил Виктор, – в информационном обществе не должно быть неравенства.
– О да, – подтвердил Штольц, – в наших восточных землях это очень актуальная тема. Однако вот с чем мы к вам пришли.
Из сумки на столе появился изящный, хоть и немножко толстоватый по нынешним временам пластмассовый прямоугольничек приятного табачного цвета с белыми буквами «Digital» на маленьких красных кирпичиках, выложенных в ряд посреди крышки.
«Стильно, – вздохнул Виктор. – А ведь когда-то это основной конкурент был для IBM. PDP-11 в Союзе копировали. Вечная память бренду».
Правильный пацанский ноут, подумал Виктор. Пень MMX, четыре гига винт, тридцать два оперативка, почти четырнадцать дюймов экран, сидюк, даже реальный тачпад вместо шарика – почти все, что надо для того, чтобы писать романы и шариться по инету. Вот разве что USB нет. Но у них там, при капитализме, под него почти ничего еще не сделали… Ого! Даже NT4 стоит, судя по наклейке, не какая-то там «девяносто восьмая» для чайников.
– У вас хороший выбор, герр Штольц.
– Мне его посоветовал наш компутерфахперсонал. Кстати, у нас неплохо устраиваются эксперты из СССР.
– Я не планирую выезда. Да, и одно условие: абсолютно никаких съемок.
– Почему?
– Гешефтсгехаймнис. Секрет фирмы.
– О, это серьезно. – Герхард сделал знак рукой оператору, и тот опустил камеру.
Виктор подключил блок питания – загорелся глазок светодиода – и неторопливо открыл крышку. Из офисной акустики как раз к месту зазвучал ремикс темы X-files.
Собственно, ковыряться пришлось недолго. Автор опускает описание самой процедуры не из слабого представления об оной, а потому что даже компьютерщики в ней ничего шибко нового и интересного не найдут. Дело в том, что в абсолютном большинстве фильмов про кулхацкеров зрителю просто морочат голову. Вся эта интимная жизнь IP-пакетов, вымученная рендером в 3D-Max, все эти корявые кореловские схемки сетей, на фоне которых вплывает огромная, как блокирующий троянский порнобаннер, надпись «ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ», куда пишут слово «ПАРОЛЬ», все эти progress bars, показывающие каждое почесывание ядра системы, удаления файлов и перевод миллиардов в центральный банк Катманду, все эти байки о хакерских антивирусах (делать им нечего, хакерам, окромя как базы пополнять) – все это муть, а описание того, что делал Виктор, можно найти на десятке форумов.
Короче, Виктор быстро обнаружил, что гость Брянска, как это нередко делают незадачливые юзеры, снес в корне диска С: файлы ntldr и ntdetect.com, без коих система не разберется в устройствах компьютера. Виктор мысленно поблагодарил себя за то, что он таскал в своей барсетке CD-портмоне, где был, естественно, диск LiveCD – а в наше время айтишник без инструментов с магическими названиями «LiveCD» и «загрузочная флешка», это все равно что мобила без SMS, – ну и завалялся у него, то есть Виктора, еще древний пятый сервис-пак к NT4 (если читатель не знает, что это, то можно подробно не объяснять, главное, что этот самый сервис-пак оказался под рукой, как традиционный рояль в кустах у писателей-фантастов). Вопроса, можно ли что-то скачать с сайта «Microsoft», Виктор не задавал. Мало ли, тем более при иностранце.
– А мои документы тоже будут целы? – спросил Герхард, когда увидел на экране знакомую картинку загрузки с косым флагом дядюшки Билли, который последние полгода вызывал у Виктора определенные ассоциации с эстетикой вечного рейха.
– Надеюсь. Во всяком случае, вирусов я у вас не нашел. Но антивирус на всякий пожарный поставьте.
– Думаю, тридцать марок не сильно напрягут мой бюджет. Последнее время антивирусные программы подешевели почти вдвое. Какую посоветуете?
– Из ваших зарубежных – NOD32…
– Его уже закончили тестировать?
– Ах да… Тогда нортоновский, это беспроигрышно.
«Если он софтом интересуется, как же он системные файлы грохнул? Хотя… с каждым может случиться».
– Наши специалисты говорят то же самое. Похоже, «железный занавес» работает только в одну сторону – вы знаете все про нас, а наши зрители про вас очень мало. Кстати, информационная индустрия Германии, несмотря на общеевропейский кризис сбыта, действительно нуждается в грамотных и нестандартно мыслящих людях из любой страны.
– Это уж лучше вы к нам. У нас тут спокойнее.
«А спокойнее ли? Хотя с точки зрения совкового обывателя – сто пудов…»
– Спасибо, но долг журналиста в демократическом обществе – быть там, где неспокойно. Например, на Ближнем Востоке.
– Как Пауль Вольф с БФП?
– Не слышал…
– Нет, это рассказ такой, фантастический…
«Вторая и четвертая не пересекаются. Это хорошо… А почему я решил, что это хорошо? Ладно, будем думать, что хорошо. Превед рейхсминистру пропаганды».
– Еще раз вам спасибо, рад был пообщаться с вами, – продолжал Герхард. – Удачи вам в СССР.
– Глюк ауф! – с улыбкой ответил Виктор.
Герхард непринужденно расхохотался и продолжил беседу с Полиной Геннадьевной, собирая вещи.
– Если вы не спешите, вы не могли бы немного подождать? – шепнула Виктору на ухо Вика. – С вами хотят поговорить.

Глава 7
Леди де Венчур

«И кто хочет поговорить? – подумал Виктор. – Представители органов? Контакт с иностранцами? Я человек случайный. Проходил мимо, попросили помочь. Много говорил? Ну дык для престижа страны… отпор идеологическим диверсиям и этим… провокациям. Журналист за невозвращенчество агитировал, смолчать – будет неправильно истолковано. Меня ж никто не инструктировал. Пауль Вольф… может, их заинтересовало, кто такой Пауль Вольф… не условный ли знак? Ну дык из фантастического рассказа. Чьего рассказа, кто автор? Да черт возьми, я и автор, я его сочинил, незаконченный, если надо, сам и запишу, что Наташа рассказала. Да… Дурак был этот Пауль, от такой бабы в горячие точки мотался».
– Я не спешу.
– Идемте.
Через коридор за торговым залом они прошли в небольшую комнату, на двери которой красовалась табличка «Директор». С виду это был обычный скромный офис, в интерьере которого необычно и приятно сочетались цвета кофе с молоком и выгоревшей травы; разве что опять-таки монитор не на столе стоял, а проглядывал в просвет тонированной стеклянной столешницы. Принтера видно не было – на тумбочке, где обычно его ставят, мягко струилась вода в мини-фонтанчике. У окна высокие металлические стоечки под сидюки служили опорой для вьющихся цветов; на стене висело несколько почетных грамот и дипломов с советским гербом. Вообще цветы располагались по всему кабинету: украшали стол, возвышались из пластиковых кадок на полу, образовывали живописную горочку в углу, свисали из настенных кашпо и, конечно, обрамляли большое окно с пластиковыми рамами; здесь Виктор понял, от кого шла идея превратить торговый зал в зимний сад. В активных колонках под потолком тихо щебетали виртуальные птицы. Щелкнул автоматический кофейник.
– Извините, если заставила вас ждать, – раздался за спиной сильный, чистый голос. Виктор обернулся и привстал: перед ним была Полина Геннадьевна. Легкий сквознячок от двери донес до Виктора изысканный аромат «Злата скифов», замысловатый букет-воспоминание о дореволюционной роскоши, где бергамот, пачули и амбра соседствовали с ванилью и сандалом.
– Сидите, сидите! Вы нас сегодня так выручили, просто невежливо было бы вас просто так отпустить. – Она открыла шкаф и вынула оттуда небольшую плоскую бутылочку коньяка и две рюмочки.
– Нет-нет, спасибо, не надо! Любой на моем месте поступил бы так же.
«Еще неизвестно, где сегодня ночевать придется. На всякий случай не надо, чтобы спиртным пахло».
– Врачи не позволяют?
– Почему, позволяют. Просто сегодня еще по делам бегать.
– Тогда кофе, если не возражаете. – Она налила две чашечки кофе, по классической традиции советских времен капнув туда рижский бальзам из глиняной бутылочки. – Собственно, если вы не против, хотелось бы узнать ваши координаты, чтобы, если что, связаться.
– Понимаете, Полина Геннадьевна, я только сегодня приехал в Брянск, еще не успел устроиться.
– Раньше работали за рубежом, в недоразвитых странах?
– Вы просто Шерлок Холмс.
– Ничего удивительного. Во-первых, лейблы фирм Юго-Восточной Азии, во-вторых, вы на «ты» с продуктами «Майкрософт», а наше вроде как в новинку… ну и непринужденно говорите с иностранцами – хотя это уже многие так. Наверное, интересная работа?
– Ну… к сожалению, я лишен возможности пускаться в подробности… в общем, так: трудная, но интересная.
– Я поняла. А вы у нас надолго собираетесь?
– А еще ничего не решено. Но пока все складывается к тому, что надолго.
– То есть на какую-то работу будете устраиваться?
– Да с работой, честно говоря, пока еще ничего тоже не решено. Первый день только.
– А у нас не хотели бы поработать? У нас кооператив развивающийся, с перспективой.
– Да с удовольствием, только вот паспорт пока у родственников, тут маленькие организационные вопросы.
– С разменом квартиры, что ли?
– Ну… быт, от него никуда не деться.
– Да, тут долгая песня… Понимаете, можно устроить подработать без официального оформления… ну, нет правил, которые нельзя обойти, знаете, но с зарплатой тогда выйдет не больше полутора минимумов. Устроит ли?
– Ну… а в принципе, пока паспорт не передадут, никуда все равно не устроиться, а если действительно надолго, то пока устроит. Ну а потом с паспортом нормально оформим. Понимаете, не привык без дела болтаться.
– Я тоже. А если бы осрамились с этим ноутбуком в международном масштабе, нас бы точно прикрыли. Это же не наша частная собственность, а хозаренда у государства.
– И всех бы выставили на улицу?
– Нет, у нас же Союз, а не Сомали… Вернулись бы на завод, но начинать снова, организовывать, столько нервов, да и доверия такого уже не будет. А почему вы не спрашиваете, что за работа?
– Насколько я понял, это поддержка компьютерных систем, создание и поддержка мультисервисных сетей, информационная безопасность…
– И вебмастеринг. Не сталкивались?
– Сталкивался.
– Отлично. В общем, наш кооператив относится к венчурным предприятиям, то есть проектирует и реализует комплексные ИТ-решения (она произнесла «и-тэ», а не «ай-ти») производственного и социального назначения, а также обслуживает нестандартную, редкую технику, для которой на местах нет сервисной сети. Так что скорее получайте паспорт, чтобы по-настоящему развернуться. Вы, кстати, где остановились?
– Да пока еще нигде.
Дверь приоткрылась, и в нее заглянул Кондратьев.
– Ну мы пошли, Полина Геннадьевна! Отчет за день я вам в папку сбросил!
– Хорошо, Ваня! Всего доброго! Слушайте, – продолжала она, обращаясь к Виктору, – у нас тут в дежурке кровать стоит, чистое белье постельное в шкафу в пакете. Тут единственно что надо – если вдруг телефон позвонит, ответить. То есть автоответчик запишет вызов, а звонок в дежурке разбудит. Сегодня как раз дежурить некому, у всех дела, наших комсомольцев зачем-то срочно в оперотряд вызвали на вокзалы дежурить… Вы случайно не в курсе, что стряслось? Случайно не президент приезжает?
– Нет, ничего не слышал…
«Президент… при сталинизме у них президент? А почему бы и нет! О чем это говорит? Что роль партии не выпячивают. Ну дык не построила коммунизм, вот и… Ребрендинг, смена имиджа».
– Кстати, у Самолета проверяли эти… сотовые.
– Тогда кого-то ловят, не было такого раньше… Может, маньяк завелся, и не хотят население пугать?
«Как бы еще на меня не того…»
– А что, может быть. Говорят, процент маньяков на душу населения во все века одинаковый.
– Уж думала, самой оставаться придется. Вы можете у нас сегодня и заночевать, а там уже и определиться, а то и вообще у нас пока поживете.
– Простите, это… то есть, Полина Геннадьевна, я ведь незнакомый человек с улицы… не совсем понял… А вдруг, простите за глупый вопрос, я украду здесь что-нибудь?
На лице бизнес-леди отразилось неподдельное изумление.
– Ну, украдете – сядете. Тут где матценности – сигнализация, видеокамеры, фотография ваша уже есть, запись голоса… Смысл-то какой жизнь калечить? Не понимаю… А у вас там  что, часто воруют?
– Ну да, конечно… Народ бедный, нищих, бомжей – ну, этих, бродяг – много… правоохранительные органы коррумпированы, суды… наркомания, проституция… зато интернет есть…
«Боже, что я несу… Боже, какую чушь я несу…»
– Тогда понятно. А у нас это – покушение на госсобственность. Это же арендуемое имущество, и налог в казну идет.
– Да. Вы простите, я, наверное, глупость сказал…
– Ну что вы! Я же понимаю, что там совсем по-другому живут. Когда-то у меня тетя ездила Асуанскую плотину строить – боже, какая там у египтян нищета была! Ни образования, ни медицины, вот только торговаться и бакшиш просить – это там поголовно все умеют. Она приехала, говорит – какое счастье, что мы в Союзе родились.
Виктор внезапно почувствовал себя Гулливером, который попал в страну великанов. Или на остров гуигнгнмов, разумных лошадей, где в его сородичах видят жалких оскотинившихся йеху, только из вежливости в глаза не говорят.
А ведь государство в этой ситуации у них даже не за граждан борется, подумал Виктор. Оно борется за себя. Оно, его номенклатура, или как там у них называется, охраняет свои ценности, свою способность защищаться, чтобы его не растащили. Оно у них существует как целое, а не просто как сумма людей, каждый из которых на своем месте рвет одеяло на себя. Неужели хотя бы этого достаточно, чтобы для обычного, еще не увязшего в криминале человека не стало соблазна воровать?
– Большое вам спасибо! А то действительно – что вам тут оставаться, тем более как в семье посмотрят?
– В семье – нормально. – Полина улыбнулась, но как-то по-другому, и Виктор почувствовал в ее голосе горькую каплю грусти. – Я вообще-то одна с дочерью, уже давно, дочь взрослая, учится в Ленинграде в экономическом, уже определила себе будущего спутника жизни, так что дома скандалить некому. А ваши как, где учатся?
Виктор пожал плечами:
– Знаете, у меня была семья, но…
– Разошлись?
– Нет. Стихия природы.
– Простите. Не хотела напоминать…
– Ничего. Если честно, я здесь именно поэтому.
– Мы тоже не разошлись… Он был специалист по топливной аппаратуре. Гонка вооружений… Тогда еще не было лобанцевской теории ошибок.
Она промолчала несколько секунд, словно собираясь с мыслями.
– Виктор Сергеевич, тогда вам надо обо всем этом не думать, а просто окунуться в работу. Для меня, знаете, тоже эта фирма – как семья. Или как дачный участок – человек не просто с него что-то имеет, он им живет. Деньги – знаете, всех их все равно не заработаешь и на тот свет не возьмешь, а вот это, – и она обвела рукой пространство, – после тебя людям останется.
– «Все остается людям»?
– Тоже любите этот фильм?
– Да. Такой вопрос, извините, если несколько странный: на моей памяти Союз был несколько другим… Скажите, а вот бюрократия кооператив не сильно зажимает? Взятки не вымогают? Вообще, вы не боитесь, что государство все это в один раз возьмет и ликвидирует просто так? Тем более что не собственность, а аренда?
Полина Геннадьевна растерянно пожала плечами, словно найдя вопрос странным.
– Это же не троцкизм, а сталинизм. А сталинизм – это модернизация.
– Да, в нашей стране многое изменилось… – задумчиво протянул Виктор, ничего не поняв, и тут же поспешил добавить: – К лучшему.
– Еще бы! Вы же помните, как мы к восьмидесятому по компьютерам отставали? Копировали, а что копировать? Запад уже новые создавал. Зато сейчас иностранцы приезжают и удивляются, что сетями у нас, оказывается, пользуется больший процент населения, чем в Европе. Можем, оказывается, все можем, главное, чтобы паразиты всякие народ не тормозили… Слушайте, я, наверное, вас заговорила? Пойдемте покажу, где устраиваться.
…Дежурка напоминала скорее комнату психологической разгрузки: много цветов, диван, кресла, столик, пластмассовый электрокофейник, одежный шкаф конца пятидесятых и старая микроволновка «Электроника», с одним переключателем и без гриля. Видимо, сюда стаскивали, кому что больше не нужно. Правда, в комнате не оказалось даже самого вшивого телика, что крушило надежды Виктора идейно подковаться в местном сталинизме, зато была слегка покоцанная магнитола JVC оруэлловского года.
Леди де Венчур, как Виктор мысленно прозвал Полину, попрощалась и вышла, оставив в комнате брелок с несколькими ключами, карточку сигнализации входной двери и ностальгическую атмосферу «Злата скифов». Пора было обдумать свое положение.

Глава 8
Права первой ночи

Читатель наверняка уже заметил, что в начале каждого попадания главный герой занимается одним и тем же: ищет стартовый капитал, жилье, источник доходов, изучает ОБЖ, то есть как жить в новом мире и не высовываться, и только потом начинает думать о своей легализации, а уж ситуации, требующие от него высокого гражданского сознания и долга, его либо найдут, либо нет. Однако если те же вещи вдруг произойдут с большинством из нас, то есть если уважаемый читатель попадет в другую страну или, наоборот, другая страна попадет к нему в результате реформ и демократических процессов, то ему придется заниматься практически тем же. И хорошо, если в бывшей собственной стране не выяснится, что ему заново придется получать гражданство, доказывать, что он не верблюд, и вообще не придется учить другой язык, который по демократическому волеизъявлению одного из живущих здесь народов объявлен государственным. Очень мало вероятности, что в первый же день своего пришествия в такой мир наш читатель будет мерить шагами планету с двуручным мечом за спиной, отфутболивая разношенными берцами головы врагов и каждые сто метров повергая красавиц от восемнадцати до двадцати восьми на нескошенные ромашки. Сэ ля ви.

Осмотрев свой приют, Виктор обнаружил, что воровать действительно особо нечего. Помещения и кабинеты закрыты и поставлены на сигнализацию, и кроме служебки доступны коридор, санузел и маленькая кабинка душевой. По сравнению с вариантом остановиться на квартире ничем не хуже – разве что смущает, что все время на виду. Хотя если гастарбайтера тут не прячут, ничего особенного. Может, это даже и лучше: мелькать все время на виду – скорее привыкнут. Купленные продукты надо было уничтожать, начиная со скоропортящихся. То есть с молока, сметаны, творога и сосисок. Сосиски придется готовить в микроволновке, а это ужасно – они лопнут, вывернутся и станут совершенно безвкусными. Ладно, хоть не тридцать восьмой и не надо объяснять, почему они в пластиковой оболочке.
Так. Переходим к конспирации. Деньги легендировали и поменяли. Мобилу и паспорт на месте работы прятать не будем. Хватит уже, научены второй реальностью. И с собой таскать не будем, как в третьей. Ах, черт, надо же еще и диски с прогами двадцать первого века сховать. Вот бы для отвода глаз еще LiveCD из местного сорца забацать… Хорошо, в двадцать первом их готовых навалом, так и нужды не было. Ладно, подумаем, обмозгуем идею с местными гениями. А насчет того, где спрятать… В Брянске три вокзала: Брянск-Орловский, Брянск-Льговский и Орджоникидзеград. Сделаем как гражданин Корейко – будем таскать с вокзала на вокзал по камерам хранения. Типа приезжий. На вокзалах, однако, оперативники. И что? Документы проверять будут? Большинство народу в СССР по вокзалу шастало без паспортов, особливо кто на электричку. Да и дальнего следования без паспорта брали, это вам не на самолет.
Стоп. Ну, то, что приезжий набрал продуктов, как для семьи, это еще ладно. Может, он из голодной страны или живет старыми представлениями о совке как о стране дефицита. Это проглотят. А вот то, что он не взял в поездку мыло и чем бриться, но при этом таскает с собой портмоне с любимыми дисками, – это не катит даже для ботанов. Срочно фиксить.
«Где ж достать, где ж достать… Полвосьмого. Черт, все небось тут уже в семь позакрывали, да и где тут галантерея-парфюмерия… Стоп. Универмаг у драмтеатра. Никуда он не делся и, может, до восьми. Так, какой у них от входных…»
Светодиод на коробочке у черного входа благополучно мигнул. За дверью подъезда лицо обрызгал вечерний холодок, легкое напоминание о надвигающейся осени. Небо с розовато-сиреневыми облаками грустило о только что ушедшем солнце. Виктор бросился вдоль отмостки в сторону Дуки, чуть не наткнувшись на углу на коричневую будку, такую же, как видел на Старом базаре: «Понатыкали их тут…»
К «Телерадиотоварам» подкатывал очередной бесплатный тролль, и через мгновение за спиной Виктора облегченно вздохнули средние двери.
…Универмаг оказался до девяти, как и после реформы. Очередей и пустых прилавков Виктор не обнаружил, хотя народу ходило достаточно. Продовольственный отдел почему-то исчез… ах да, он забыл, сейчас в доме рядом должен быть гастроном. Теперь в его реальности продуктовый в универмаге, а гастроном частично заполнен мелкими промтоварными лавочками, часть на втором этаже, часть в подвале. Кто сказал, что рыночная стихия – это больше удобства для покупателя?
Предметы личной гигиены предсказуемо оказались на втором. Будем пока экономить. Правда, зубную возьмем «Жемчуг», не утянет, мыло любое из дешевых с пластмассовой мыльницей, а одеколон можно тоже бюджетный – «Русский лес» или «Наташа»… «Шипр» не будем, «Шипр» и «Тройной» – в застой это как для парикмахерских. Нет, стоп. Не будет состоявшийся, степенный человек даже в конце восьмидесятых брать «Наташу», и на кризис тире переходный период не спишешь, какой тут кризис. Возьмем «Консул», в благородной бордовой коробочке, и пусть он на тумбочке на виду стоит. Кстати, если у нас сейчас кто-то будет душиться одеколоном под названием «Наташа», его не сочтут пассивным геем?
Виктор перевел глаза на стекло прилавка, где расположился ассортимент бритв, и изучил ценники.
«М-да. «Микма» с сеточкой, она же бывший «Филипс», – это хорошо, но пока дороговато, как и «Харьков» с плавающими ножами. Всякие бюджетные электро– не стоит, механическим «Спутником» пусть бреется тот, кто это чудо придумал. Возьмем безопаску. Мокрое бритье – это не экономия, а стиль, чище бреет. Станок взять с регулировкой – накладно… а, вот, он еще и здоровый, неудобно в дороге. Вот простой алюминиевый в коробочке – самое то. К тому же у человека моего возраста это может быть просто привычка. Черт, как много тонкостей в простых вещах».
Из лезвий Виктор выбрал нержавеющие «Ладас» в бело-голубой коробочке с силуэтом бегущего спортсмена и надписью «После бритья сушить, но не вытирать», что свидетельствовало об остроте лезвия, а кисточку, стаканчик и крем взял первые попавшиеся, на них мало кто обращает внимания. Кстати, для бритья, помимо кремов, уже были гели.
«А лезвий возьму-ка я на всякий случай пару упаковок. Или больше. И вообще, как с ними тут?»
– Скажите, а нержавеющие лезвия у вас часто бывают?
– Всегда!
– В смысле?
– Но вы ведь всегда бреетесь?
– Всегда. Ну, если войны не будет.
– И они теперь всегда. Ну, если войны не будет.
Продавщица, судя по возрасту, хорошо помнила другие времена, но старалась перестроиться.
– Из кремов после бритья, лосьонов что-нибудь возьмете? Зеркальца? Шампунь выберете? Туалетную бумагу, бумажные полотенца, в дорогу ж, наверное, собираетесь?
– Нет, спасибо. Вот эту расческу еще пробейте.
…Вернувшись в дежурку, Виктор принялся готовить подобие ужина и размышлять.
Попал он, конечно, удачно. Устроиться, хоть и временно, без прописки и документов… Хотя кто еще знает. Может, просто кинут, поработает – и скажут: а мы вас, гражданин, никогда не видели. Нет, нет, не скажут. Забугорный журналист видел, а тут уж бомж не бомж, а торг уместен. Странный и подозрительный гражданин? Ну так что же вы странного и подозрительного такому гостю порекомендовали? А вдруг я ему на ноут троян с кейлоггером запендюрю, а? Нет, тут если разойтись, то по-хорошему. С другой стороны, рабочих рук здесь дефицит, ситуация понятна, почему не нанять квалифицированного шабашника? Ша-баш-ник. Вот как это тут называется. Ша-баш-ник. Мало кому в Союзе было интересно, кто такие шабашники: поработали, рассчитались, а порой и налом рассчитались, – и всего доброго. Статус понятен.
Перед тем как засунуть сосиски в микроволновку, он порезал их на мелкие кружочки и положил на хлеб. «Не так стремно, а на будущее что-нибудь сообразим…»

Теперь о международном положении, подумал Виктор. Когда и как произошла развилка – это, пожалуй, сейчас не главное. То, что декларируемый сталинизм неожиданно сочетается с элементами перестройки и развитием кооперации, – тоже возможно. Чего только у нас не провозглашали – это не значит, что именно это и будут делать. Неясно другое.
Во-первых, странный рывок в компьютерной технике. Причем развиваются другим путем – не стали догонять в персоналках (пережиток капитализма эти персоналки), а ухватились сразу за сети и сетевые сервисы, хотя основной проблемой должна быть пропускная способность этих самых сетей. Правда, в этом есть своя логика. Сети хорошо развивать централизованно – раз. Юзеров в сетях проще контролировать – два. Для киберсталинизма и то и другое очень важно. Что там еще? А, высокая стоимость жестких дисков в девяностых. Сами, помнится, делали сети на «пустышках» с загрузкой от новелловского сервера. Коряво было, но зато быстро разворачивали, с минимумом средств. Даже Гейтс пытался в это время делать сетевой компьютер, но заглохло у него. А может, он просто посчитал, что тогда он меньше заработает, чем при предустановленных виндах? Или больше риска, что другие конкуренты отъедят часть рынка ОС? И прощай, мировая гегемония? Интересно, интересно… Но сейчас об этом некогда.
Некогда, потому что возникает это самое «во-вторых». В принципе если в Союзе сосредоточить средства на какой-то отрасли, то можно быстро догнать и перегнать. Вон в шестидесятых с паровозов на тепловозы и электровозы перешли, на автосцепку – а в Европе она до сих пор не везде. Но деньги откуда взялись? За счет чего они это дело провернули? Заглохших отраслей что-то не видать (пока), сумки с продуктами не удивляют, нефть еще не дорогая, откуда богатство-то взялось? Или, может, у них половина народа за пайку в лагерях вкалывает, чтобы вторая жила нормально? А кстати, надо радио послушать, глядишь, чего прояснят.
JVC, несмотря на возраст, был классной машинкой – в свое время за такие в комке просили две тысячи, не то что «Шарп» какой-нибудь. Правда, УКВ был только на второй FM-диапазон, и конвертера Виктор не обнаружил («Ладно, сами потом спаяем»), а на КВ ловить он не решился – мало ли тут что за прослушивание вражьего голоса. Раз видеокамеры в зале есть, могут быть и микрофоны, даже в сортире, и местные не предупредят – оно может вроде как в порядке вещей быть.
Он воткнул вилку в сеть и включил былую гордость японской промышленности. Из динамиков мелодично и распевно потянулась «Идут на Север, срока огромные».
«Это что же, у них блатняк свободно?» Виктор поспешно убавил громкость и проверил, какой диапазон. Все-таки УКВ. Он слегка добавил громкости, так чтобы не было слышно соседям сверху, и продолжал слушать. Певец исполнял шлягер очень красиво, распевно, и главное, душевно, безо всяких этих сипов, хрипов и всхлипов, непременных спутников наших звезд этого жанра. По стилю исполнения это скорее было похоже на народную песню.
– Мы продолжаем передачу «Русский шансон», – мелодичным голосом проворковала ведущая, – а теперь послушайте в исполнении…
После третьего хита Виктор понял принципиальную разницу русского шансона нашего и здешнего. В нашем шансоне главное – зрелище, шоу человека за гранью общества. Показать типаж человека, который, в отличие от Остапа Бендера, не чтит Уголовный кодекс или, на худой конец, попал под волну репрессий, выставить его героем или романтиком, вызвать жалость или что-то вроде восхищения – вот основной смысл. В здешнем же было главное – донести до слушателя обычные человеческие чувства: любовь, ненависть, зависть, мщение. В общем, раскрывали перед слушателем внутреннее естество тех, о ком поется, со всеми их сложностями. Наш шансон воспевает тех, кто живет не по законам, а по понятиям; в здешнем герои песен – это такие же люди, как мы, только попавшие в особые обстоятельства.
– Василий Ефимович, – пропела ведущая после того, как смолкла очередная песня, – радиослушатели часто спрашивают нас, как и когда возникла идея этой передачи. Ведь еще лет двадцать назад никто бы не подумал, что песни такого содержания можно исполнять по радио, и, самое главное, они будут так звучать.
– Еще в семидесятых стало ясно, что надо что-то противопоставить так называемым «эмигрантам», песенной субкультуре, которая у нас распространялась магнитофонной перезаписью. Вы, наверное, помните?
– Да, конечно. «Цыпленок жареный, цыпленок пареный…» Многие тогда переписывали, просто потому что на советской эстраде, в советской музыкальной культуре ничего другого в этом стиле не было, был вакуум.
– Это вы правильно сказали – был вакуум, и заполнялся он низкопрофессиональным, как теперь говорят, андеграундом, который обращался к протестным настроениям, романтизировал человека антиобщественного. А ведь этим терялся слой народной культуры, который профессиональные деятели искусств должны были переосмыслить. Вот, например, камаринская плясовая – протестная, хулиганская песня, но в ней увидели самобытный мелос, основу для классического произведения. Да и вообще, если вспомните биографию Сталина – он ведь участвовал в действиях, нарушавших законы Российской империи, его арестовывали, он был в местах заключения, так что, замазывая эту часть народной культуры одной краской, мы бросаем тень и на революционное прошлое, не так ли?
– Несомненно. И все-таки хотелось бы уточнить, в чем задача нынешней работы по восстановлению именно этой части фольклора, кроме противодействия эмигрантам? Ведь есть же и другие темы.
– Задача очень проста: помочь человеку, утратившему связи с обществом, в него вернуться, дать ему возможность почувствовать, что он на самом деле такой же, как все, что он воспринимает мир так же, как все, что общество, как мать, все еще ждет его на пороге дома…
«Все это хорошо, но где же Пушкин…» Виктор покрутил настройку. Следующая станция оказалась чисто рекламной, а если точнее, то на ней рассказывали новости о разных товарах, взвешенно и без заманух для покупателей. Третья по счету, судя по всему, была чем-то вроде канала «Культура», и там транслировали итальянскую оперу, естественно, без перевода, а по четвертой шла трансляция с матча. Общественно-политические и новостные, видимо, были островами среди недоступной импортному реликту части мегагерц.
А собственно, ничуть не хуже нашего, решил Виктор. В нашей реальности на FM с десяток каналов, но особого выбора нет. На большей части более или менее удачный подбор попсы, перемежаемый мерзкой, режущей слух местной рекламой, когда авторы роликов, чтобы доораться в уши покупателю, выводят уровень аудиосигнала до искажения, ибо фирме больше хвастаться нечем, и остается тупо орать в уши. И даже если будет цифровое вещание, все равно ничто не изменится – везде будет набор попсы, реклама и туповатые шоу, рассчитываемые на одноклеточную рефлексию слушателя.
«А вот, кстати, забыл спросить, – подумал Виктор, – как тут с криминалом. Типа рэкет, разборки, наезды и такая святая вещь, как замочить конкурента. А то ведь заснешь тут, а проснешься – черт знает…»
Помыв тарелки (о горячей воде в умывальнике было нетрудно догадаться по наличию душевой), Виктор постелил на диване и продолжил разбор ситуации.
«А ведь Полина намекнула на то, что она свободна. Интересно, встречается ли она с кем-нибудь? А что, это шанс. Дама она деловая, со связями… может, через нее есть возможность и паспорт получить. Изучить интересы, начать ненавязчиво ухаживать, строить отношения… К тому же она просто красавица, весьма недурно сложена, наверняка спортом занимается или фитнесом; еще любой комсомолке фору даст во всех отношениях. Полезное с приятным».
«Нет, – подумал он спустя минуту. – Пошло это и грязно – пользоваться одиночеством женщины ради личной карьеры. Еще бы понятно, была бы она каким уродом, не физически, а по совести – людей кидала, выдрючивалась… а вдруг она хороший, умный человек и толковый руководитель? Это же у нас такая редкость, особенно последнее. Для такой надо быть просто другом и ангелом-хранителем».
И, подумав малость, мысленно добавил:
«Да и эпоха не та…»
С этими словами автор оставляет главного героя мирно спящим на диванчике в подсобке и ждет, что же подарит ему следующее утро.

Глава 9
Сети Советов

– Какая крыша? Мы на первом этаже. Да и про верхних не слышал, дом новый.
Кондратьев несколько удивленно смотрел на Виктора. Было семь пятьдесят, немного до начала рабочего дня. В колонках бодро орал старый добрый «Оттаван» – «Hands up, baby, hands up». Вдох глубокий, руки шире… В каком формате, интересно, тут хранят музыку, если наверняка ищут альтернативу Фраунгоферу?
– Простите, я не так выразился. Тут в самой фирме нормально можно на ночь оставаться? Не наезжают?
– Откуда? Это же не гостиница. Если заезд командировочных, они в «Туристе» обычно.
– Еще раз простите, я не в том смысле. Имелись в виду рэкетиры, разборки конкурентов, ну…
– А-а, я ж забыл, что вы оттуда… Нет, у нас же законное предприятие, да еще венчурное. За это и пятьдесят восьмую впаять могут. Диверсия и подрыв курса партии на ускоренную информатизацию. Мы ж на переднем фронте борьбы за выживание Союза. Сможем мы за годы пройти тот путь, на который капстраны тратили десятилетия, и построить информационное общество, – от этого нынче зависит, будет ли существовать наша Родина и наш народ. Разве нет?
– Ясен пень! – воскликнул Виктор Сергеевич, поняв из сказанного, что государство за компьютеризацию, как за коллективизацию, любого замочит. А значит, и за него, как проводника курса. Законы законами, но, как показывает жизнь, если за этими законами не скрываются чьи-то интересы – черта лысого кто тебя защитит, каких бы хороших законов ни написали. Тебя изуродуют, и ты же еще и виноватым окажешься.
– Ну вот. Жаль, что теперь политинформаций в коллективах не проводят – поднапрягли бы вас на лекцию «Стамбул – город контрастов», – улыбнулся Кондратьев. – Вы там, похоже, многое повидали. Да, разъемы на витой когда-нибудь обжимали? Ну, «ейч пи ейч си», как за рубежом говорят?
– А-а, понял, – ответил Виктор, догадавшись, что речь идет о том, что в нашей реальности часто обзывают «RJ-45», – доводилось, только кримперами.
– Ну а чем же еще. Сейчас поедете с ребятами в Гипростройдормаш, там реконструкция со старой кабельной «Иолы» на витую, провода кинули, сегодня обжимаем, звоним и маркируем. Каморин Гена там за старшего, невысокий такой… ну, там узнаете, будете в его распоряжении. Пока автобус не подошел, кратко расскажу о нашей фирме. Здесь у нас торгово-консультационный зал, группа постановщиков и административный персонал. Основная часть народа у нас сейчас сидит…
Он на секунду отвлекся – мимо пробегал тот самый пацан, известивший вчера о нашествии немцев.
– Миша, ну ты не забудь насчет «Интеграла», что говорили!
– Импосибл! У меня все в книжке записано!
– Хороший парень, только иногда рассеянный… Так вот, основная часть народа у нас сидит на Щукина, там разработчики и опытный цех. Постановщики здесь, потому что они с клиентами работают. Пока все, через шесть минут автобус на остановке в сторону Бежицы, желаю успеха. Какие-нибудь вопросы?
– Да пока никаких… А, вот: тут положено новым как-нибудь проставляться?
– В обед пару тортов, к обеду сюда вас подвезут. Знаете, какая сейчас борьба за здоровый образ жизни? Да и сами, насколько слышал, не склонны.
«Значит, мадам вчера с коньяком проверяла. Ну что ж, пока что ни идет, все к лучшему».
– Заработок за день будет отдавать вечером кассир, пока официально не оформлены. Ну все, а то опоздаете!
«Итак, неофициальный нал у них есть, – размышлял Виктор, торопясь на остановку. – Но, видать, немного. Например, общак держат, с зарплаты отстегивают. Может, даже открыто, типа касса взаимопомощи. Рэкет, однако, не наезжает. А что, он в нашем дореформенном КБ на кассу взаимопомощи наезжал? Смешно… И государство тут крышует. Или физлица, которым отстегивают? Нет, судя по пионерской реакции Кондратьева, все же государство».
Утренний холод заставил его слегка поежиться; заморозков, конечно, еще нет, но скоро придется подумать о нормальной теплой куртке вместо плаща и зимних ботинках.
«Не тратиться на всякие глупости… Хорошо еще, зонтик в пакете в другое время прихватил. Таскаю, как дурак, с собой постоянно, а тут, видишь… Черт, не послушал, по прогнозу сегодня дождь обещали или нет?»
Возле остановки тормознул желтый пазик с коннектовской вывеской и открыл переднюю дверь; в салоне уже сидело восемь мужиков от тридцати до сорока пяти. После нескольких традиционных рукопожатий Виктор устроился на одном из диванчиков красной винилискожи; ему тут же передали черный пластиковый чемоданчик с инструментом.
– …Вчера, при проведении следственного эксперимента, захлебнулась и умерла Моника Левински…
«Баян, – подумал Виктор, но из вежливости со всеми посмеялся. – А может, здесь еще и не баян…»
Пазик был не новый, и знакомое фырчание мотора, занимавшего половину передка справа от кабины водителя, периодически прерываемое плотоядным звуком переключения скоростей, вызывало у Виктора какие-то знакомые воспоминания, что-то вроде как будто он едет вместе с заводчанами в колхоз на картошку. Неизвестность, вопрос «А справлюсь ли?» не пугали, а вызывали в груди такой давно забытый, щекочущий веселый азарт. К слову, Виктор вспомнил и один из анекдотов про того же незадачливого Клинтона, не приводимый здесь ввиду полной неприличности.
«Про генсека не рассказывают. За это посадят?»
Место досталось слева, и вновь, проезжая мимо Кургана, Виктор обратил внимание, что на месте бывшей воинской части за забором и елочками вытянулось что-то неимоверно длинное и желтое.
– А это тут что построили? – спросил он у соседа, человека, которому было уже за сорок и который вряд ли будет прикалываться над невежеством «понаехавшего».
– А это наш Кремль.
– В смысле?
– В смысле туда перевели обком, облисполком, облсовет, горисполком… короче, собрали областных, городских, районных по Советскому району и районных по Брянскому. А политпрос туда загонять не стали, его вместе с редакциями газет в Медиадом – вон небоскреб блестящий на летном поле, это он как раз. В общем, чтобы народ у нас шел с вопросами и жалобами в одно место… то есть в смысле, наоборот, чтобы не ходить далеко. Вот и называется – Кремль, что все начальство вместе. Ну и потом все-таки объединять же нас думают с Калужской, стал быть, центр области автоматом у нас, больше районов, значит, и здания больше; а чем расширять и старые переделывать, проще новые. Там же специально под интеллектуальные здания проектировали! Кабель-каналы, места под коммутационное сетевое оборудование, рабочие места, комнатные узлы, серверные с климат-контролем – все заранее продумано. Мы там тоже делали. Красота – многопроцессорные серваки, оптика между зданиями по требованию безопасности, высокоскоростной канал на Москву под ОГАС, каналы в районы, можно от предприятий и граждан сразу в цифровом виде документы принимать. Не надо порогов обивать, через свой терминал – в приемную…
– А электронная подпись?
– Ну так каждый же домашний терминал свой адрес имеет, его же сам гражданин не поменяет. Сразу же определят, кто и откуда. Тем более с предприятий.
– Так это надо, чтобы у каждого был терминал.
– И будет. Линии-то уже по всем районам. А по деревням радиомодемы. А дальше вообще пойдет интеграция мо́бил (он произнес это слово с ударением на «о», а не на «и») и компьютерных линий связи, с прошлого года работы развернуты.
– Мультисервисная? А почему хотят объединять с Калужской, а не с Орловской?
– А по архитектуре сети и транспорта! Если с Орловской объединить, получится длинная область, как Чехословакия, и линии надо сначала в центр области тянуть, а затем – перпендикулярно – в Москву. А так новая область идет вдоль железной дороги от Москвы, и там идет и эмпээсовский ведомственный канал, и областной. Регионы расходятся от Москвы радиальными лучами. Экономия.
«Так. Надо пользоваться случаем и просветиться в местной информатизации».
– А вот не возникало таких идей, чтобы не изобретать велосипеда, взять и просто заимствовать интернет-технологии с Запада?
– Да вы что? Интернет сделан нерационально! Из-за ихней идеи, чтобы в одной сети были и жук и жаба, к черту летит вся надежность и безопасность. Когда у них было это внутри США, все это как-то держали под контролем, а сейчас, когда сетка расползается по разным странам, – ну вот какое-то время традиции еще продержатся, пока за пределами США это забава интеллектуалов, а потом будет такой гадюшник… Теперь смотрите, что у нас. В систему ОГАС входят три основные сети. «Компас» – это органы власти друг с другом и с госбюджетниками. «Калина» – народное хозяйство, предприятия, банки, КБ и прочее. «Домолиния» – это сейчас усиленно развивают – домашняя сеть для населения. На нижнем уровне сети разделены, в учреждении могут быть одновременно терминалы нескольких сетей. Понятно?
– Ну и есть сетки более узкого назначения – у военных, у научных учреждений, наконец, Внешсеть есть – это откуда из Союза можно выйти в интернет.
«Тотал контрол, стало быть. Но с другой стороны, средний российский юзер и так на русскоязычном ресурсе тусуется, то бишь поурезали всякие варезники, спамеров, порнуху, вирусняк, трояны и гопничков. А что же осталось? Или все там платное? И по разрешению партии? Хотя то, что не будут на работе лазить в «Одноклассников», однозначно».
– А вот что вы думаете, – собеседник Виктора понизил голос и нагнулся к его уху, – насчет слухов, что в Брянске разбежалась секретная лаборатория, в которой готовили киборгов для разведработы в разных частях света?
– Ничего не слышал.
– На ресурсе «Брянского рабочего» есть обращение от МВД, почитайте. Граждан просят обращать внимание на людей, имеющих странную одежду или одетых сильно не по сезону, говорящих странно или на неизвестных языках, и самое главное – обладающих способностями, недоступными другим людям. Понятно?
Виктор пожал плечами. Обращения он по понятным причинам не видел. Может, розыгрыш?
– Заметьте: обладающих способностями, недоступными другим людям. Вот…

Бежица была до вершин заводских труб залита стылым утренним туманом. В фойе института, который правильно, но менее звучно назывался ГПИстроймаш, Виктора встретил газетный киоск, сиявший глянцем технических изданий; на видном месте красовались айтишные. От названий рябило в глазах: «Вычислительные сети», «Администрирование ИС», «Процессоры в народном хозяйстве», «Вестник программирования», ну и все тот же научно-популярный «Человек и компьютер».
– А политические – «Правду», «Известия» – уже разобрали?
– Да их не завозили, – полудремотно произнесла киоскерша, – они теперь в сети есть, и каждый час там что-нибудь свежее. Вот журналы людям тяжело с экрана читать, глаза устают. Будете брать «Зарубежное ВВВ-обозрение»? Его разбирают, вот номер отложила, а человек не пришел…
Проектный когда-то рос вместе с Виктором и городом. В шестидесятых, сметя в труху ряд из потемневших частных избушек на Институтской, словно с неба свалился унылый хрущевский брусок из силикатного кирпича, который для разнообразия красили то в зеленый, то в неформатный розовый цвет. Через десятилетие за углом, прямо напротив битмовского Нового корпуса, появилась пристройка, в силу противоречий эпохи пытавшаяся совместить режим всемерной экономии с претензиями на новую сталинскую классику, а вскоре растущее дитя слилось с оранжевой четырехэтажкой довоенной школы в стиле «конструктивизм», благо через пару кварталов отгрохали новую и современную.
Коридоры учреждения седели от пыли, которую хулиганствующие сквозняки выдували из-за больших полиэтиленовых завес, что там и сям отгораживали куски коридоров: шел ремонт, и рабочие в синем смесовом молескине, казалось, кружились за этими завесями в шаманских танцах под бубновый звон металлопрофилей и визг электроотвертки.
– Так, Виктор Сергеевич, – окликнул его Каморин, невысокий и коренастый парень лет тридцати, – вот в этом крыле – с этого кабинета по этот. Обжим, прозвонка, маркировка по схеме. Дело простое, но если у молодых какие проблемы, подсказывайте. На витую массово недавно переходить начали. Сами понимаете.
– Ясен пень. У админа ламер как-то спрашивает: «Какой кабель лучше, витая или коаксиал?» «Ну, если удавиться, то коаксиал…»
Разводить оказалось не так уж много. В каждой комнате стоял большой, похожий на холодильник климатический шкаф для мини-мейнфрейма «Беста-МТ2», от которого по комнате под перфорированными железками кондукторов расходились толстые терминальные кабели. Пузатые мониторы в двадцать один дюйм для чертежных работ, в угловатых пластиковых корпусах цвета утреннего неба, смотрелись немного непривычно: глаз от такой техники уже отвык. В каждую комнату и кидали один конец витой к этому мейнфрейму от зеленых шкафов с коммутаторами в коридоре; шкафы же соединяла оптика, которую уже развели и которая шла в серверную, разместившуюся в бывшем машинном зале АСУП – благо стоявшие там когда-то «голубые гробы» требовали для своего сиятельства не только кондиционеров, но и гермозоны.
– Дверь осторожней, пожалуйста! – Пожилая дама за столом, видимо, начальник отдела, пыталась схватить бумаги, улетавшие в коридор от внезапно распахнувшегося окна. Кажется, это была комната ПЭО; Виктор машинально отметил про себя, что здесь четырнадцатидюймовые мониторы, перехватил листок, попытавшийся его обогнуть, и помог поднять остальные. Динамик у двери в виде маленькой коробочки, что вставлялась прямо в розетку, тихо хрипел новости: Виктор прислушался, но уловил только «…ученые продолжают выдвигать версии относительно природы неопознанного объекта, обнаруженного на снимках советского марсохода имени Комарова…». Видимо, в розетке был плохой контакт.
– Это наш новый товарищ из фирмы. Сеть делают, – пояснила сидевшая напротив девушка, по-видимому, еще комсомолка, которую Виктор вчера видел в офисе «Коннекта»; была она невысокого ростика и в больших очках, призванных придать серьезности.
– Вернемся к вопросу. Вера Афанасьевна, понимаете, мы сделали по вашему же ТЗ систему документооборота. Теперь вы говорите, что нужно предусмотреть возможность, чтобы Валерий Никодимович мог занести вот эти документы без визирования напрямую. Но ведь в инструкции этого не было?
– Не было. Но это нам нужно.
– Но как же тогда получается? Мы сейчас опять переделаем программу, вы посмотрите – и опять вспомните, что надо еще что-то делать. Может так получиться?
– Может. Откуда сейчас можно сказать, какая необходимость возникнет?
– Но у вас же есть инструкция, она утверждена. Не проще ли по ней работать?
– Ну, понимаете ли, инструкция инструкцией, а есть еще производственная необходимость.
– Я понимаю. Но ведь так выходит, что мы никогда эту программу не закончим.
– Не знаю У нас раньше приходил программист из АСУПа, он писал программу, и что надо, переделывал. Все работало.
– Но ведь у него была простая программа с общим ресурсом, а у нас «клиент-сервер».
– А зачем усложнять? Надежда Васильевна, у нас же все нормально работало. Просто медленно стало работать. Видите, как все тормозит? Нормально работать нельзя. Не надо нам ничего менять, просто сделайте нам быстрее.
– Ну так медленно стало работать, потому что данных много. Поэтому надо переходить на «клиент-сервер». А так мы никогда не закончим, это тупик просто.
– Прошу прощения, – вмешался Виктор, – а почему бы не взять существующую инструкцию, не представить в качестве алгоритма и не проанализировать, в каких случаях документ зависает, и какие обработчики ситуаций поставить? А заодно и какие вмешательства могут понадобиться?
– Инструкцию представить как программу? – переспросила Надежда.
– Ну да. Это, собственно, и есть программа, управляющая, как говорят за границей, бизнес-процессом.
– Вы что же, хотите сказать, что наша инструкция не годится? – удивилась начальник отдела. – Это типовая инструкция, утверждена министерством.
– Для людей – годится. Но машина же тупая, она не по инструкции действовать не догадается, если надо.
– Надежда Васильевна, может, действительно так и сделать? А то мы с вами в третий раз встречаемся – и никак не можем поставить точку.
– Мы еще не пробовали так делать… Давайте мы обсудим это вопрос у себя, и я сегодня позвоню.
– Вот и прекрасно. А то вот работал у нас человек из АСУПа, так там просто обратишься к нему, и он сделает…
В коридоре Надя нагнала Виктора:
– Ну зачем вы это?
– Да я, собственно, помочь хотел. Эта Вера Афанасьевна замучает же вас доработками, дело знакомое.
– Можно же было сначала с нами переговорить, подготовились, проработали, начали со следующего клиента. А теперь кому поручать? В группе все завалены. А с Верой Афанасьевной я бы договорилась.
– Извините.
– Ладно. Я помчалась. – И она быстро зашагала по коридору в сторону лестницы, мимо рабочих, оттаскивающих строительный мусор в белых пластиковых контейнерах.
Безо всяких перекуров они закончили обжим еще до обеда. Работали наперегонки, помогая тем, кто подзадержался, чтобы как можно скорее добить работу и уехать. Виктор заразился этой гонкой; ему даже стали нравиться свои отработанные и четкие движения, как будто он показывал фокусы. Бело-оранжевый, оранжевый… ровно положим, выпрямим, чик – и в разъем-чик, теперь кримпами щелк – и готово, можно звонить и вешать бирочку. Весело бегала звездная дорожка зеленых светодиодов по серой коробке пробника, щелкали крышки пластмассовых коробов, отдельские радиоточки мурлыкали голосами секретовской четверки – призывали распахнуть окна ветру свободы.
Когда Виктор вернулся в центральный офис «Коннекта», первое, что он увидел, – это Надежду и Кондратьева.
– Виктор Сергеевич, подойдите сюда, пожалуйста!
«Все. Нажаловалась. А так хорошо начиналось…»
– У меня тут к вам один разговор… Вы не хотели бы работать в группе постановщиков?
– Конечно, тем более если нужно фирме.
– Фирме нужно. Понимаете, на программистов у нас сейчас учат, на обслуживание и ремонт харда – тоже, даже по администрированию есть возможность самообразования, учебники, сетевые форумы обмена опытом, а постановщиков нигде не готовят, и книг нет. Раньше же как? На производстве постановщиков выращивали кустарно, и они знали специфику только своего завода. А вы, как я понял, сталкивались с постановкой на разных объектах, можете видеть задачу не только со стороны информационных технологий, но со стороны клиента. Так что если нет возражений, переводитесь к постановщикам. И скорее выручайте паспорт и устраивайтесь нормально. У вас перспектив не меньше, чем у молодых.
– Спасибо.
– Да, сразу такой вопрос. Вот вы сегодня обжимали витую пару. Что можно улучшить в этой операции?
«Ого! Может, они тут все догадались, что я из будущего, и делают вид? И им надо, чтобы я прогрессорствовал?»
– Ну, в общем-то в этой технологии еще лет десять ничего точно не изменится.
– Это не ответ. Представьте, что вы попали на планету, где все делают эту работу лучше вас, быстрее. Что бы вы предложили, чтобы подтянуться до остальных?
– Ну… Первым делом в голову приходит – сделать на каждом разъеме цветовую напоминалку, чтобы не держать в голове, какой провод куда. Тогда начинающие будут меньше путать, ну и, наверное, утомляемость ниже, раз думать не надо. Но это, наверное, сложно.
– Мы не обсуждаем вопрос, сложно или нет. А цветовая напоминалка – это интересная идея, мы ее направим на завод-изготовитель. Если там пройдет, получите премию от завода. Ну и по количеству идей у нас тоже начисляются как поощрительные премии, так и с эффекта.
– Большое спасибо, буду иметь в виду.
– Это вам спасибо! Это же инновация, пусть маленькая, но из них складывается конкурентоспособность.
– Получается, вам эту идею с инструкцией и реализовать. Не обижаетесь? – спросила Надя, когда Кондратьев отошел.
– Ничуть. Я уж думал, вы на меня жаловаться решили.
– У нас дают премии за обнаружение в работнике новых полезных способностей. Я просто не сразу вспомнила.
– Да, Надежда…
– Можно просто Надя. Меня по отчеству только клиенты зовут.
– Да, не подскажете, Надя, где тут торты можно недалеко взять, хорошие, и чтобы в очереди не стоять, а то не успею?
– Да в подвальчике на углу возле «Радиотоваров». Там «Брянских» пару возьмете, они всегда свежие. А очередей за тортами уже давно нигде нет.
– Ну, вообще-то завтра праздник. День освобождения.
– Он вечером будет. Гулянья и салют на Кургане. А так, это же не Седьмое ноября, это обычный рабочий день…

«Ну, вот и попрогрессорствовал, – подумал Виктор. – Прогрессорствовать тут обязан каждый. Здесь никого не колышет, что будет в мировой практике через десять лет. Здесь важно, что нужно, а что нужно, то и будет. И что, теперь везде так? Страна прогрессоров? И все это делают? Типа будь прогрессором, или… А что «или»? Похоже, что у здешних в сознании этого оператора «или» просто нет, и значит, нет необходимости в этом «или»… Еще одна загадка. А с другой стороны, здорово. Что лучше – когда работник все время думает, как бы его не уволили, или он все время думает, как улучшить работу фирмы?»
Насчет тортов Надя не обманула. Аппетитные, начиненные орехами и кремом куски «Брянских» разбегались по одноразовым картонным тарелочкам. Полина Геннадьевна по статусу взяла первое слово, но была краткой.
– Ну что же, – сказала она, – поздравляем вас, Виктор Сергеевич, со вхождением в нашу трудовую семью. Теперь нам вместе делить победы и достижения, так что желаю вам только успехов и новых идей вплоть до самой пенсии…
– А может, и дальше, – подсказал кто-то.
– Действительно, а может, и дальше не расстанемся, если понравится. У нас народ спортивный, если что – поможем в санаторий съездить, подремонтироваться, а на пенсии что делать, верно? В общем – счастья вам в нашей семье!
– Песню! Песню! – зашумели из-за стола.
– Иван Анатольевич! Народ песню просит.
Кондратьев достал из-за стула шестиструнку, подкрутил колки и исполнил на мотив «Из-за острова на стрежень» полушутливую перепевку про «Коннект», которую подтянул весь стол, и, насколько мог угадать слова, подпевал и Виктор.
«А это же они гимн фирмы поют! – мелькнуло в голове у него. – Вот пытаться у нас петь гимн фирмы, как это японцы делают, на полном серьезе – не прет, а так, типа своя туристская или застольная – за милую душу. Все у нас можно сделать, если не ломать русского человека через колено, а приспособить новации к тому, как веками его психика приспособлена, чтобы естественно для него выходило».
– А вы в «Партизанен» по сети рубитесь? – спросил Виктора Алексей, тот самый, которого вчера не могли доискаться, молодой и вихрастый парень.
– Это чего, стрелялка типа «Колл оф Дьюти»?
– Не слышал о такой. В разработке, что ли?
– Типа того.
– А вообще в какие рубились?
– Ну… В «Вольфенштейн», «Дум», «Квейк», «Еретик»… «Реднек рампаж»… – Виктор перебирал по памяти, что было хитами на заре компьютеризации.
– Фи, спрайтовая графика… Вот «Партизанен» – это не только 3D, это еще и искусственный интеллект! Короче, фашисты подчиняются официру, убиваешь официра – они сразу хуже соображают…
– Ну ты после работы просто запусти человеку и покажи. Виктор Сергеевич, а еще о каких новых играх или идеях игр вы слышали?
– Новых?.. Например, такая идея, про сталкеров по Стругацким. Там сталкер ходит, ищет артефакты, отдает торговцам, выполняет задания, воюет с монстрами, там группировки разные есть – солдаты, бандиты, наемники…
– Э, у нас не пойдет.
– Машина не потянет?
– Это же не у нас действие.
– Почему не может быть у нас?
– А какие у нас могут быть бандиты и наемники? А вот на тему палестинского движения сопротивления забацать – думаю, поддержат. Только смысл сюжета надо продумать, а не просто замесы устраивать, как в Думе.
– Да, – согласился Виктор, – найти смысл игры – тут самое главное. А в колхоз у вас часто посылают?
– Не-а, «Коннект-агро» в «Культуре» у нас уже тотал-комплит. Пашет.
– Да я имел в виду – шефской помощи. Ну, картошку подбирать, сено, трактора ремонтировать… – пояснил Виктор, вспомнив свои восьмидесятые.
– Сезонка, что ли? Так это… сейчас чехи ездят.
– Чехи – в смысле с Кавказа?
– Какого Кавказа? В Чехии – там Карпаты или что. И поляки. Ну у них же там сейчас безработица, в новых членах. У поляков вон их картошку не берем, так они сюда ездят.
– То есть поляки ездят сюда, потому что мы их картошку не берем?
– Ну, можно сказать и так. То есть мы многое чего в этом СЭВ не берем, а топливо продаем за доллары.
– И поляки ездят сюда убирать картошку?
– Ага.
– А когда они убрали картошку, то у нас она есть и не надо покупать ее у поляков?
– Именно.
– И тогда им надо ездить сюда?
– Ага, такой цикл. То есть они ездят сюда, чтобы им надо было ездить сюда. Они ж промышленность свою развалили! Вон раньше вьетнамцы ездили, а теперь там наших сборочных предприятий понастроили, так теперь в колхоз из Европы едут.

– Подождите, не кидайте сюда тарелки! – остановила его Надя после трапезы, когда он со всеми убирал со стола. – Их в отдельный контейнер надо, на переработку бумаги.
– Прошу прощения, – смутился Виктор. – С экологией порядок наводят, это хорошо. Кстати, за границей сейчас вовсю используют пластиковые одноразовые.
– Знаю, – отвечала Надя, – они у нас запрещены. Они же природу загрязняют! И одноразовые пластиковые бутылки тоже. А это у вас что, многоразовая в пакете была?
«А вот это провал, подумал Штирлиц…»
– Да я не смотрел. Наверное – у нас в Союзе неэкологичную же не продадут. Кстати, если что, пластик у вас куда собирают?..
В умывальнике он вновь обратил внимание на тыльную сторону правой руки. Царапина у большого пальца давно присохла и превратилась в тонкую черту, которая скоро исчезнет. Виктор внезапно понял, что она ему напоминала. Это было похоже на след от надреза при проверке на реакцию Пирке.

Глава 10
Тонкий клиент

– Зеленков Дмитрий Константинович, теперь ваш руководитель. Ну, со вступлением в славную семью разработчиков! Вы раньше случайно не на электромеханическом в АСУП работали?
– Не в АСУП. Вообще завод большой.
– Ну, особенно сейчас, когда корпус робототехники за дорогой отгрохали… Не жалеете, что ушли? Хотя, если трудились там, где только бегать с извещениями, – правильно сделали. Надо расти. Проходите. – И Дмитрий Константинович пропустил Виктора вперед в дверь. Виктор на всякий случай поздоровался, хотя лица за столами были уже знакомы по обеду.
Офис был оформлен в теплых тонах, с парными столиками цвета березы и оригинальной формы – в виде дуг. Посреди каждой дуги стояло по терминалу; непрозрачная перегородка охватывала стол слева, создавая иллюзию приватности. Справа от терминала перегородка лишь ненамного возвышалась над столом для возможности общения с подходившими людьми. Привычного глазу завала документов, дискет и сидюков на столах не наблюдалось, и, к удивлению Виктора, не было даже письменных приборов и телефонов. Вот кактусы стояли почти у всех, хотя не загромождали, ну и некоторые оживлявшие пейзаж офисные сувенирчики типа мелких фигурок. Принтеров со сканерами тоже не было. Место начальника было за прозрачной перегородкой, и там же стояло здоровое сетевое МФУ.
– У нас тут в скандинавском стиле оформили, – полушепотом сказал Зеленков. – Ваше место в конце, у стены. Вот ключ, не потеряйте.
– А пароль? – таким же шепотом спросил Виктор?
– Так ключ и есть пароль. А то пароли забывают, на листиках пишут… Ключ сразу открывает терминал и ящик стола, вот так. – Он подошел к столу Виктора и повернул ключ; сразу, как будто сработало зажигание у автомобиля, по экрану пошли надписи загрузки терминальной оси.
– Спасибо… А с принтерами напряженка, конечно.
– А на кой принтеры-то? Это на Западе в них потребность раздувают. У нас все с электронной копией работают. Ну, осваивайтесь.
Зеленков ушел за свою загородку и опустил жалюзи.
«И как же здесь следят, кто чем занимается? – задал себе вопрос Виктор. – А, небось кейлоггеры и удаленный рабочий стол просматривают».
В ящике тумбочки обнаружились наушники; Виктор поспешил сунуть их в барсетку («Ура, вечером вражий голос послушаем»). Клава несколько смутила его своими «След», «Пред», «Уд», «СтК» и прочими вещами, которых он не видел даже на СМ-овских терминалах; впрочем, он сразу догадался, что «Зам» – это замена, то есть «Insert», значки ускоренной перемотки вперед и назад – это «Home» и «End», а значок фотика – не что иное, как «Print Screen». При этом русские буквы на каждой клавише были наверху, «Ё» уехала из левого верхнего угла в правый нижний, а для запятой оказалась отдельная клавиша, укоротившая правый «ВР», то есть «Shift», но это было даже удобно.
На панели рабочего стола компа, помимо всего прочего, он заметил формочку поисковика. Точнее, это был не совсем рабочий стол – вместо привычной мешанины иконок и панели задач на нем, как на сайте, было горизонтальное и вертикальное меню, а окна появлялись во вкладках, как листы электронной таблицы, причем меню программ для экономии места тоже было разбито на вкладки; если надо, вкладки можно было разворачивать во весь экран, скрывая меню рабочего стола. Полазив по настройкам, Виктор понял, что окна можно создавать и отдельно, но, видимо, этим мало кто пользовался. Что удивило еще больше – файловой системы на этом компе в едином виде не существовало, то есть в доступных ему папках документы и разные файлы программ, конечно, имелись, но просто шариться по дискам, как это делают в виндах, здесь было уже нельзя, по крайней мере для пользователя, и системных папок не наблюдалось вообще. Попутно он заметил, что свойства файла здесь делят на так называемую «обложку» и описание содержания – что-то вроде современных тэгов, – а также можно создавать «подшивки», что-то вроде виртуальных папок, куда можно было собирать ссылки на нужные документы, не перемещая самих файлов, а также подбирать файлы по определенным признакам и содержимому.
«Ну что ж, – подумал Виктор, – у новелловской нетвари еще и не так было».
Введя запрос, через минуту он уже изучал искомую инструкцию от ГПИстроймаша и начал рисовать алгоритм в Диаграфе – программе, чем-то напоминавшей Visio.
«Так, а если этот документ завизирует начальник АХО, но бухгалтерия упрется… как тогда? К кому идут, чтобы рассудил по понятиям? Надо позвонить этой… Вере Афанасьевне».
Телефона на столе не было – общий аппарат висел на стенке. «А чего ж они параллельных не догадались поставить? Для экономии времени? С их рационализацией?»
Виктор обратился к соседу – задумчивому и высокому парню лет тридцати, у столика которого висела табличка «Сегурцов Павел Николаевич», к которому ниже было подклеено скотчем: «Для своих просто Паша».
– Павел Николаевич, – начал Виктор, еще не будучи уверенным, что он входит в круг своих, – простите, вы не подскажете, где можно найти телефонный справочник с телефонами ГПИстроймаша?
– А вы по работе позвонить хотите?
– Да, конечно. – «Строго у них тут…»
– А зачем звонить, вы кому надо там сообщение прямо пошлите. Адреса общалок у них на институтском ресурсе. Прямо смотрите в меню – «Структура», «Подразделения», «Сотрудники»…
– Поэтому и телефон один на стене?
– Ну да.
– А-а… Я сначала подумал, государство что-то ограничивает.
На лице Паши отразилось крайнее изумление.
– Как это оно ограничивает? Государство – это мы!
– Ну, я имел в виду – номенклатура, бюрократия…
– Так ведь это… курс сталинизма – он, ну, диктатура трудящихся над бюрократией, стремящейся к узурпации административного ресурса.
– И это прекрасно! А то как в других странах народ-то страдает от этой узурпации!
Разговор их прервала раскрывшаяся дверь: на пороге показался высокий худощавый парень в светлом длинном плаще и с темным, не соответствующим по тону одежде матерчатым кейсом в левой руке.
– Сделал я вчера твой реликт, Паша. На основной плате электролит вздулся, я заменил.
– Ну, спасибо! С меня причитается.
– Вот, смотри.
Парень поставил кейс на Пашин стол, извлек из него лэптоп – именно лэптоп, с «горбом» позади монитора, – и включил. Лэптоп пискнул, на узком жидкокристаллическом дисплее пошла проверка памяти.
– Слушай, и как ты с ним живешь? За десять лет уже бы давно поменял. Даже НЖМД нет.
– Я с ним не живу. Он у меня в столе лежит.
На корпоративном сайте института Виктор быстро разыскал номер мессенджера Веры Афанасьевны; похоже, та раньше умела печатать на машинке, потому что набирала ответы неожиданно оперативно для своего возраста и с удовольствием рассказывала все неформальные тонкости, которые надлежало превратить в алгоритм бизнес-процесса.
…До конца рабочего дня оставалось примерно полчаса, когда справа внизу всплыло окошко с сообщением: «Зайдите к Ивану Анатольевичу».
– Ну что ж, в работу вы включились с первого дня активно, жаль отрывать…
«Ну да, видит, что на мониторах. Похоже, VNC тут уже рулит впереди планеты всей».
– Тут заказец поступил на обслуживание зарубежного ПэКа, заказчик просил лично вас – видимо, уже пошли слухи насчет визитеров из «Ди Эрсте». Так что обрастаете персональной клиентурой. Только вот сейчас уже конец рабочего дня. Я бы не просил, но тут у нас разрабы вылезли из сметы по третьей версии «Циркона», тут за все хватаешься… Отгулом можем компенсировать.
– Я съезжу, конечно. Для дела же.
– Ну конечно, все в наш общий карман, а не буржуям… Да, сразу к бухгалтеру зайдите за дневной.
– Спасибо.
– Да это вам спасибо, – усмехнулся Кондратьев, – сейчас после работы народ развиваться срывается. Кто в тренажерный, кто в театр, у кого хобби, кто просто детей куда-нибудь сводить или в семейку за терминалом резануться. Страна на прокачке. Надо переплюнуть Штаты по средней длительности жизни.
– А вот, кстати, простите, у меня такой вопрос, он, наверное, детским покажется, но мало ли, вдруг клиент спросит, а я не знаю, как правильно ответить. Как точно сказать, что такое сталинизм?
– Сталинизм? – пожал плечами Иван Анатольевич. – Сталинизм – это модернизация.
…Дождик, неторопливо размачивавший горбушку деснянского правобережья, уже стих, и только ветер стряхивал с листвы на асфальт запоздалые капли; со стороны Мальцовской все небо затянула шинельно-серая пелена, под которой проплывали сине-лиловые, набухшие истрепанные клочья, и пропитавшая воздух сырость словно затекала за распахнутые полы плаща.
Стоя на остановке в ожидании бесплатного сыра… пардон, бесплатного троллейбуса и теребя черный зонт на пружине – раскрывать или не раскрывать? – Виктор вновь окинул мысленным взором впечатления первых полутора дней.
Мир, в который он попал, показался ему каким-то неправдоподобно позитивным. Все улыбаются и готовы помочь, как агенты по продажам. Нет конфликтов, а стало быть, нет развития личности в острой форме. Хотя, может, это только с непривычки. Если у нас вор будет сидеть в тюрьме, а не, скажем, принимать законы, то жизнь покажется нам серой и унылой, как у сисадмина в канадской провинции.
Что-то подобное он уже видел в нашей реальности… Ах да: внешне напоминает Белоруссию первого десятилетия нового века, в районе Гомеля, куда ездят из России недорого и качественно отдохнуть. Порядок, чистенькие города, от населения по сравнению с нашим просвещенным просто веет добротой, все работают, везде свои товары и своя техника, кроме разве что личных авто, которые уступают пассажирам дорогу на переходе. Товары без очередей, естественно. Даже те же скульптуры на лавочках по западноевропейской моде. Прибавьте к этому экономический рывок и какую-то всеобщую жажду перевернуть планету, открыть человечеству вечные истины или хотя бы сделать более удобную ручку стамески – и вы получите представление о мире, куда на этот раз угораздило свалиться Виктору.
Второе, что он успел понять в этой то ли эмиграции, то ли, наоборот, репатриации, – без домашнего терминала ты не человек. Новостная информация стремительно перетекает в цифровые сети, в печати и на радио остается либо то, что пока трудно запихнуть в сеть по пропускной способности, либо то, что не имеет смысла или неудобно воспринимать с экрана. За полтора дня в конце двадцатого века не узнать, кто рулит в стране пребывания, – это что-то.
Клиент жил в кирпичной пятиэтажке в самом центре – сразу за площадью Ленина, напротив выставочного зала, в общем, сразу зайти за угол от дома Политпроса в сторону стадиона – и вот он, этот дом, с магазином сувениров в нижнем этаже, в сторону парка Толстого. В общем, там, где во второй реальности Виктор застал Дом стахановцев. Убожество типовой архитектуры прикрывали изумительные старые каштаны, что дарили тень прохожим, в летний день находившим отдых от палящего солнца под сенью их многопалых ветвей, на лавочках вдоль бульвара. Сейчас солнца не было, и коричнево-зеленые упругие ежики, срываясь с деревьев под порывами ветра, шлепались в лужи, скакали по бетонной плитке и мокрому дереву скамеек и лопались, обнажая твердое коричневое нутро.
На скамейке у подъезда, устланной полиэтиленовыми пакетами, кучковались пятеро подростков; один из них держал новенький миниатюрный лэптопчик из прозрачной синей пластмассы, как на дешевых компексовских коммутаторах, сквозь которую загадочно просвечивала электронная начинка.
– Мои такой на день рожденья тоже обещали… То, что летом заработал, и они до двух сотен добавят.
– А обща фурычит?
– А насколько домовину ловит?
– А туса?
– Банан, руки мыл? Секи, жостиком чкнул – и тут обща.
– Серый, сетевую мочилку покажь.
– Не грузи… Ща все увидишь.
– Ну проходите, проходите! Давно вас ждем! – донеслось из домофона, и динамик запиликал, извещая, что сезам открылся.
Виктор уже знал по базе, что клиент – Егор Николаевич Мозинцев, шестидесяти трех лет, прописан в трехкомнатной квартире один, терминал на базе импортного ПК фирмы IBM белой сборки, может работать в офлайне, предустановленная Windows 95. Наверху щелкнул замок заранее открываемой двери.
Хозяин квартиры показался Виктору еще не старым. Несмотря на седину и морщины, Егор Николаевич выглядел довольно крепким, имел стройную осанку и держался бодро. Интерьер квартиры был обставлен «под старину», начиная с прихожей, где Виктор оставил свой плащ.
– Ну-с, проходите, проходите! – Мозинцев увлек Виктора за собой через прихожую, где в хрущевскую кубатуру был довольно удачно встроен декоративный камин, и повел в комнату, служившую кабинетом. На стенах квартиры, обитых зелеными штофными обоями в полоску, висело много картин, на тумбочках и в серванте стояли статуэтки и разные предметы старины. «Тоже, видать, коллекционер», – подумал Виктор. Лежачий квадратный системник «белой сборки» из гнутого толстого стального листа, со стоящим на нем четырнадцатидюймовым монитором, выглядел на обтянутой зеленым сукном массивной крышке дубового письменного стола как-то чужеродно. К сетевухе тянулся черный коаксиал «Домолинии-1». Другим предметом, нарушавшим логичность интерьера, был примостившийся в углу велотренажер.
– Вот, пожалуйста! Знаете, медленно последнее время работает!
Виктор щелкнул сетевым выключателем. Знаете, в этих старых машинах белой сборки есть что-то от английской аристократии – что в айбиэмовских, что в сименсовских. Те, кому удалось их застать в нашей реальности девяностых, переполненной желтой, а позднее – красной сборками, помнят ту неколебимую уверенность и достоинство, с которой они загружаются, начиная с тестирования оперативной памяти и кончая появлением на небесно-голубом экране песочных часов дядюшки Билли. Почему-то считалось, что даже при немножко меньшей тактовой частоте процессора они работают все равно быстрее машин сборки желтой, – или это так казалось? Строгие очертания массивных, как дредноуты, корпусов системников, раскрывавшихся, как чемодан, от нажатия кнопки; тяжелые клавиатуры с невесомым и бесшумным ходом клавиш, словно ласкавшие пальцы оператора, мыши-долгожители, у которых не обламывался провод, не отказывали кнопки – две большие, солидные на каждую мышь, – мыши-солдаты, которые достаточно было лишь иногда чистить, – все это безвозвратно ушло и стало достоянием истории.
«Так. Прогрессорствовать не будем. Делаем то, что на моем месте мог делать компьютерщик в девяносто восьмом. Бдительных граждан надо опасаться больше айтишников – они склонны додумывать, а в моем случае это уже плохо».
– Не волнуйтесь. Сделаем вам дефрагментацию и чистку реестра, посмотрим, может, службы какие лишние висят, может, оперативки добавить…
– Делайте что хотите, я в этом, честно признаюсь, совершенно ничего не смыслю. Молодежь – да, та теперь только и знает – формы, сценарии, интерпретаторы, система управления содержанием… Делайте.
Виктор достал черную дискетку и запустил легендарное творение финского программиста, старое, но верное, да и к тому же в этой версии еще бесплатное и вмещающееся в 1,4 мега. Есть на свете талантливые люди, думающие о ближнем.
– Скажите… простите, как вас… Виктор Сергеевич? Вот вы, как человек, заставший еще сталинские времена…
«Откуда он знает про сталинские?.. Он что? Нет, я конкретно туплю. Я же здесь должен быть с сорок восьмого…»
– …Как вы думаете, война будет или нет?
– Ну, наше правительство сделает все, чтобы войны не было.
– М-да. Все говорят, как тогда. Я вам не мешаю разговором?
– Клиент мешать не может, – улыбнулся Виктор.
– Верная мысль. Так вот, вы, наверное, сами видите, что Югославия – это тот самый пункт, после которого или СССР сдаст все, или вынужден будет ввязаться в европейскую заваруху.
«Такие разговоры здесь разрешены? С незнакомым? А может, это сексот? И как себя вести?»
– Извините, но я, честно говоря, вас совершенно не понимаю, – ответил Виктор со все той же наивной улыбкой.
– Да. Вот что значит поколение, заставшее усатого. Давайте я вам чаю сварю.
– Ну что вы, спасибо…
– И не возражайте. В конце концов, вы возитесь с моим шарабаном за пределами вашего рабочего дня.
Он вышел на кухню. Зашипел газ; видимо, ставили чайник. Спустя минуту Егор Николаевич вернулся в кабинет.
– Вы уж извините за надоедливость. Живу один, сами понимаете, есть потребность поговорить.
– Да, я понимаю.
– Просто, знаете, с годами понимаешь, что очень спокойный мир не всегда спокоен…
«Психологическая проблема, и он хочет выговориться? Ладно, будем следить за базаром. Если что, посоветуемся в фирме».
– …Знаете, я думаю, это началось в семьдесят девятом, когда Политбюро не решилось посылать войска. Знаете, так блестяще скинули Дауда, все думали, что будет что-то вроде азиатской Кубы, – ан нет. Социализм полностью сдали, осталась война между радикальными исламистами и умеренными исламистами же, в которую влезли американцы и поставили натовские базы на наших границах.
«Кажется, обычный советский любитель разговоров о мировой политике на кухне. Но будем осторожны».
– Вот как вы на это смотрите? Где наступательность?
– Знаете, Восток – дело тонкое. Может, условия не созрели. Мы с вами вот рассуждаем, а те, кто там работал, может, с другой стороны видят ситуацию. Я, например, не специалист в этом вопросе, прямо скажу.
– Хорошо, а для Клинтона условия созрели там строить демократию?
– У Клинтона другое созрело…
Виктор посмотрел на список ошибок в реестре и дал команду очистки; плохих блоков на диске не было, и он с легким сердцем позакрывал окошки и запустил дефрагментацию.
– И все, что потом, – продолжал Мозинцев. – Все это отступление из Восточной Европы, сдача компартий в обмен на договоры о базах, о европейских ценах на нефтепродукты – это, вы скажете, мудрость, а не слабость? Нет, я не спорю, была очень хорошая идея понравиться народу. Гласность, разоблачения, борьба со злоупотреблениями властью, исчезли очереди, полны прилавки, жилье социальное и в кредит, наконец, чудеса техники – компьютеры и домолинии – да, да, это благо. Рост длительности жизни, поддержка семей, рождаемости, рост, так сказать, физической потенции страны – да-да, я вот даже поддался общему порыву, – и он кивнул на велотренажер. – Но я, наконец, имею право, как гражданин, беспокоиться – не зайдем ли мы в тупик? Базы мы тоже постепенно потеряли! Где они остались, кроме Болгарии? На Кубе, в Венесуэле? Десятилетия на международной арене мы пятились назад. Дальше некуда. И если мы не вмешаемся в югославский конфликт – а НАТО, вы знаете, не собирается откладывать операцию дольше следующего года, – значит, дальше уже возьмутся за нас. Нас уже морально приучили жить отступлением, годами. Нас внутренне надломили.
– А с чего вы взяли, может, и вмешаемся.
– А вмешаемся – будет кровавая война, к чему это все? Весь этот рост благосостояния? Кому он будет нужен? Да и то сказать – кто воевать будет? В этом году первый раз нет призыва в Советскую армию, только в ополченцы. Страну защищают по найму. Есть деньги – есть защита, нет денег… Да, если солдат, сержант служит постоянно, у него выше мастерство. Но народ приучается к тому, что не он себя защищает, что его кто-то должен…
В прихожей запиликал домофон. Егор Николаевич на минуту отлучился.
– А, это Инга, она частенько за книжками ко мне заходит. Как раз, я думаю, чай заварился. Знаете, очень хорошая девушка, вот только в личной жизни ей почему-то до сих пор не повезло.
«Так. Я заинтересован Ингой – она одинокая, что ли? – и не обращаю внимания на политику. А вдруг она лошадь страшная? Почему ей не повезло-то? Да и по фиг, не жениться же на ней в квартире клиента. Поболтаем… а смотреть можно и на монитор».
– Добрый вечер!
…Это была высокая худощавая дама лет под сорок, со светлорусыми прямыми волосами, окаймлявшими чуть вытянутое, но приятное лицо; облегающий брючный костюм подчеркивал архитектурную стройность тела, прежде всего тонких, как у танцовщицы, ног. «Интересно, она на диете, как фотомодельки, или это у нее конституция такая?» – подумал Виктор. И еще он подумал, что странно, что такой не повезло. Впрочем, хорошенькие женщины, если выбирают слишком долго, нередко остаются одинокими. Словно легкий бриз, она занесла с собой в кабинет аромат духов, непохожий на благоухание цветочной клумбы; скорее, это было сродни тому запаху озона и свежести, который ветер донес до Виктора четверть века назад, в заполярной тундре, во время полуночного солнцестояния, со стороны отошедших от зимней спячки студеных вод Печоры. «Никак «шанелью» пользуется», – подумал он.
– Знакомьтесь! Это Виктор Сергеевич, наш добрый гений.
– Инга. Инга Ласманэ. – И она протянула Виктору руку. Пальцы ее были тоже тонкими, и она совершенно не носила колец, как, впрочем, и иных украшений, словно не хотела, чтобы какие-то вещи отвлекали взгляд от нее самой.
– Очень приятно… Ну, я не гений, всего лишь компьютерщик. А вы из Прибалтики?
– Мои корни в Риге. Не доводилось приезжать на отдых?
– Доводилось по делам. Красивый город, и люди в нем красивые.
– О, это уже комплимент! Но Брянск – тоже красивый город для красивых людей. Очень много зелени, в нем ходишь как в парке. Особенно удивило, что во всех скверах, на главных улицах и даже на заводских аллеях посажены розы. Жаль, что уже осень.
– В осени у нас тоже есть своя красота…
– А я, пока идет эта ваша королева Дефрагментация, принесу чай, – засуетился Егор Николаевич. Виктор пробовал отказаться, но старик со словами «И слышать ничего не хочу» исчез в направлении кухни.
– Не отказывайтесь, – шепнула Инга, чуть наклонившись к уху Виктора, – без чая он никого не отпустит.
– Хорошо, – так же тихо ответил Виктор.
– Кстати, вы в курсе, что завтра вечером на эстраде в «Соловьях» в честь Дня города соберется старый состав «Стожар»? И Черняков будет.
– Этот, который ударные?
– Да.
– Дождя не будет – обязательно надо сходить.
– Не будет, я по сети посмотрела. Я тоже там буду. Они собираются сделать программу в стиле ретро. Теперь у нас в Союзе мейнстрим – ретро, симфо-рок, джаз-рок и авторская. Ну и, конечно, наш любимый психогигиенический музон для предприятий, учреждений, универмагов, вокзалов, парикмахерских, пляжей, подземных переходов и прочих мест общественного пользования. Звуковой дезодорант.
– А андеграунд – итальянская опера?
– Ага, опера… Вы же знаете, что на компактах переписывают. Розовая безвкусица, слащавая подделка под европейскую эстраду, одно слово – «попса». Молодежь хочет отличаться от родителей, слушавших Ван Хэйлена и «Скорпионс». А знаете, что теперь еще и попса под совмузыку тридцатых – пятидесятых? «Ударницы фабрики с танкистами встречаются, населения прирост в итоге получается»… Не антисоветчина, поэтому админы и не смотрят. Хотя, может, я неправа. Становлюсь ворчливой старухой.
– Все психологи советуют разговор за чашкой чая!
Егор Николаевич вкатил в кабинет столик, на котором стояли три чайных прибора и тарелка с песочным пирожным в виде кружочков, украшенных безе, масляным кремом и мармеладом. Виктор из вежливости взял одно.
При Инге разговор ушел от скользких тем. Пока шла дефрагментация, они еще немного посидели, обсудили глобальное потепление, открытие в Москве нового здания музея Константина Васильева и раскритиковали мелодраматизм игры Ди Каприо. Инга отдала Мозинцеву какую-то книгу и попросила другую; перед уходом она напомнила Виктору: «Так не забудьте: в шесть на Кургане!» Когда она ушла, а программа закончила сметать блоки на винте в удобные кучки, чтобы меньше заставлять бегать головку по секторам, Виктор сказал:
– Ну вот, пока все, завтра я узнаю в фирме, есть ли такая импортная оперативка на вашу материнку, и как ее достать, если это возможно.
– Не знаю даже, как вас благодарить-то… Знаете, без этой штуки сейчас – как в Находке… Вот возьмите. – И он попытался сунуть Виктору четвертной. Виктор заметил на правой руке его, на тыльной стороне, большие шрамы, словно от давнего ожога.
«Нетрудовые доходы? А за это сейчас что?»
– Нет, что вы, в самом деле, не надо, у нас с этим строго. Вот распишитесь тут, пожалуйста, только за вызов, безналичным нам перечислят.
– Но как же? Вы же сидели тут в личное время, могли бы там в библиотеку сходить или еще куда… Берите, берите.
– Нет, и не просите, пожалуйста.
– Ну как же… А, вот, – и он вытащил из шкафа плоскую бутылку коньяка, – хороший, КВВК.
– Нет-нет, ни в коем случае. Тем более что не употребляю.
– Ну что мне с вами делать? Ладно, я потом придумаю, как вас отблагодарить. Иное не в моих принципах, тем более что я, знаете, чувствую, что вы – человек хороший.
– Да ладно, не беспокойтесь. Я только выполняю свою работу.
– Ну, это вы немного зря. Вот на Западе есть такой ученый, Хаббард, он считает, что ум дан человеку, чтобы изобрести новые способы выжить. Что значит, когда хорошего человека чем-то вознаграждают? Это называется третья динамика. Чтобы выживали кто? Хорошие. Так что предлагают – пользуйтесь.

Глава 11
Утомленные стронцием

На улице вновь моросил дождик – мелкий, занудный, такой, что и студит, и зонт открывать лень. На листьях каштанов накапливались тяжелые капли и, срываясь, шлепались в лужи. До Виктора дошло, что он, вообще говоря, сегодня и не обедал, а только ел торт в обеденный перерыв.
«В гастроном надо заскочить, может, какой полуфабрикат есть. Только в какой из – у универмага или ниже по Фокина, за книжным? Ладно, разберемся, а сейчас надо рвануть на вокзал в камеру хранения, пока этих артефактов из будущего кто-нибудь не приметил».
Фонтан в сквере на площади Маркса, испытавший в период родовых мук отголоски увлечения в СССР послехрущевским поп-артом и воплощенный в виде замысловатого, отделанного мозаикой бетонного бассейна, украшенного островком и гротом из строительной щебенки, был отремонтирован и основательно прокачан. Вверх били мощные струи, управляемые электроникой, и цветомузыкальная подсветка, уже включенная, несмотря на раннее время, плавно переливалась в такт Ласту. Не хватало только лазерного шоу.
«А что такое сейчас в Находке? – внезапно всплыло в мозгу Виктора. – Он сказал – без компа как в Находке. Стоп-стоп… Может, он сказал – как на ходке? На бывшего моряка чего-то непохож. Кто же вы, доктор Зорге, а? Это у нас теперь любая домохозяйка шпарит, как с зоны не вылезала, – точно так же, как в конце пятидесятых шпарила канцеляритом из «Правды». Тогда – газеты, собрания, радио, теперь – сериалы, интернет и корпоративная этика. А тут другой рашн спик. Тут типа позднесовковый приличных людей… ну, малость еще повыглаженный. Шрам на руке – выведенная наколка? Сидел? По уголовной? Зачем так сказал? Такие обычно за базаром следят. Проверял, не в бегах ли? И как? Проверил?..»
Асфальт под ногами пошел вниз – площадь Маркса осталась позади, впереди был бульвар Гагарина и Потемкинская лестница. Забор Винного Замка был завешан длинным панно на тему великого княжеского прошлого: Роман Старый с иконой в руках основывал Свенский монастырь, крестьяне жали рожь, плотники строили, гончары вертели круги, женщины качали в люльках младенцев, и все это охраняла княжеская дружина.
– Привет! Чего мимо проходишь, не узнаешь?
Виктор обернулся. Перед ним стоял его однокурсник Юра Смоковский. Ну, такой, каким он был лет десять назад, пузо поменьше.
«Черт! И ведь просто так бродишь в нашей реальности – не наткнешься, а тут… Сказать, что я – это я? Или что не я? Узнал я его или не узнал?»
– Здравствуйте, – с улыбкой ответил Виктор. Из всех вариантов ответа этот был самым нейтральным.
– Простите… Вы случайно Еремина не знаете?
– Вы знаете, я тоже Еремин и тоже, представьте, Виктор Сергеевич. И говорят, даже похож очень.
– Извините… Никогда бы не подумал, что так бывает. Вы его родственник?
– Ну, если считать, что все мы друг другу в какой-то степени родственники… А вы Смоковский Юрий?
– Да. Вы тоже эту фотку в «Брянском рабочем» в сети смотрели? Что про рекорд нашего «тэмушки» с вентильно-индукторным? На Брянске-втором, на горке?
– Ну, дык… Не каждый день такие победы!
– Да уж. Теперь пол-Брянска узнает. Вы Витьку… ну, Виктора Сергеевича часто видите?
«Каждый день в зеркале».
– Не поверите, но – ни разу не встречал.
– Если встретите, то будьте добры, передайте привет от Юры и Али. Так и скажите. Ну, вы если его увидите, вы его узнаете, наверное.
– Обязательно постараюсь. Новых успехов вам!
«Вот как… Юрка уже местная знаменитость. Клево! А остальные как наши? Чего они тут добились? Кто как устроился, у кого как сложилось? Объездить бы, узнать… А как же легенда случайного двойника? Может, черт с ней, с легендой? Ну, возникло у человека хобби такое, интерес – узнать, чем двойник живет. А зачем ему узнавать про сокурсников? И как объяснять появление? Черт, черт, как погано. Словно себя потерял».
Запоздалые рисовальщики свертывали свои полиэтиленовые палаточки, клеенки с мокрого мрамора парапетов. Под ногами пролетали гранитные ступеньки, в лицо дул холодный ветерок, доносивший с заречья дым сжигаемой листвы и огородного мусора, наполнявший душу какой-то странной, давно забытой легкостью.
И все-таки в этой реальности увядание осени – не просто погода, подумал Виктор. Та же идея перестройки – платить статусом сверхдержавы за благосостояние граждан. Продлили существование СССР на семь лет, избегают кризисов, волнений, никаких талонов пока не видно – а какое дурацкое изобретение были эти талоны, их печатали на местах, кому не лень, не сообразуясь с запасами товара, лучше бы сразу всесоюзные карточки ввели, – и да, Совнет рулит, интересно, что там для населения, кроме погоды, бюро жалоб и новостей? Но отступать дальше границ собственной страны нельзя; если союзное правительство не пошатнулось – а если судить по спокойной, даже очень, внутренней обстановке и переводе армии на контракт, оно и не думает шататься, – то власть оно не отдаст и никаких Беловежских соглашений не допустит. И что дальше? А дальше независимый, самодостаточный Союз не вписывается в планы глобализации, и его все равно пойдут выматывать в гонке вооружений, вовсю пользуясь его вчерашними друзьями, которые привыкли бегать под крылышко того, кто им кажется сильнее. Так что придется либо завоевывать статус обратно, либо народ решит, что власть слаба; а народ наш испокон веков готов простить нашей власти все, что угодно, любую гадость, кроме одной вещи – ее слабости. Потому что власть, какой бы деспотичной она ни была, никогда не стремилась свести наше население на корню, в отличие от добродушных, или не очень, захватчиков.
Рассуждая таким образом, Виктор спустился до Набережной, миновал круглый, напоминающий титаническую планшайбу фонтан и дошел до троллейбусной остановки на месте снесенного собора, перед длинным, прямоугольным концертным залом. Мало-помалу его начал охватывать тревожный азарт, будто мобильник и портмоне с программами на дисках, которых здесь еще не должно быть, жгли барсетку. Он не стал дожидаться идущей прямо на вокзальную площадь «единицы» и кинулся на «шестерку», что шла за путепровод и останавливалась на Никитина; какое-то странное предчувствие торопило его избавиться от улик и подталкивало действовать. В этот момент ему и в голову не пришло, что можно просто дойти до Десны и бросить все это в воду; обыденные вещи были словно последней нитью, что связывала его с родными и близкими, нитью, которую он боялся сейчас оборвать, оставшись один на один с похожим, но совершенно иным и, как ему казалось в этот момент, чужим миром. Чтобы унять непонятное волнение, он стал на задней площадке, упершись взглядом в заднее стекло и крепко сжав обеими руками поручень.
– Работал я тогда, в апреле восемьдесят шестого, – донеслось до его слуха сзади, от троих мужиков, скучковавшихся на месте возле кресла, там, где на стойке окна еще торчали крепления демонтированного компостера. – Никто, значится, ничего не ожидал, эксперимент готовили, от генератора на выбеге системы питать, ну, навроде маховика, вдруг – закатывает на территорию несколько машин из КГБ, на «Волгах», «Селен» тогда у них не было, и бегом, толпа в штатском, через посты к нам. Работы остановили, документацию какую-то изымали, спецов забрали с собой, правда не посадили, но мурыжили долго, знаешь. Что такое было – никому ничего толком так и не сказали. Что-то вроде как то ли диверсия готовилась, то ли сигнал откуда им поступил, но проверяли конкретно. Ну, какие-то там нарушения нашли, как всегда, меры принимали, ну ладно. Но почему к нам заехали? Никого, говорю, не взяли.
– Вааще странно, – подтвердил другой голос, – чего не на Ленинградскую, скажем, а в вашу эту Припять? И чего станцией КГБ занимался?
– Ну, в том-то и дело. С одной стороны, объект понятно какой, с другой, если бы диверсию готовили, наверняка там охрану трясли, секретчиков… А тут только технарей замели.
– Да какая диверсия? Если котел навернется, пол-Европы присыплет. Будет им – утомленные стронцием тихо с морем прощались…
«Это… Это что же? Восемьдесят шестой, апрель, Припять, станция? Это они про Чернобыль? КГБ остановило эксперимент, и взрыва не было? «КГБ остановил», конечно, он же комитет. Да какая разница – остановил, остановило… Это случайность или нет? Кто-то из наших действует? Тьфу, я тут становлюсь параноиком… Наверняка просто были какие-то нарушения, кто-то просто взял и накатал на Лубянку».
…Знакомые улицы… парк возле рынка… пешеходный мостик… Виктор шел вперед скорым шагом, не чувствуя одышки. Внизу, со стороны путей, громко свистнула электричка, и Виктор машинально повернул голову.
В сторону Брянска-второго отходило бело-серое творение с ярко-красной, почти морковного цвета, полосой на уровне автосцепки и вертикальными красными диаграммными столбиками, указывающими на двери. «Голова» электрички напоминала междугородний автобус, с несколько более заваленным назад лобовым стеклом.
«Это что же? У нас в реальности таких пока нет. Вокзал… я опять перенесся? В будущее? Сейчас две тысячи восемнадцатый? И какая реальность?»
Сбежав с мостика – лестница протыкала наискось здание кассового зала, – Виктор прежде всего бросился к табло у касс.
«Фу-у, девяносто восьмой, слава те господи. Кстати, а я чего-то у них про «Проблему-2000» еще ничего не слышал. Может, мне ее и надо здесь унасекомить? Может, от нее какой опопукалипсис пойдет? Завтра спросим. А трамвайчег-то даже ничего… Рижский?»
Автоматические ячейки в тоннелях под зданием были один к одному, как нынешние малоярославцевские, только без приема банкнот. Виктор завернул вещественные доказательства попаданца в один из освободившихся гипермаркетовских пакетов и устроил в уютное металлическое чрево.
На улице вновь накрапывал дождик, но даже эта сырая погода и позднее время не могли омрачить внезапно нахлынувшего на него облегчения. Напротив череды пригородных автоматов гудел троллейбус, и Виктор рванул наперерез подмокавшей площади к навесу возле старой кафешки. Чувствовал он себя пацаном, сбежавшим с лекций по истмату.
«А все же обидно. Из всех реальностей одни мы – «утомленные стронцием». Кстати, бомжиков на вокзале не видно, прям как в Белоруссии…»

Глава 12
Марши с Лубянки

В троллейбус Виктор успел последним… нет, предпоследним. Когда створки дверей уже начали складываться, на заднюю площадку ворвался худой невысокий мужик в довольно новой серо-желтой со стальным отливом болоньевой куртке и с каким-то серым потрепанным лицом. Взгляд у него был не совсем нормальный для здешней публики.
«На нарика смахивает… А где-то я уже видел сегодня. Стоп. Так это он шел сзади меня на вокзал по мостику, затем я на электричку отвлекся… а возле ячеек его уже не было. Совпадение. А если нет?»
– Простите, не скажете, сколько сейчас времени? – Виктор повернулся к сидящему сзади пассажиру, краем глаза взглянув в сторону задней площадки. Подозрительный кент стоял у дверей, держась за вертикальный поручень, и пытался отдышаться. Форма его была далека от спортивной.
На остановке «Памятник артиллеристам», на въезде в Советский, где на перекрестке высилась на постаменте старая гаубица, Виктор выскочил через среднюю дверь и пошел быстрым шагом в сторону высокого склона, облепленного частными домами, утонувшими в уже затронутой сентябрьской ржавчиной зелени садов.
Это была Петровская гора, старинная часть города. Узкие улочки, изначально рассчитанные на пешего и конного, вольно извивались по склонам, ветвились и обвивали щупальцами, словно осьминоги. Усталые ноги сами выбирали, куда ступить, и вдоль протоптанных троп на ровных местах закладывались избы. Средневековый лабиринт, доживший до наших дней, в который приезжий без особой нужды не рисковал углубиться; туда-то и направился Виктор путать следы.
Прямо за пушкой, вверх по подножию склона, подымалась улица с многозначительным для нашего времени названием Верхняя Лубянка. Через несколько десятков метров она сворачивала влево и изгибалась вдоль горы, чуть подымаясь то вверх, то вниз почти без перекрестков, выходя наверх в районе цирка; скрыться на ней можно было, лишь нырнув вниз, в какой-нибудь проход между заборами, либо на тропинку, сквозь кусты, на вершину холма. На такой в меру глухой улице было хорошо подкараулить преследователя и навалять ему, но в планах Виктора такого пока не значилось. Прямо от поворота проезда не было, но наверх шла пешеходная лестница, когда-то дощатая, а позднее с металлическими ступенями и перилами; на проржавевшие насквозь листы коммунальщики время от времени клали заплаты. Лестница чуть повыше поворачивала вправо и выходила сбоку на улицу, которая тоже называлась Верхняя Лубянка. Направо эта улица огибала склон холма, делала левый вираж над сахарно-белыми башенками и небесно-голубыми шпилями Тихвинской церкви, похожей с этого места на сказочный замок, и далее серпантином подымалась наверх; если же идти влево, то метров через тридцать был тупик, из которого шли два крутых подъема. Один был улицей Кулькова, что выходила наверх, к собору Петропавловского женского монастыря, по соседству с которым в эпоху воинствующего атеизма был устроен ныне действующий кожвендиспансер; с одной стороны, в этом можно усмотреть даже кощунство, а с другой – кто звал к себе всех страждущих и обремененных? Другой подъем вел через кусты к Фокинскому переулку, что шел к Лесным Сараям, упирался в улицу Дуки, по которой ходил троллейбус к Макаронке, а по пути еще и пересекал правый хвост Верхней Лубянки, который в этом месте загадочным образом шел в ту же сторону, что и левый; чуть ближе можно было свернуть в хрущевскую силикатную застройку у первой школы. Не раздумывая, Виктор двинул по лестнице: и развилок больше, и логичнее для вероятного «хвоста».
Лет двадцать назад он нередко пользовался этим маршрутом, чтобы сократить путь из Бежицы на вокзал, и отлично помнил, что лестница состояла из трех частей. Первая часть стартовала от поворота Верхней Лубянки и представляла собой марш, с которого, за исключением верха, не просматривалась вторая, пологая и длинная, в десятки метров, часть, состоящая из площадок, прерываемых короткими, в несколько ступеней, маршами. Заканчивалась эта часть площадкой, с которой она просматривалась до нижнего марша. Вправо под прямым углом к ней шел последний марш, длинный, в пятьдесят ступенек, и человек, идущий по нему, сразу исчезал от взгляда находящегося внизу второй части; чтобы «хвост» заметил, куда свернул преследуемый на Верхней Лубянке, ему надо было пробежать приличное расстояние сперва по пологой, а затем и по крутой части. А это значило потерять время.
Виктор не спеша дошел до площадки, с которой можно было окинуть взглядом нижние пролеты, и обернулся. Прошло некоторое время, и он уже начал ругать себя за мнительность, как вдруг все тот же тип появился на верхних ступенях первого марша.
Это уже было мало похоже на простое совпадение. Если бы им было просто по пути, Виктор бы сразу увидел его, как только обернулся на площадке, и еще раньше, когда оборачивался внизу Верхней Лубянки; но «хвост» тогда не был виден, как будто свернул от остановки в кусты, выждал, пока Виктор исчезнет из поля зрения, чтобы не вызывать подозрений, и тут же бросился в погоню.
Виктор взял с места наверх. Пятьдесят ступенек, легших на склон высокого берега возле прорытых дождями канав, частных заборов и старых вишен, пятьдесят шагов в высоту; сердце билось в висках, и в мозгу вертелась только одна мысль: «Лишь бы не сбить дыхание… Лишь бы не сбить дыхание…»
«Хвосту» было тяжелее. Ему надо было пробежать расстояние от пушки до лестницы, увидев исчезающего Виктора, броситься до площадки и в довершение рвануть те самые пятьдесят.
Тупик Верхней Лубянки со стороны подъемов завершала широкая площадка с выщербленным асфальтом перед каким-то одноэтажным энергосбытовским силикатным зданием с большими железными дверьми подстанции с одного конца и несколькими окнами, что были забраны веерами стальных решеток брежневских времен. Под крышей в железном ящике горели дежурные лампы. Не доходя до подъемов, Виктор свернул вправо, в промежуток между холмом и зданием; теперь он оказался в тени, прикрытый выросшим прямо у отмостки кустом ивняка. Под ногами предательски захрустел строительный мусор; Виктор нагнулся и поднял небольшой обломок кирпича.
«Если что, долбану по стеклу: сработает сигнализация».
Через несколько минут он увидел из своего укрытия того же «хвоста»; видимо, тот успел вымотаться, оступался и хватался рукой за перила. Дойдя до тупика, незадачливый преследователь поперся напрямую, по полуразмытому суглинку к Фокинскому переулку, цепляясь за ветки и наворачивая на подошвы шматки грязи. Вряд ли обычный прохожий стал бы так делать.
Виктор еще подождал несколько минут; где-то над головой сгустились невидимые тучи, и по неопавшим листьям начал неторопливо стучать ленивый дождь. Хмырь не возвращался. На случай неожиданного появления кого-нибудь из местных Виктор решил легендировать свое пребывание за кустом малой нуждой.
Снизу послышались два голоса – мужской и женский.
«Свидетели. Это хорошо».
Виктор вышел в полосу света фонаря перед зданием и с беспечным видом стал спускаться обратно. На пути ему действительно встретилась парочка под зонтами; дойдя до нижнего пролета, он убедился, что вслед ему никто не топает, со спокойной совестью отправился обратно на остановку и сел в первую попавшую «шестерку». Подниматься наверх по бульвару Гагарина было уже как-то влом, и он предпочел далекий кружный путь, на котором троллейбус не спеша подымается на горку мимо старых купеческих домишек по Урицкого. «Хвост» ему больше не попадался: то ли прекратил слежку, поняв, что его заметили, то ли просто потерял Виктора, растерявшись в микрорайоне у первой школы.
«Кто это может быть? Может, это как раз тот чел, что вызывал меня в гипермаркет? Так тот хотел поговорить. Или они вместе? Все равно – если хотели поговорить, к чему этот «идиотизм с хвостом на Фридрихштрассе»? Или следят не за мной? Я на кого-то здесь похож? Я на себя здесь похож. И чего же я натворил здесь такого, что за мной таскаются по Петровской горе всякие хмызники?»

Глава 13
Классовые бои с тенью

Мокрый асфальт отражал свет рыжеватых натриевых фонарей над площадью перед Драмтеатром. Покрытые влажными пятнами неоклассические фасады вызывали у Виктора ностальгические воспоминания о Вашингтоне – после возвращения советский ампир вызывал у него стойкие ассоциации с курсом новой демократии и памятью о жертвах фермерского голодомора. Не хватало только какой-нибудь мелодии в исполнении банды Тэда Льюиса.
Угловой гастроном отблескивал стеклянными плоскостями окон и приятной вывеской «Дежурный»; он не только не был переделан в магазин самообслуживания, как это практиковалось в советское время, но, напротив, там был тщательно восстановлен послевоенный интерьер, с гнутыми стеклами прилавков, пузатыми стеклянными шарами и короткими цилиндрами для бакалеи и конфет, стройными конусами на вертушке в разделе соков, белыми античными барельефами на голубых стенах и натюрмортами, изображавшими изобилие. Впрочем, то, что лежало под стеклом, очень напоминало брежневский Елисеевский, только опять же без очередей.
Отсутствие очередей в бериевском СССР пятьдесят восьмого Виктора удивляло меньше: там и войны такой не было, и народ из деревень меньше повыехал, так что карты в руки. Здесь же изобилия надо было достичь уже после основательно подразваленного оккупацией и перегибами села, в котором людей осталось в разы меньше, а село это должно было кормить народу в разы больше.
То, что он увидел вблизи, кое-что немного проясняло. Колбаса, например, была десять – пятнадцать, а то и двадцать за кило; то же самое касалось и других мясных продуктов, включая фарш, котлеты и прочие полуфабрикаты. Молочные подорожали не все – в основном животное масло и твердые сыры, за исключением колбасного. Куры были дороже на треть, яйца – нет. Таким образом, полтора минимума, с которыми его пока не кидали, съеживались в зависимости от диеты до ста двадцати – ста пятидесяти рублей в пересчете на тот же застой. Скромно существовать, особенно при даровой койке и бесплатном общественном транспорте, конечно, было можно, но чтобы более-менее прилично жить, надо было искать либо «левака», либо еще одну постоянную нелегальную работу во вторую смену. Однозначным путем экономии было не пользоваться столовыми и варить в подсобке.
– Скажите, а колбаса у вас только коммерческих сортов? – спросил он у продавщицы, углубившейся в журнал «Здоровье». Вопреки ожиданиям, продавщица тут же отложила журнал и с улыбкой подскочила к прилавку.
– Что спрашивали? В каком смысле коммерческих?
– Ну… по меньшей цене когда обычно у вас колбасу выбрасывают?
– Гражданин, у нас продукты не выбрасывают, – чуть обиженно ответила продавщица, – их привозят свежими и правильно хранят, поэтому они не портятся.
– Спасибо, я про другое немного… Сейчас колбаса у вас только по коммерческим ценам.
– А по каким же? Вам же перечисляют нормированную компенсацию?
«Черт! Они дотации на продукты монетаризовали… монетизировали! Блин, это же опять паспорт нужен!»
– Да я еще не смотрел…
– А вы обязательно проверяйте, вдруг при пересчете ошибка какая. Если что, паспорт сразу берите – и в собес. А пока возьмите, например, свежую останкинскую, ее только завезли.
– Если свежая – свешайте, пожалуйста. Граммов двести.
– Порезать?
– Что? Нет, не надо, кусочком. Да, быстро времена меняются, – задумчиво промолвил Виктор, глядя, как продавщица быстро запаковывает колбасу в пленку.
– Это насчет очередей, что ли? А не только вы, многие не верили. Если наше государство уж за что-то возьмется… «Помните: очередь – наш классовый враг, теневые дельцы – новые капиталисты, установим над ними диктатуру трудящихся…»
– Ну кто же этого не помнит? – согласился Виктор, хотя, конечно, не помнил.
– Вот и установили. Из-под прилавка не поторгуешь, зарплаты, правда, подняли, но они со сдельщины, так что спасибо за покупку.
– Вам спасибо. Хороший у вас магазин.
– Ну вот, заходите еще. А знаете, – она нагнулась к Виктору через прилавок, так что даже стало боязно, не обрушится ли прилавок под тяжестью бюста, – это еще Нострадамус сказал, что в Россию вернутся править Романовы.
– Не могу ничего сказать. Его все по-разному трактуют.
Какими неожиданными знаниями обогащает в Союзе покупка колбасы, думал Виктор, меряя шагами несколько сотен метров от гастронома до остановки у Технологического. Во-первых, ясно, что пропатчили марксизм, и «обострение классовой борьбы» повернули против партийно-хозяйственной номенклатуры и обслуживающего их слоя «блатных», тех, кто достает дефицит, вкупе с теневой экономикой. То есть превентивно угрохали всю социальную базу нашего нынешнего бизнеса. Но – и это во-вторых – тут же бизнес допускают в виде кооперативов, правда, на поводке, но допускают. В-третьих, интересная у них политика льгот. Троллейбус бесплатный, маршрутка коммерческая, жратву монетизировали. Тут есть своя логика – на тролле человек просто кататься не будет, даже если бесплатно, а вот субсидируемые продукты будет набирать про запас. Непонятно другое: почему власть вдруг перестала привычно выпячивать себя и расхваливать. Во второй реальности, в пятьдесят восьмом, подобные вещи еще как-то можно было объяснить: с одной стороны, культ Сталина без активного его присутствия – не культ, а с другой – «Сталин жив», то бишь в биостазе, и разоблачать его, чтобы начинать уже свой культ, опасно: а вдруг пробудят, или народ не поймет? Так что власть волей-неволей должна была там притаиться в тени, чтобы никто не сверял самостоятельные действия с устоявшимся каноном. А здесь в чем дело? У Брежнева культ не культ – подхалимаж обыкновенный, и, по меркам нынешнего бизнеса, даже скромный. И вообще – что здесь торкнуло власть ополчиться против самой себя, против того, что обеспечивало ей даже не какие-то материальные блага, а статус, сознание того, что человек может то, чего лишено большинство советских людей? Чего такого здесь случилось? Война? Наоборот, афганскую не начали, восточный лагерь сдали…
«Четверка» шла до Кургана, и Виктора это вполне устраивало. Салон был полупустым; на сиденье позади него громко разговаривали два слегка тяпнувших мужика.
– Так, слышь, чего скажу: человеку мало просто зарабатывать. Вот ты смотри, деньги – что такое деньги? Вот ты думаешь, просто деньги… нет, ты постой, послушай. Вот мне важно, когда это не просто деньги, а что?
– Что?
– Благодарность от людей, которых я уважаю. Мне важно, что я сделал что-то для людей, которых я уважаю, поэтому я для них с душой сделаю. А когда человек вынужден работать для людей, которых он не уважает, то хоть хорошо ему заплатят, хоть как – все равно это не то, все равно его надо пинать, чтобы он сделал. Ты согласен?
– Не, ну деньги-то он получит.
– Деньги получит, ты погоди, но счастья с такой работы иметь не будет.
– Почему не будет?
– Потому что человек – не машина, он не может просто так, вот выработку дал, столько-то в него залили. Человек, вот нормальный человек – он не сферический конь в вакууме. Ему важно, как он среди людей, и как люди к нему. Вот я раньше жил проще – подзаработать, бухануть там, да? А потом меня однажды как шибануло: ну вот помру я – и что, и все? И все уважение ко мне кончится? Это что, как будто я вообще не жил, получается?
«Философы», – подумал Виктор. Подошла его остановка, так что окончания спора он не дождался. А еще он подумал, что подслушивать чужие разговоры нехорошо; но сейчас и без этого не обойтись, чтобы понять, что это за мир и как в нем выжить.
…В подсобке он раскрутил заднюю панель центрального блока JVC и тщательно посмотрел, нет ли на платах закладок. Когда-то, давным-давно, когда он работал на заводе, ему довелось такой же в частном порядке ремонтировать; теперь он пялился в мозаику радиодеталей на зеленоватом текстолите в ожидании угадать чужеродный элемент. Результаты его ободрили; ничего не соответствующего разводке платы или поздних паек он не обнаружил, закрутил крышку обратно и, воткнув наушник в гнездо, одновременно отключавшее колонки, переключился на короткие. Первое, что ему встретилось, был «Голос Америки», без глушилок, и Виктор решил от добра добра не искать.
Слушал он долго, запивая информацию чаем и зажевывая разогретыми в микроволновке бутербродами. Пересказывать передачи было бы долго и нудно; всю информацию, которую на него вылили из-за бугра, он мысленно разделил на три группы.
В первой группе была информация, которую вражий голос при всем своем желании исказить не мог, ибо она была известна каждому советскому слушателю, и сомневаться в которой последнему не было причины. Самым ценным оказалось известие, что страной правит Романов; не тот, который из династии, а бывший первый секретарь Ленинградского обкома. Правил он с конца восемьдесят третьего года, сменив Андропова, который, как и в нашей реальности, принял страну после смерти Брежнева. Однако здесь в период Андропова совершенно неожиданно, в том числе и для Запада, прошла кампания по разоблачению троцкистов, на которых превентивно свалили всю вину за массовые репрессии, голод начала тридцатых, раскулачивание, красный террор и, наконец, самое страшное – за дефицит колбасы и туалетной бумаги. Берия был объявлен жертвой государственного переворота; общественности предъявили факты, из которых следовало, что обвинение было сфабриковано. Из всего этого последовали два оргвывода: декларация возврата к сталинизму, как истинно народному курсу, и последующее воцарение Романова, как приверженца этого курса.
Пять лет, то есть до конца восемьдесят восьмого года, Григорий Романов был генеральным секретарем, затем, «в ходе проводившейся в СССР реформы хозяйственного и государственного механизма», был избран на вновь созданный пост Президента СССР, с избранием на второй срок в конце девяносто третьего. При этом первые выборы были безальтернативными, а на вторых Романов опередил на двадцать процентов голосов основного соперника М. С. Горбачева, выдвинутого от «марксистской платформы КПСС». Почему Горбачев был выдвинут от этой платформы, Виктор так и не понял, ибо в его реальности марксистская платформа в КПСС была крохотной прослойкой интеллектуалов-философов, и ее основное достоинство состояло лишь в том, что ее сторонники не оказались ни в чем замешаны. Генсек в КПСС был все-таки один, и на этот пост после Романова назначили Щербицкого, который в этом, то есть девяносто восьмом, году тихо справил свое восьмидесятилетие и был, насколько понял Виктор, кем-то вроде авторитетного всесоюзного аксакала: права командовать министрами не имел, но к нему все прислушивались и принимали за рубежом практически как главу государства. «Голос из-за бугра» заявил, что за Щербицким стоят ветераны. Почему бы и нет, подумал Виктор, в этой реальности он не прокололся на этой глупой ситуации с первомайским парадом после ЧАЭС…
В том же восемьдесят третьем на пенсию по состоянию здоровья был с почестями отправлен Тихонов (не артист, который играл Штирлица, а председатель Совмина), и на его место назначили 65-летнего Машерова, «которого с семьдесят девятого агенты КГБ охраняли больше, чем генерального секретаря». Упоминались некие «машеровские реформы», которые «вначале подали мессадж о либерализации и демократизации советского общества», но затем «превратились в очередную модернизацию и бетонирование сталинизма». Семь лет назад Машерова сменил совершенно неизвестный Виктору Михаил Ситков, который характеризовался, как малоидеологизированный прагматик, руководитель демократического стиля и при этом – «ставленник постандроповского клана».
В декабре этого, то есть девяносто восьмого, года в СССР должны были состояться очередные президентские выборы; западные обозреватели хором предрекали, что состарившийся Романов уйдет со своего поста, а «имена преемников народ узнает лишь за пару недель до выборов, когда все уже решено, и предстоит лишь определить, кто больше подходит для продолжения антинародного сталинского курса».
– Знаете, если эпоху Брежнева в Союзе называли эпохой застоя, – вещал в записи интервью какой-то недавно эмигрировавший диссидент, – то царствование Романова – это эпоха серого занавеса. Да, все эти годы развивалась промышленность, строились дома, перевыполнялись планы, даже очередей не стало. Обыкновенно, буднично – так и положено. Буднично летали в космос «Бураны» – так положено. Не положено только знать, что эти якобы научные аппараты выводят на орбиту лазерные комплексы ПРО «Кортик» и ракетные комплексы «Водолей». Советскому человеку не положено знать, сколько денег из его кармана ушло на вывод в космос наступательного ядерного вооружения, на создание советской «Звезды смерти» – боевой космической станции «Жемчуг», готовой обрушить удар на любое место земного шара!
«А, вот чем мы базы-то в других странах заменили! – обрадовался Виктор. – Черт, как все просто. Может, даже и дешевле выходит. Ну а Штаты-то свои тоже вывели? Или как?»
– Советский человек, – продолжал меж тем радиоголос, – радуется: нет проблем достать билеты на поезд. И он не знает, что это сделали не для него, а для поездов с ракетными установками, которые возят ядерные боеголовки мимо его дома. Буднично страну покрыла компьютерная сеть и сотовая связь. Но ими в стране была тихо придушена всякая независимая мысль – так, оказывается, тоже положено!
Вторая часть информации, как и следовало ожидать, была сливом компромата. Виктор услышал, что в СССР цветет махровый государственный антисемитизм, что практически разгромлены не только диссиденты, но и любые неформальные сообщества критически мыслящих людей, что академик Сахаров, который здесь еще продолжал жить и работать, после развода и женитьбы на молодой медсестре был вынужден отречься от всех своих антисоветских заявлений, как сделанных под влиянием бывшей супруги. Ну и, естественно, задавлена и тяжко страдает вся творческая интеллигенция, которая не может свободно гастролировать, издаваться и выставляться за рубежом, как будто ее прямо там ждут.
Наконец, третья часть информации была разными сплетнями малого калибра и нудной читкой диссидентского романа «Хроники кремлевского сталкера», который был рассчитан на эмоциональную промывку мозгов и который Виктор со спокойной совестью пропустил мимо ушей.
Параллельно Виктор сравнил вареную колбасу эпохи серого занавеса с остатками вареной колбасы эпохи реформ. Колбаса эпохи реформ была розовее, сильнее пахла чесноком и специями, и вкус у нее как-то был богаче. Однако колбаса эпохи серого занавеса ровно резалась, и сало из нее не вываливалось, из чего Виктор сделал вывод, что она просто из мяса.

Глава 14
Визит дамы

Как ни странно, но из услышанного по «голосу» Виктору больше всего понравилась весть об удушении диссидентов. Лично для него это означало, что раз диссиденты удушены как класс, то мало кому придет в голову подозревать в его, Виктора, словах это самое диссидентство. Также оставались курить в стороне всякие интриганы и демагоги, которые могли по злобе или из зависти навесить на него диссидентство; если и напишут телегу, то на нее наверху всерьез смотреть не будут. Правда, здесь могут навесить пиратство, но, в отличие от диссидентства, это еще доказать надо.
Утром перед работой Полина Геннадьевна на пять минут собрала персонал в торговом зале, поздравила с Днем освобождения и сообщила, что райисполком ночью прислал электронку довести до сведения сотрудников, что в Брянске есть пункт по реабилитации лиц, оказавшихся в трудной ситуации, что она и исполняет.
– Ну, как вы знаете, в эти пункты могут обратиться лица бродяжничающие или случайно попавшие в такую ситуацию, когда нет паспорта и денег, разное там в жизни бывает… Ну, вы знаете, это у нас уже давно есть, почему разослали напомнить, не знаю, может, в каком городе непорядок нашли, вот и кинули рассылку в порядке принятых мер…
«Значит, можно без паспорта обратиться? Как во второй реальности? А что же тут, в кооперативе? Полина же типа считает, что у меня паспорт есть, но у родственников. Как это объяснить? И что там надо, в этом пункте? И не подставлю ли я начальство? Только же как-то устроилось, хоть и временно… Нет, тут нельзя кидаться сломя голову на первый встречный рояль в кустах, это тебе не роман по альтернативной фантастике. Сперва разузнать надо».
По офисной трансляции шла программа песен военных лет и передачи по истории партизанского движения и боев за Брянск – как потом узнал Виктор, местные управления культуры заранее рассылали сидюки с записями по организациям и предприятиям.
Алгоритм инструкции Виктор добил к обеду и кинул Зеленкову.
«Пойдет, – ответил тот в мессадже. – После обеда подойдет Света, поднатаскаете на своем методе, вместе составите такую же штуку по ее задаче для РОНО».
«ОК, – ответил Виктор. – Да, как тут Проблема-2000?»
«На мази. Проги штопаем заранее, европезы больше шума наводят».
«ОК. А где тут поближе столовки дешевые?»
«ПТУ, к радиотоварам и дальше к оврагу. Комплекс в одни руки, без выноса».
«OK», – откинул Виктор. И подумал: «Ну вот, какой-то компромисс между дешевым и здоровым питанием».
«Шустро вы с клавой. Будто лет двадцать работали».
«А и есть двадцать. Я за первую в семьдесят восьмом сел. Называлась «Наири», ввод с машинки «Консул».

Комплекс оказался по вполне советской цене рубль пятьдесят в местных и включал в себя морковный салат, рассольник, поджарку с картофельным пюре, чай, хлеб и булочку. Помимо пэтэушников, в столовке тусовались пенсионеры, которым было влом готовить. Интерьер столовки оказался довольно приличненьким, в стиле техно, из которого выпадала приклеенная фанатами к доске объявлений афиша прошлогоднего концерта Виктора Цоя на стадионе «Десна». Здесь же Виктор и увидел первую очередь – на раздачу, правда, двигалась она быстро, потому что черная лента транспортера один за другим выдавала готовые подносы с блюдами. А надо сказать, что ничто так не подвигает человека на философские обобщения, как предчувствие еды.
«Итак, первая задача попаданца, то есть выжить, успешно выполнена, – торжественно отметил про себя Виктор, двигаясь с людским потоком за хромированным барьерчиком к транспортеру. – Я перешел на трехразовое питание – значит, я существую. Вторая задача всех попаданцев в альтернативный мир – адаптироваться. К быту и культуре во всех смыслах. Здесь процесс пошел. Представить себе социализм без дефицита и очередей, но с компьютерами и интернетом, оказывается, проще, чем думают. Вот если бы не напряг с паспортом… С кем бы посоветоваться? На работе – не, не будем, неизвестно как отразится. Стоп. Инга. Она человек незаинтересованный, наверняка разбирается, ну и, может, знакомства есть. Но надо поближе познакомиться, расположить к себе. Как раз сегодня встречаемся на концерте в «Соловьях». Заодно провентилировать насчет этих бомжовок. С этим план есть, пошли дальше. Попаданец, по понятиям, имеет информацию из будущего и как-то ее использует. Тут опять подлянка, потому что история почему-то всегда другая. Союз не развалился, Чернобыль не взорвался, Проблема-2000 решается, и самое главное – Цой жив. Работаем пока по мелочам, ждем главную миссию попаданца, завязанную на информацию из будущего. Чего у нас там есть? Ах да, Третья мировая. Ну, это нам запросто. Наверху уже все придумали: отвезут, пригласят, а дальше – как на КВН».
Виктор подхватил синий пластиковый поднос с ленты и тут же направился к ближайшему столику, из-за которого поднимались уже отобедавшие.
Когда он вернулся в кооператив, его ждал сюрприз. Когда вы внезапно узнаете, что на вашем новом рабочем месте в первый же день вас ожидает миловидная незнакомка, это всегда сюрприз.
Света, а точнее, Семиверстова Светлана Викторовна, как значилось в мессенджере, была стройной дамой среднего роста и возраста, с худощавым лицом, на котором выделялись большие выразительные глаза под аккуратными черными бровями и большой, но приятный и даже немного чувственный рот. Темные волосы скромно расчесаны на две стороны и плотно уложены, что придавало ей некоторую беззащитность; одета она была очень строго, в черную водолазку, подчеркивающую стройность фигуры и темно-серую твидовую прямую юбку до колен, верх которой растягивали крепенькие бедра.
– Меня к вам на сегодня прикомандировали, – пояснила она, взяв один из стульев у стены и присаживаясь рядом с креслом Виктора. – У нас здание на Октябрьской, за драмтеатром. Документы уже скинули вам в папку.
Из-за кривизны стола их колени оказались рядом, но Светлану это нисколько не смутило. Виктора – тем более.
– Ну, не будем терять времени…
Виктор рассчитывал управиться за час, максимум – полтора, однако работа растянулась на все четыре. Дело в том, что Светлана великолепно работала на клавиатуре, разбиралась в архитектуре сетей, явно имела практику работы с СУБД и наверняка когда-то программировала на языке высокого уровня круче бейсика; но при этом ее явно напрягала своя же система работы с кадрами, ради которой ее и прислали, хотя она всячески стремилась не подавать виду. Поэтому приходилось шариться в документации там, где Виктор ждал ответа с ходу, да еще дама не всегда помнила, что в этой документации где указано. Приходилось пользоваться контекстным поиском. Виктор быстро пришел к выводу, что Светлана не кадровик, а взятая в подразделение программистка, причем брали ее недавно. К тому же она время от времени отвлекалась от темы и задавала посторонние вопросы; один из них был, есть ли у Виктора семья. Он никак не мог понять, то ли он неожиданно производит такое впечатление, то ли личные вопросы стали для нее остры до невыносимости, но она как-то немного выделялась на фоне обустроенных увлеченных трудоголиков «Коннекта».
«Кстати, о птичках, – задал себе вопрос Виктор, – а что значит – немного выделяется? Все люди разные, каждый немного выделяется. Почему мне показалось, что эта женщина немного выделяется? Не в смысле, что я на нее вдруг запал, а чем-то не похожа на офисных служащих? Стоп. Как я различаю «похож-не похож» в зависимости от работы? Не видно, чтобы тут человека под профессию подгоняли, как у Хаксли».
Хаксли, Олдос Хаксли, сказал себе Виктор, бедный английский писатель, если бы вы знали, сэр, как вас опошлили наши либералы, каким проповедником невежества и дикости они вас выставляют… Они десятилетиями носятся с мыслью, неизвестно как вытащенной из написанного в дремучем тридцать втором году романа «О дивный новый мир»: любая попытка научно переустроить общество якобы всегда ведет к подавлению и деградации личности. Само желание создать для общества теорию, которая позволяет ученым не только говорить «Вот какая фигня приключилась», глубокомысленно ковыряя в носу и отдав будущее политикам по принципу «Авось лучше выйдет», – любая попытка показать, пусть приближенно, что и как надо исправить в разлаженном механизме, в зародыше объявляются преступлением и сатанизмом. И тут же те, кто у нас бьет себя пяткой в грудь, называясь либералом, требуют всем поголовно поменять менталитет, то есть не просто подавить свободу собственной личности, а уничтожить ее начисто и вырастить на пустом месте геномодифицированный организм. Если же посмотреть, что пытаются вырастить, то выходит, что человеческое существо ради свободы его личности надо заставить холуйствать, приучить уважать не других людей, а наворованное ими богатство, загадить ему мозги до потери чувства Родины, превратить из коллективного существа, каковым, собственно, и был человек с тех пор, как он слез с дерева и отбросил хвост, в корыстного себялюбца, готового перегрызть глотку ближнему. Может, либералов в роддоме с тоталитаристами перепутали?
Вот ему, Виктору, когда он попал в другой, бериевский, пятьдесят восьмой, никто менять менталитет не пытался, да и окружающим тоже. Все шло как-то естественно. Едой народ себя обеспечил, одеждой, то есть органические потребности удовлетворил. Что выше органических потребностей? Безопасность. Безопасность страны – армия, безопасность от гопников – милиция, Осодмил, безопасность от болезней – бесплатная медицина, и… Ну да, «Мой дом – моя крепость». Жилье с нормальными удобствами. Бессемейки, квартиры в сталинках, вип-квартиры в Домах стахановца. Ради этого трудились. Все по пирамиде Маслоу.
Второе попадание, тридцать восьмой у белых – между ступенями пирамиды. Потребность в еде – Великий Голод на памяти, – в одежде, в тепле, выше – защита от германского нашествия. И ради этого народ соглашался с репрессиями. С одной стороны – диктат, с другой – все же общественный договор. Странный, недемократический, но – договор.
А что же тогда здесь? К безопасности уже привыкли. Как у нас ошибались в СССР, думая, что народ будет вечно жить памятью о великой Победе… Дальше в пирамиде Маслоу – общественные ценности. Дружба, любовь, своя тусовка, то есть войти в круг людей с такими же интересами.
И вот на этом тут, похоже, и играют, рассудил Виктор. Но играют по-другому, чем у нас. У нас, чтобы быть в своей тусовке, нужны соответствующие шмотки. И по принципу дифференциации штанов начинают строиться дружба и любовь. Та или иная вещь нужна человеку не для того, чтобы просто ее использовать, – она еще должна выразить его личность, чтобы его взяли в тусовку. В итоге у нас масса разных вещей, которыми делают одно и то же; различие вещей создает видимость индивидуальности. Главное у нас – не быть, а казаться. Поэтому человек и старается иметь больше денег, чтобы получить свободу… нет, не свободу быть собой, а свободу казаться тем, кем хочет. При этом бизнес делает его рабом вещей – не тем, что предлагает ему все новые блага, это даже хорошо, – а тем, что без вещей в нашем обществе человека нет как личности.
Здесь же, насколько Виктор успел просечь, в тусовку берут за умение. И даже любят, видимо, за то же, раз у них в кино супергерой – машинист. Конечно, любят не за один профессиональный разряд, но ведь и у нас любят не только за бабки, к счастью. Скажем так: неумеха имеет мало шансов, так вернее. И наоборот, когда у человека золотые руки и голова, будут квартира, колбаса и прикид. И не то чтобы это кто-то изобрел и внедрял, – это же наше, природное, из народных традиций, испокон так велось. Поэтому люди в этом необычном СССР работают не только ради еды, одежды, квартиры – для этого достаточно быть ленивым исполнителем, – они работают сверх этого, для того чтобы уметь . Уметь лучше других, чтобы занять свое место в иерархии. Чтобы не быть изгоем, чтобы были друзья, уважение, чтобы девушки любили, здесь надо доходить в своей работе до совершенства, изобретать, учиться исследовать. Это еще не то, что рисовали фантасты, но что-то от вековой мечты уже есть, и самое главное – это можно пощупать. Оставалось только выяснить, почему этого не было у нас, если все так понятно и просто.
«Так. Во всяком случае ясно, чего странного в Светлане. Похоже, что кадровики – не ее постоянная тусовка. Как-то интуитивно это ощущается, типа классового чутья. Кстати, о классовом чутье – видать, сто лет назад это чувство своей тусовки было больше развито, вот и определяли по нему, кто чуждый представитель, а кто нет. Хотя, правду сказать, больше определять было не по чем».
– Светлана Викторовна, подождите, «стык» – это вы о чем?
– Ну, стык он и есть стык, как во всех новых учебниках… Ну вот программный стык там… меню, кнопочки…
– А, в смысле интерфейс? Вы извините, я привык еще к старым обозначениям.
– Наверное, еще на первых «Наири» работали или «Мире»?
– Да. Как вы догадались?
– Вы несколько раз сказали «рабочая станция». Обычно так говорят о малых ЭВМ вне сети.
Да, японский бог, опять эта вечная проблема всех разведчиков, подумал Виктор. Почему-то многие фантасты не описывают другой мир в деталях – то ли считают, что по мелочам все будет как у нас, то ли думают, что это не столь важно. А вот и фигушки. Попаданец может проколоться на любой ерунде, даже в тех вещах, которые, как ему кажется, он прекрасно знает.
Когда они, уже к концу рабочего дня, все-таки добили эту кадровую задачу, дама зашла к Кондратьеву, а минут через семь Кондратьев почему-то вызвал Виктора к себе и спросил, что бы он предложил улучшить в таких занятиях. Виктор от неожиданности слегка смутился – Светлана тоже сидела в кабинете, – но все же решился сказать прямо и честно:
– Не знаю, может, не совсем этично говорить какие-то замечания по заказчику…
– Ничего, здесь это вполне нормально, – успокоил Иван. – Говорите.
– Слишком много времени нерационально ушло из-за того, что на встрече не было такого представителя заказчика, который бы в совершенстве знал сам предмет, сами процедуры, чтобы не рыться в инструкциях. Я ничего не имею против Светланы Викторовны, но она, если я правильно понял, компьютерщик и недавно в этой сфере, а присутствие при беседе еще и опытного кадровика, даже если он совершенно не знаком с электронным документооборотом, сократило бы время в несколько раз.
Светлану, как показалось Виктору, его слова несколько огорчили; но она тут же широко улыбнулась и ответила:
– Да, вы правы… Так и собирались делать, но, к сожалению, у второго человека была срочная работа, начальство загрузило… пришлось ехать одной. Вы уж извините.
– Да нет, что вы! Было очень приятно поработать.
Она попрощалась и вышла. Кондратьев пару секунд стоял неподвижно, затем приложил палец к губам, порывистым движением взял со стола блокнот, вырвал страницу, положив на столешницу, что-то написал на нем фломастером и показал Виктору.
Тот прочел про себя: «Не тяните с паспортом!!!» 
– Сейчас уже почти пять, конец рабочего дня и гулянье, – произнес вслух Кондратьев. – И не забудьте к кассиру за дневной, а то уйдет. Так… Эти заметки нам больше не нужны. – С этими словами он бросил листок в пасть шреддера.
– Понял, – улыбнулся Виктор.
…«Почему он боялся сказать вслух? Что-то нехорошее наклевывается. Надо форсировать. Итак, задача: добиться дружеского расположения Инги, чтобы она тут же не сдала меня при расспросах насчет паспорта. Именно дружеского, и только. Разбитые сердца, слезы и истерики в планы не входят».
Виктор взглянул на часы. Был еще запас времени для подготовки и обдумывания действий. Рубашка свежая, брюки со стрелкой, джемпер не мнется.
«Что брать с собой? Намеки этого любителя старины ничего не значат. Возможно, эта Инга и не ищет ничего, кроме обычной компании и светского общения».
Все эти интернетовские инструкции по пикапу, на которые постоянно натыкаешься при серфинге, лучше забыть, подумал Виктор, они наверняка могут быть расценены здесь как пошлость и озабоченность. Личный опыт семидесятых – восьмидесятых… все-таки он рассчитан на партнерш минимум лет на десять моложе. Наконец, самое простое – подождать развития обстоятельств, но здесь поджимало время и явно не просматривалось причин для Инги кидаться на шею какому-то неизвестному гастарбайтеру. Особенно если она из тех, кто пользуется духами «шанель».
Поразмыслив, Виктор решил остановиться на универсальном советском презенте – коробке конфет, разумеется, шоколадных. Коробки конфет дарили всем – от врачей и преподавателей до друзей, детей и секретарш, – так что, в отличие от цветов или коньяка, никакого явного или скрытого сексуального подтекста в них не наблюдалось. Кроме того, есть вдвоем конфеты можно было без всякого повода.
Коробку он взял в том же подвальчике – длинную, вишнево-коричневого цвета, в целлофане, за шестнадцать двадцать.
– Свежие? – на всякий случай спросил он продавщицу.
– А что, теперь где-то дают несвежие? Пожалуйста, вот срок изготовления, можно запросить фабрику, проверить по штрих-коду…
– Нет, это я так… для перестраховки.
– Ну зачем же так говорить-то? Мы стараемся, следим, у нас компьютерный учет вот, замечания, пожелания… первое место по итогам квартала по поиску новых услуг для покупателей…
– Простите, пожалуйста, я не хотел обидеть.
– Ничего. Иные тоже приходят так, задумаются, спросят по старой памяти. А один знаете даже что сказал? «А мне приятно услышать, что товар свежий». Представляете?
К концу дня природа словно сжалилась над брянцами: ради праздника распогодилось и потеплело. На остановке и в троллейбусе Виктор время от времени озирался, но знакомого «хвоста» не обнаружил. Заметил лишь то, что на новой остановке крыша из гофрированного алюминия («Как ее здесь не сперли?»).
Впрочем, тот чувак никак на специалиста по «наружке» не смахивал. Заметен, физподготовки нет, неосторожен. Если слежка продолжается, то его наверняка сменили. Продолжается кем? Явно это не КГБ, не МВД и даже не сколь-нибудь солидная ОПГ, которая может найти каких-нибудь ветеранов оперативно-сыскной работы или уголовников, опытных по части конспирации. Частных охранных агенств здесь наверняка нет, да и крупных по нашим меркам ОПГ нету или почти нету. Со звонками тоже – или очень торопятся и не до изысков, или их мало, – вот и вяжутся со всякими лохами. Наконец, вариант – все это паранойя, и привязался случайный нарк.

Глава 15
В двух шагах от войны

К половине шестого он уже был на месте. На входе в парк «Соловьи» фонари по-современному были украшены облепиховыми гроздьями из цветных воздушных шаров, и динамик душевно-задумчиво выводил в ритме вальса: «Черной водой незабытой войны залиты чьи-то пустые окопы…»
Расклеенные вчера по всему городу афиши обещали митинг с возложением цветов и народное гулянье. Митинг был коротким, и к его началу Виктор не успел; что же касается гулянья, то все, что происходило на широкой аллее до Кургана и рядом, на лужайках, где в реальности Виктора выстроили велодром, было так или иначе заточено под военно-патриотическую тему. Были живые костюмированные композиции, коллективы из Домов культуры исполняли песни военных лет, причем не только известные, но и такие, что сейчас можно откопать разве что на Совмузыке. После фольклорного ансамбля, протяжно исполнившего «Песню брянских партизан» (с весьма откровенным обещанием растоптать фашистского гада под осенним дождем), на эстраде появилась певица в платьице сороковых с плечиками и лирическим фокстротом «Ночь над Ленинградом»: тема ожидания любимого с войны была ясна и понятна в разных городах нашей Родины. Рядом примостился книжный лоток; литературы, проясняющей текущий политический момент, Виктор там не нашел, даже какой-нибудь брошюры с судьбоносным выступлением Г. В. Романова, зато было много мемуарно-исторических изданий с зазывными подзаголовками вроде «Впервые публикуются сенсационные документы», книг серии «Военные приключения», в числе которых, между прочим, Виктор заметил элитный богомоловский «Момент истины», и – что особенно его поразило – обилие книжек по боевой фантастике, фэнтези и альтернативной истории.
Полистав несколько произведений этого жанра, Виктор понял, в чем дело: во всех них ГГ, то есть главный герой, был позитивным попаданцем из наших дней, бывшим или действительным кадровым офицером, контрактником, а то и вообще сотрудником госбезопасности, отличником боевой и морально-психологической подготовки, но без качеств супермена. Дальше шло как обычно: шло описание мира (другого времени, альтернативно-исторического, вымышленной горячей точки или очередного Средиземья), ГГ предлагалось проявить мужество со стойкостью в одном флаконе и выжить в экстремальной ситуации, а потом выполнить какую-нибудь благородную миссию, борясь с историческими захватчиками, вероятным противником, террористами, монстрами, орками или драконами. Попутно читателя ненавязчиво просвещали по поводу основ НВП и ГО, разных интересных фактов из истории войн и военного искусства и сообщали ТТХ разных видов вооружения и военной техники. Несмотря на стереотипность, литература хорошо шла среди подростков.
– А вот эта книга Панцева про действительный случай описана, что в нашей области был, – услужливо подсказала продавщица. – Причем про войну. Человек в начале марта сорок третьего попал в другое время, и за счет этого его в Германию не угнали. Еще то ли в «Брянском рабочем», то ли в «Брянском комсомольце» писали.
– Интересно. И где это было?
– Да где-то возле железной дороги.
К сожалению, среди пролистанных Виктором альтернативок не нашлось ни одного пособия «Как выжить и устроиться попавшему в СССР-98». С другой стороны, просмотренное было ничем не хуже той части нашей альтистории и попаданческой литературы, которую можно было бы смело назвать мужским женским романом. Смысл подобного жанра прост, как огурец: хорошо прокачанный главный герой попадает в проклятое прошлое (а в непроклятом ему делать нечего, его там пахать заставят, как нашего героя), где лихо валит всех, учит жить и воцаряется – или, в крайнем случае, его назначают первым придворным мудрецом, но время от времени он все равно кого-то валит, потому как руки чешутся. Данную духовную пищу поедает в основном офисный планктон, компенсируя тем самым отсутствие созидательной деятельности и необходимость терпеть дебилизм сверху и снизу. Впрочем, среди данного жанра есть неплохие вещи, которые интересно читать из-за юмора авторов, или они напрямую рубят то, что другие знают, но сказать не решаются. Здесь же в попаданческой литературе глубоких откровений не встречалось, но зато ту же категорию читателей готовили, если надо, реально показать свое мужество. В бою.
На лужайках играл духовой оркестр – в числе маршей промелькнул и «Типперери», как дань вкладу союзников, – расположились военно-исторические клубы, ДОСААФ, а также армейцы в обычной форме защитного цвета и в камуфляжной. В глаза бросились растяжки: «Армия – лучшая часть страны» и «В армию должен идти тот, кто хочет в ней служить».
«Это как же? Кто не хочет, не должен? Или, наоборот, кто не служил, тот должен хотеть?»
Подойдя поближе, Виктор увидел, что форма защитного цвета – это форма НО, или так называемого «Народного ополчения», а камуфляж, собственно, и есть СА.
– Не хотите почитать про ополчение?
Виктору улыбалась девчушка в пилотке и в мини от ушей, протягивая рекламный буклетик.
– Думаете, возьмут?
– Сыну дадите почитать или племяннику. Должны же у нас быть защитники!
Отказаться, когда на тебя смотрят такими  глазами, было невозможно…
Виктор полистал буклет: НО оказалась чем-то вроде годовой обязательной учебки, где, впрочем, не тратили времени на подметание плаца, а усиленно натаскивали запасников, с распределением по военно-учетным специальностям. После ополчения запасник мог подать заявление служить по контракту или шел на гражданку, и время от времени его вытаскивали на сборы. Короче, Виктор понял, что Мозинцев насчет обороны сгустил краски. Вломить НАТО было кому. Хотя, конечно, с другой стороны, это и усиливало соблазн вломить. В буклете, между прочим, промелькнуло о повышении роли младшего командного состава, на котором, как утверждалось, «держалась старая российская армия».
Если ополченцы на празднике демонстрировали свое умение со старыми добрыми АК-74, то контрактники приковывали к себе внимание допризывных пацанов новинками советских оружейников. Виктор сразу опознал знакомые всем фанатам «Сталкера» «валы» и «грозы», помимо которых было и нечто менее известное: какие-то новые сухощавые булл-папы с интегрированными подствольниками, автоматы, чем-то одновременно похожие и на «калаш», и на последние винтовки «Хеклер и Кох», противоснайперка на сошках с мощной, похожей на телескоп, оптикой, которую не разбирали и показывали издали, и еще несколько не совсем знакомых Виктору стрелковых систем. Черная оксидированная сталь и пластмасса манили к себе, как когда-то, в старших классах, на уроке военной подготовки притягивали к себе всамделишные АКМ и удобно ложащиеся в руку СКС.
В пленочных шатрах стояли тренажеры, где каждый желающий мог попробовать себя в роли водителя танка или БМП, пилота истребителя или боевого вертолета; стоящие вокруг зрители видели результаты попыток на экранах с лазерными проекторами. Графика была где-то на уровне первого «Команча», зато полный реализм – несмотря на непрерывные указания инструктора, воинская карьера часто кончалась при первой попытке взлететь. Тут же рядом крутили боевик о локальном инциденте – нападении войск НАТО на базу советских миротворцев в выдуманной стране, кстати, без шапкозакидательства: скорее, хотели подчеркнуть жестокость и бесчеловечность противника. Кадры, где натовский танк давит автомобиль с беженцами и где танкист с криком «Йе-ху-у-у!» лупит из крупнокалиберного пулемета по жилому дому, а другой снимает все это любительской видеокамерой на память, показались Виктору до ужаса знакомыми; только в его времени это был не режиссерский ход, а реальность, материализовавшееся предвидение нового передела мира под крики о торжестве идеалов. Кстати, контингент НАТО в картине был набран из населения неких «вновь принятых государств».
Как ни странно, но явный запах пороха в этой части праздника особого беспокойства у Виктора не вызвал. В своей реальности он уже привык к тому, что при каждом проявлении слабости России НАТО непременно лезет на Восток; но при этом ни немцы, ни англичане, ни французы, вообще никто из той части Европы, которая считает себя наиболее передовой и цивилизованной, не желает елозить мордой по грязи, стараясь при этом сохранить в девственной чистоте и смазке изделия все тех же Хеклера и Коха. В крайнем случае их устраивает вариант пустить ракету «воздух – земля» вне досягаемости ПВО демократизируемой ими страны, ничуть не задумываясь, поразит ли оная ракета военный объект или школу. Больше тротила – больше демократии. Но кто-то должен и контролировать территорию; остаются американские наемники и бывшие страны соцлагеря, национальное достояние которых прибрали так называемые иностранные инвесторы.
В отношении последних, размышлял Виктор, наверное, правильнее сказать, что это просто бывшие страны, потому что если национальное достояние прибрали, то и страны нет, а есть территория, есть местное население, которому определяют по общей глобальной ситуации те или иные условия выживания, и, наконец, есть так называемые политики, которых могут готовить в США, а то и вообще содержать за счет США. Это обходится дешевле, чем держать оккупационную армию, комендатуры и полицаев, да и вообще можно назвать строительством демократии. Обывателю бывшей страны можно внушить, как страшно над ним измывались русские, и довести его до точки кипения; особенно действуют на туземного обывателя рассказы о том, что его небольшой городок мог бы быть столицей мира, если бы не все те же русские дикари.
«Вот на таких лохах НАТО и собиралось выезжать в наши девяностые и, вероятно, здесь тоже».
Довершали праздничный пейзаж площадки, где демонстрировали рукопашный бой; впрочем, на таких праздниках это есть и у нас. Вообще-то в современной войне бойцы с обеих сторон уничтожают друг друга, чаще всего даже не видя друг друга, но если армия не учит бойца по команде проявлять агрессивность, это не армия. Где-то в стороне гостиницы «Турист», как обещали афиши, проводился даже «спортивный паркур», но идти туда уже не было времени.
«Ну, конечно, праздничег в целом скромнее, чем у нас, – оценивающе заключил Виктор, направляясь на другую сторону Кургана, – шествия по главному проспекту нету, митинг небольшой. Но есть фишки с новым оружием, и вообще, если тут Москва не одобряет местные нерабочие дни – а может, еще и экономии требует для всяких мероприятий, – то в целом зачет».
У подножия Кургана, под растяжкой «Война не окончена, пока не похоронен последний солдат» расположились поисковые отряды с ноутбуками, на которых могли найти каждому данные, где кто похоронен, принять заявление от родственников военнослужащих, чье место гибели еще не установлено, а также сообщить любые известные сведения о неустановленных воинских захоронениях.
В Средние века все было просто и ясно – вот поле битвы, и там лежат павшие воины. К временам Великой Отечественной полем битвы стала территория целого континента от полярных снегов до субтропиков; воин мог расстаться с жизнью где угодно, и найти его останки физически и захоронить порой становилось просто немыслимой задачей. Людей разрывало на куски снарядами, их тела несли реки при переправе и заглатывали болота, их накрывали каменистые обвалы, наконец, ни в каких бумагах не могло быть отражено, где встречали свой последний час многие из окруженцев. Виктора всегда бесил цинизм тех типов, которые стремились ткнуть в нос России – вот, дескать, какой у вас режим, как у вас относятся к солдатам, у вас до сих пор не всех погибших нашли. Любопытно, что если бы не погибшие, то многие из этих циников или их родители были бы пущены на удобрение для полей рейха; очевидно то, что ценой неимоверных жертв нашего народа не состоялось физически, каким-то образом для этих лиц свершилось в отношении их духовной сущности. Они мечтали стать удобрением и им стали. Но все-таки народы СССР дали этим особям шанс удобрением не быть.
У эстрады Виктор, естественно, очутился заранее – даму нельзя заставлять ждать – и занял, или, как говорили во времена его студенческой юности, «забил» два места на скамейке. На эстраде, как водится, проверяли аппаратуру, с положенным в этих случаях счетом в микрофон, взвизгами возбуда на весь парк и прочими радостями, доставляемыми зрителям вдовесок к концерту.
Инга появилась к началу выступления «Стожар» с прибалтийской пунктуальностью, все в том же строгом костюме и с пакетом, где на всякий случай лежал зонтик. Виктор предложил конфеты.
– Спасибо… – несколько смущенно ответила она, – какая прелесть! Это советские?
– Это брянские.
– Великолепно. Вы, наверное, от меня чего-то хотели?
– Просто хотел доставить приятное. А что, разве теперь конфеты предлагают, только когда что-то нужно?
– Нет, почему же… Просто вы мне там, на квартире, показались, как бы это сказать… застегнутым.
– Разве для того, чтобы доставить приятное даме, надо обязательно расстегиваться?
– Всегда, – невозмутимо ответила Инга, но тут же добавила: – В известном смысле.
…Читатель конечно же ждет от автора описаний номеров этого легендарной группы восьмидесятых, известной не только в городе партизанской славы, но и за его пределами. Но – увы! Виктор Сергеевич смотрел не столько на сцену, сколько на Ингу, раздумывая, как же подойти к вопросу о паспорте, и высочайшее мастерство исполнителей осталось для него за пределами внимания. Запомнился только гимн «Цвети, мой Брянск», исполненный в стиле «Пинк Флойд», и чарльстон в диксилендовом стиле.
К сожалению, на сей бесценный подарок любителям старого доброго софт-рока в программе было отведено всего час, а конфеты не бесконечны.
– Прогуляемся по парку? – спросила Инга, когда аплодисменты умолкли. – Здесь сохранилась прелесть дикого леса.
– Когда-то здесь прямо у дорожек росли грибы, – вспомнил Виктор и подумал, не говорил ли он эту фразу уже кому-то в других реальностях.
– Потрясающе! Вы знаете, этот парк, наверное, создавал романтик. Осенью особенно это чувствуется.
Действительно, мягкий шелест осин, нежившихся под желтком угасающего дневного светила, легкий холодок в лицо, мягкий ковер опавшей листвы на давно не метенной аллейке, и все это под загадочную вибрацию голоса Пиаф, под ее знаменитое «La vie en rose», – что может быть приятней? Особенно когда рядом идет симпатичная стройная дама.
– Сейчас самое красивое время нашей осени.
– Наверное. Такое впечатление, что город освободили только вчера… Однако праздник сделали несколько суховатым. Почти всем заправляют военные.
– Ну почему же? Например, фантастики и приключений я здесь заметил гораздо больше, чем встречалось на прилавках в мои студенческие годы.
– Печать идет навстречу спросу… А почему бы просто, как за рубежом, не печатать то, что читают? Без всяких планов и регулирования? Ну, оставив государственную цензуру произведений. Хотя на Западе нет предварительной цензуры, там есть судебная ответственность за то, что издают.
– Например, за отрицание холокоста.
– Н-ну… и за это тоже. Это там что-то вроде «антисоветского».
– Если бы кто-то у нас вздумал отрицать геноцид, люди бы просто покрутили пальцем у виска. Видите? – и Виктор указал за уходившую в сторону от аллеи заплывшую траншею.
– Не поняла. Это канава какая-то. Странно, что здесь много старых канав.
– Это окоп. А там, под деревьями, видите яму? Это от землянки или блиндажа.
– Честно говоря, не обращала внимания. Здесь такие везде, в том числе и внизу. Я думала, это для отвода воды или что-то раньше было построено. Теперь многое понятно… Но все равно согласись, Виктор, было бы лучше, если бы то, что читать, определяли сами читатели. Ой, простите, я, кажется незаметно перешла на «ты», как в сети?
– Все нормально, Инга, а то на «вы» как-то… Но понимаешь, книжным рынком управляет не читатель. Им управляет покупатель.
– А какая разница между читателем и покупателем?
– Сейчас поясню. Допустим, среди читателей есть группа, меньшинство, которым нравятся романы про каких-нибудь отморозков, выживших после ядерной катастрофы…
– Прости, я не поняла. Что такое отморозок?
– Ну, это… местное выражение, северное, мне доводилось в командировки на Север ездить… В общем, это человек с отмороженной головой, сумасшедший.
– Интересное выражение. Я раньше не слышала.
– Короче, вот эта группа читателей небольшая, но тратит очень много денег на такие книги.
– Зачем им такие книги? Это субкультура гопников.
«Почему только гопников? Это просто развлекательное чтиво, – хотел сказать Виктор, но, подумав, отнес это на счет характерного для некоторых жителей советской Прибалтики желания при удобном случае подчеркнуть превосходство в культуре. – Может, из-за этого она и с мужиками не сошлась. Не это сейчас главное».
– Ну… допустим, делать больше нечего, и денег много… А другие читают, скажем, Толстого, их большинство, но они берут мало книг, экономят деньги. Поэтому издатели выпускают то, что даст больше прибыли – не будут же они разоряться, верно? – то есть книги, как ты говоришь, для гопников. И другие будут приходить в книжный и видеть литературу для гопников, и в конце концов ее и будут читать. Более того, и писать будут только для гопников, потому что это печатают. Так что вкусы навязывает та часть читателей, у кого деньги, а не большинство.
– Я одного не понимаю – как это гопники могут быть состоятельной элитой общества?
– Я тоже не понимаю как, но понимаю, что могут.
– Ну, положим… А цензура худсоветов лучше? С их вечной симуляцией авторитетности, с дутыми иерархиями, регалиями и статусами, которые они сами себе придумывают, чтобы решать, кого им в свой круг пустить, а кого нет? Да и какой от них толк? Масскульт все равно гоняют по сети и читают с экрана, это не антисоветчина. Его только критики ругают.
– Гоняют, читают, но не навязывают же всем.
– То есть ты хочешь сказать, цензура – это свобода? Только не надо спрашивать: «А что ты против имеешь?» Я ничего не имею, просто мысль интересная.
– Это слишком сложно для моих опилок, как говорил Винни-Пух.
Так, беседуя, они мирно свернули с аллеи на тропу, полого спускающуюся вдоль склона оврага, устье которого в зимнее время использовали для тренировок лыжники. Сзади, со стороны спортшколы за Курганом, послышались выстрелы холостыми: допризывному контингенту продолжали показывать военно-спортивные номера.
– Похоже на настоящие горы.
– А ты знаешь, чуть подальше на склоне есть поляны, и там по весне цветут ландыши.
– Как, прямо в городе? Понимаешь, Рига – это очень, как бы сказать, урбанистическое место, особенно в центре. И мне почему-то казалось, что их из каких-то оранжерей везут. А духи с запахом ландыша, по-моему, уже давно не делают. Я слышала о них, но не встречала.
– Рига – немножко уголок старой Европы. А здесь – новая. Где человек не ушел от природы и живет в этой траве, в этих деревьях, в этом заречном просторе, в этих облаках, позолоченных уходящим солнцем…
– Ты пишешь стихи?
– Редко.
– Как-нибудь почитаешь? Кстати, ты весь концерт смотрел на меня.
– Это было неприятно?
– Нет, почему же… Слушай, я забыла, у меня фотоаппарат, а я так его и не достала. Хотя артистам не нравятся вспышки. Давай я тебя сниму у этого дерева.
Она достала из сумочки автоматическую мыльницу «Эликон», навела на Виктора и нажала кнопку; легко чикнул центральный затвор, блеснула встроенная вспышка, и тут же над головой у него что-то жикнуло, хрястнуло, и вместе с трухой на него свалилась засохшая ветка.
– Что это?
Он обернулся: наверху на коре обозначилась рваная метка, из почерневшей коры выглядывали свежие желтые волокна.
– Назад. Быстро!
Они побежали по тропе сквозь кусты обратно на аллею: по ней уже фланировали в обе стороны пары под медленно разгорающимися белыми грушами ДРЛ в светильниках.
– Что это было? Снайпер? – переводя дух, произнесла Инга.
Виктор обратил внимание, что Инга то ли еще не успела испугаться, то ли плохо понимала, что произошло, то ли на самом деле имела явно не соответствующее хрупкой внешности самообладание, но только оттенки страха в ее голосе были какими-то нарочитыми: голос не дрожал, лицо не побледнело. Виктор взял ее за руку: она не была холодна. Состояние Инги скорее можно было бы назвать нервным возбуждением и тревогой.
– Если бы снайпер, мы бы уже не разговаривали.
– Может, хотели запугать?
– Тебе кто-нибудь угрожает? Или есть враги?
– Нет. Не знаю, кто бы это мог быть. А у тебя?
– Тем более.
– Почему «тем более»?
– Ну… наверное, попытались бы дать знак, чего им надо.
– Кто?
– А я откуда знаю? Никто не угрожал.
– Тогда что это могло быть?
– Например, случайная пуля.
– Оттуда? – Инга кивнула в сторону спортшколы.
– По траектории не похоже. Пуля край оврага не обогнет. Скорее, с другой его стороны. Пацаны могли забрести пострелять. После войны столько тут оружия валялось… Да и сейчас могут тайком выкапывать.
Растяжка «Война не окончена…» еще трепыхалась на ветру. Инга обратила внимание:
– А это не может быть пуля с той войны?
– Каким образом?
– Говорят, бывают аномалии во времени… Выстрелили в сорок третьем, а пуля попала в такую аномалию – и выскочила сюда.
– Ну, мало ли что сейчас пишут. С чего ты взяла?
– Мне кажется, в этот момент не был слышен выстрел… хотя в овраге эхо, на этом склоне не понять, откуда стрельба. А может, это маньяк?
– Не исключаю. По сводкам таких случаев не проходило? Население не предупреждали? Я же здесь недавно.
– Нет, ничего… Слушай, давай остаток вечера отметим праздник у меня. Что-то не хочется на природу.
– Отлично. Заскочим только по пути в гастроном, что-нибудь прихвачу.
«Вариант первый: идиотская случайность. Вариант второй: Инга все-таки что-то скрывает. Вариант третий, он же не исключает второго: с первых же дней пребывания кто-то начал охотиться. Хотя способы явно дебильные. Главное при попадании в другую реальность – не стать параноиком. Пока не адаптировался к местным, всюду будут мерещиться угрозы. А домой к почти незнакомой женщине – это не угроза? Вдруг клофелином напоит? Нет, так точно можно свихнуться. Спрашивать насчет паспорта – или?..»

– Слушай, на секунду выскочим здесь! На одну секунду!
– А что случилось?
– Свет! В кооперативе свет горит! Я сейчас.
Действительно, несмотря на поздний час – было уже около восьми, – через стекло витрин был заметен свет, струившийся из приоткрытой двери в комнату постановщиков. Оставив Ингу подождать на остановке, Виктор подлетел ко входу и подергал за хромированную ручку: оказалось заперто. Он обогнул дом и взбежал на заднее крыльцо; помещение не стояло на сигнализации, и он смело повернул свой ключ в прорези замка.
– А! Виктор Сергеевич! А мы не знали уж, как с вами связаться, – мо́била-то у вас нет.
В комнате постановщиков расположились Надя, Паша и Толик.
– Четвертым с нами будете?
– Да я, собственно, собирался в гости… и денег не сдавал.
– Какие деньги? Это же бета-версия!
– Какая бета-версия?
– Ну, «Народные мстители», дополнение к «Партизанен». А мы в бета-тестеры записаны. Вот такая вещь! Как раз четвертый в команду нужен.
– Да я в гости иду. Меня уже дама ждет.
– Тогда ключи с секреткой не оставите? Я тут недалеко живу, дом тут напротив и за углом. Позвоните у подъезда, я вынесу.
– Конечно. Постараюсь вернуться до одиннадцати.
«Да, часок посижу, а там уж и откланиваться пора».
– …Ну как, все в порядке? – спросила его Инга, дожидаясь на остановке.
– Да, отлично. Это просто наши немного подзадержались. Ты, наверное, заждалась?
– Ничуть. Просто взглянула на привычные вещи с иной точки зрения. Европа плохо понимает СССР.
– Это ты насчет того, что говорили на празднике?
– И насчет этого тоже. Гитлер думал, что народ не будет воевать за Сталина.
– Народ воевал за себя. А воевать стадом, без командования – невозможно. Думать, что народ мог победить вопреки Сталину, – все равно что считать, будто наши футболисты могут победить вопреки тренеру, который выпустит самый слабый состав, да еще и поменяет центрфорварда с голкипером. А с чего тебя вдруг это заинтересовало?
– Европа сейчас тоже не понимает СССР. Она думает, что народ не станет воевать за коммунистов.
– Европа воевала ради грабежа, и ей нас не понять.
– Жестоко, но правильно… Троллейбус.
«Великолепная черта советского человека эпохи застоя – думать о глобальных проблемах человечества. Впрочем, в ИТР здесь это как-то уже менее заметно. Развившийся мозг заняли мыслями о непрерывном улучшении работы. А гуманитарии пока крутятся вхолостую. А с чего я взял, что Инга гуманитарий? О производстве она пока не говорила. Но еще не факт».

Глава 16
Рыба белой королевы

Дом Инги – серая стандартная пятиэтажка из силикатного кирпича с гастрономом-стекляшкой внизу – стоял напротив аптечного склада по Луначарского. Здесь это было одно из тех мест Брянска, где достаточно было лишь одного шага, чтобы, словно из одной реальности в другую, перескочить из большого города в тихий провинциальный поселок. За углом оставалась шумная Красноармейская с ее потоком машин из Володарки и Фокинки, в который вплетались гул и искры троллейбусов, шлепанье и чавканье грузовиков, что неподалеку от этих мест заворачивали на Карачиж, и, наконец, шелест шин вымытых в пригородном автосервисе столичных легковушек, завернувших в наш город с Киевского шоссе. По Луначарского не было почти никакого движения, а чуть подальше по дремлющему асфальту, покрывшемуся трещинками, днем безмятежно бродили куры из частных домов. В этой реальности на улице еще сохранились старые, квадратного сечения бетонные опоры фонарей, на которых, на острых стрелках из стального листа, были редко развешаны ртутные лампы; их череда медленно опускалась в подернутую вечерним туманом глубь оврага.
Гастроном работал с восьми до восьми и уже закрывался.
«Хорошо, в дежурный заскочили», – думал Виктор, отягощенный пакетом с массандровским белым мускатом (интересно, на сколько он в нашей реальности потянет, если здесь за семнадцать тридцать? на две с половиной или три с половиной?) и киевским тортом.
– Ну, вот мы и дома. Я тут одна живу, в однокомнатной. Район тихий, хорошо, когда дома работаешь.
– А где ты работаешь?
– Торгово-экономическим экспертом и аналитиком. Статистика, оценки, прогнозы… Приходится иногда посидеть вечерами.
Домашний интерьер показался Виктору достаточно стандартным. Светлая прихожка. Стенка орехового цвета в общей комнате, что протянулась вдоль стены, противоположной дверям, и включала в себя все – от шифоньера до ниш под «Горизонт» с трубкой двадцать один дюйм, видак «Электроника», CD-проигрыватель «Союз» с плазменными индикаторами эквалайзера и микшера (что на самом деле очень удобно, но инофирмы не понимают) и кассетную деку «Маяк» с лентотягой на двух моторах, стационарную и неубиваемую. По остальным стенам были распределены диванчик на двоих, кресло-кровать и стол-книжка, под ногами мягко глушил шаги синтетический палас. На окне за тюлевой занавеской Виктор ожидал увидеть цветы, но их почему-то не было, даже кактусов. В углу за батареей виднелась свернутая витая пара «Домолинии-2».
– А терминал в ремонте? – поинтересовался Виктор.
– У меня нотбук, служебный. По работе приходится часто ездить. Давай книжку расставим.
Она произнесла «нотбук», без привычного «у», скорее с длинным «о». Странно, подумал Виктор, изменилась реальность, и в разговорной речи заимствованные слова складываются по другому. Не «моби́ла», а «мо́бил», или «мо́бел», мужского рода, как и «телефон». Не «ноутбук», а «нотбук»… впрочем, в его реальности эту фигню некоторые вначале называли «нотебуком». А вообще речь здесь намного чище, чем в наших девяностых и позже…
– Наш?
– Импортный. Для совместимости с техникой инофирм. Маленький такой, от Ай-Би-Эм.
– С экспортерами приходится работать?
– Иногда на международных выставках, деловых встречах, презентациях. Вот скатерть.
На полу, на месте, с которого Виктор отодвинул стол-книжку, валялась настоящая книжка, для чтения – белая, с бумажной глянцевой обложкой, на которой большими темно-синими буквами было отпечатано «Правда о ГУЛАГе».
– Забыла спрятать?
– Чтобы ты не подумал, что я синий чулок и читаю политпрос?
– Это – политпрос?
– Ну не пособие же по вязанию. Ой, ладно, хватит о политике, займемся праздничным столом. Все готово, только подогреть в микроволновке.
Блюдо закаленного стекла под прозрачной пластиковой крышкой наполнило комнату слюноточивыми запахами.
– Знаешь, рыбу надо готовить там, где ее выловили, – комментировала Инга, звеня бокалами, вынимаемыми из стенки. – Это брасовская форель, из прудов помещика Апраксина.
– Неужели помещика?
– Шучу. Там этот… рыбопитомник. А все это называется – рыба по-мельничьи. А еще у нас наши балтийские шпроты и рыбный салат.
– Настоящий балтийский стол с черноморским вином.
– Подожди, мы кое-что забыли.
Инга поставила на стол массивный стеклянный подсвечник на две круглые приземистые свечи и зажгла их; затем сняла «Союз» с паузы, чтобы из колонок – тоже массивных, из настоящей деревоплиты, обеспечивающей сочность звука, – неспешно потекли мягкие, как зыбь на пляже Евпатории, волны хита Хампердинка «Любовью мы живем».
– За что мы поднимем первый бокал?
– В этот день полагается за память. Знаешь, у меня незадолго до этого дня дед погиб как раз в боях за Брянск. Немного севернее, когда Десну форсировали.
– А у меня – тоже в Брянской области, чуть позже. Он был танкистом. За их светлую память!
– За их память. И чтобы никогда не повторилось.
«А кстати, рыба по-мельничьи – одно из любимых блюд фюрера. Но это неудивительно – Рига древний торговый порт, там сильно влияние немцев в культуре и традициях. Не будем расстраивать Ингу. Мельник не виноват, он слишком вкусно готовил…»
За разговорами бутылка опустела быстро. Вела в разговоре Инга; вклиниться с бытовой темой не то что не получалось, но повода не было; это разрушило бы созданную Ингой идиллическую картину со свечами и Хампердинком. Они обсудили озоновую дыру, подпольно распространяемые на дискетах «Хроники заводной птицы» (которые Виктор понял больше как поваренную книгу), перспективы легализации в СССР симфоник-металла силами группы «Ария»… в общем, у Виктора возникло подозрение, что он выступает в качестве чего-то вроде интеллектуального развлечения, хотя и обоюдного.
– А что все-таки «Комаров» обнаружил? – спросил он, когда они перешли на чай с киевским тортом. Торт оказался по-старорежимному сладким, так что сахар в чай сыпать даже не стали.
– Знаешь, все сходятся на том, что распубликовали везде. Из песка торчит каменная пирамидка размером чуть больше чернильницы, поверхность твердая, камень сходен по составу с грунтом. Интересно, что «Комаров» нашел это на пути к «Соджёнеру», чтобы выяснить причину потери с ним связи в прошлом году.
– Это излучает? Дает какие-то сигналы?
– Ну, я понимаю твою иронию. Все эти теории про внеземной репер основаны только на правильности форм. Да, это похоже на кристалл, торчащий из грунта, – точнее, был когда-то кристалл, потом его вымыло, осталась полость, заполнилась породами, их уплотнило, и прочее, и вышел такой монолит. Я читала. Сейчас под этот монолит притягивают за уши все земные аномалии, даже в «Тайных досье» будут снимать, в продолжении.
– «Тайных досье»?
– Ну, «X-files», там Малдер и Скалли. Он же шел в Союзе.
«Блин, а в нашей реальности перевели как «Секретные материалы». Совсем по-другому звучит. Где великий и могучий? «Истина где-то рядом». А может, «Это еще не вся правда», так лучше сказать по-русски?»
– А-а, ну я смотрел еще левый перевод на кассете, так и запомнил – «X-files».
– Еще куча статеек во всяких лежавших около науки изданиях про сдвиги времени, про якобы изменения частоты кварцев на «Комарове», задержки сигналов… Главкосмос все опровергает. А вообще я как вспомню этот наш случай в овраге… Наверное, мы рано отказались от мистики. Кстати, Вторая мировая была последней войной магов…
«Ну все. Сейчас дойдет до Аненербе. Как задолбали этим Аненербе!»
– Оставим магию для Хогвартса, – улыбнулся Виктор.
– Как?! Ты уже читал этот сенсационный роман Ровлинг? В подлиннике?
Виктор вдруг понял, что он все больше начинает запутываться. Слова Инги означали, что «Гарри Поттера» тут либо еще не успели перевести, либо по рукам ходит что-то скороспелое, вроде перестроечных переводов видеокассет.
– Пробовал. Что-то вроде кэрролловской «Алисы» – рай для переводчиков. Лорд Володомор и прочая.
«А эту Ингу случайно не КГБ подставило? Как-то слишком быстро это знакомство через клиента развивается. Хотя, с другой стороны: я же пришел. Почему пришел? А чего здесь еще делать? Родственных и дружеских связей здесь нет, компании тоже, да и жилья постоянного: выходит, расчет тупой, но верный».
– Володомор?.. Слушай, а ты не работал раньше журналистом?
«Если она из органов – как-то все стандартно развивается. Попал – привели в хату – подсунули бабу. Уже в третьей реальности. Но если подумать, это ведь не роман про Джеймса Бонда. В жизни сгенерят по шаблону, если видят, что непрофессионал».
– Нет, не доводилось. Нет.
– Ты так спешно ответил, как будто хотел сказать «да».
– У меня был соблазн зачесть в стаж стенгазету, но я его подавил.
«Судя по странному шмону мобил, тут явно кого-то ищут. Появился новый человек в кооперативе – наверняка стукнули куда надо, и те начали проверять. А если это паранойя? Тогда мне везет, слишком везет…»
– Еще чаю?
– Нет, спасибо.
– Тогда уберем все и будем смотреть телевизор.
«Допустим, не паранойя. Что делать? А ничего не делать. Вести себя естественно, пусть проверяют, видят отсутствие враждебных намерений».
Надо сказать, что Виктора ничуть не удивило предположение, что в этом царстве микроэлектроники и компьютерных сетей за ним могут установить наблюдение таким древним образом, а не какими-то супержучками или путем взлома компьютерных сетей. Уравновешенные женщины – прирожденные аналитики, да и к тому же, как айтишник, он знал, что самое незащищенное место любой компьютерной системы – это человек, и первое, с чего надо начинать взлом компьютера, – это поднять клаву и посмотреть, не лежит ли под ней бумажка с паролями.
– Что бы ты хотел смотреть?
«А что, в СССР был большой выбор?»
– Тут по кабелю пятнадцать программ. Спорт, искусство, ретро, познавательный, приключения, юмор и сатира…
– Сказать честно?
– Да, мне бы было интересно знать твои предпочтения.
– Ты удивишься, но сейчас больше всего мне хотелось бы посмотреть программу «Время». Но это было бы слишком эгоистичным желанием, поэтому – на твой вкус.
– Потрясающе, – сказала Инга, присаживаясь рядом и небрежно встряхивая прической; диванчик чуть скрипнул пружинами. – Сейчас все настолько увлечены поголовным новаторством и борьбой за рационализацию рабочего места, системы управления и мира в отдельно взятой стране, что мало интересуются событиями в этом мире. Люди создают и релаксируют, релаксируют и создают. Совершенствуют машины, совершенствуют порядок, совершенствуют себя. Гондурас никого не беспокоит. Ладно, посмотрим, что по седьмому.
Повелительным жестом она вытянула руку с пультом и надавила резиновую кнопку. Экран «Горизонта» засветился, и на нем показалось аниме на тему гражданской войны.
– А когда-то у нас по дворам ездил автобус – детский кинотеатр, за пять копеек, – задумчиво вспомнил Виктор. – И фильмы, что там показывали, были в таком диснеевском стиле. Помнишь?
– Не помню. У нас не ездил. А сейчас японская волна. Только реалистичности больше. Я переключу?
На девятом шла веселая, абсолютно неизвестная Виктору комедия с Маковецким и Андриенко, пародия на американские ближневосточные боевики. Инга чуть придвинулась к Виктору.
– Слушай, – спросила она наклонившись к его уху, – а из стихов ты бы, наверное, декламировал «Стихи о советском паспорте»?
«Почему она сама спросила про паспорт?» – подумал Виктор, но вдруг почувствовал, что его веки перестали ему подчиняться и неудержимо опускаются вниз. Еще мгновение – и он провалился в какую-то клубящуюся темноту.

Глава 17
Всем, кому не предстоят допросы

Где-то рядом надрывно взвыла сигнализация.
– Черт бы побрал этих автомобилистов!
– А мы спим и не слышим, как у нас угоняют машину. Компания «Витраж плюс» проводит беспрецедентную акцию – окна с усиленной звукоизоляцией по цене производителя…
Мимо Виктора снуют люди, звякают большие, сверкающие хромом проволочные коляски. Гипермаркет. Реклама сменяется музыкой.
– …Виктор Сергеевич! Я вас уже жду.
Седой худощавый человек с аккуратной короткой стрижкой, на вид где-то около шестидесяти. Незнакомый.
– Это я вам звонил. Ринер Анатолий Михайлович.
– Очень приятно.
– Я из РАНН, Российской академии надцивилизационных наук. Хотел бы с вами побеседовать.
«А-а, вот оно что, – облегченно вздохнул Виктор. – Одна из самопальных тусовок либо для придания приличного вида столоверчению, либо для благородного дела продажи мантий, дипломов и попила бабла. Скорее, первое. Пилить бабло много людей не надо».
– Это по объявлению о продаже подержанного мультиверса?
– Нет, я серьезно.
– Серьезно я уже ответил.
– Подождите. Мы получили приличный грант.
«Третье. Разводка на бабло».
– Под этот грант у нас была разработана программа, которая спайдерит инет, анализирует сообщения на форумах и в блогосфере и регистрирует мгновенное изменение мировоззрения автора. В сорока пяти из пятидесяти девяти обнаруженных случаев это было вызвано кражей или переуступкой ника. Семь случаев вызваны идентификацией с психологическим комплексом по Юнгу, четыре – нечеткостью Я-концепции, три случая проверяются, один из них ваш.
– И что же у меня? Комплекс или нечеткость?
– Ни то ни другое. Два случая похожи на последствия нормальной социально-психологической адаптации к иным условиям в течение нескольких недель, сжатые до одного дня или меньше. Более глубокий анализ показал, что эти условия близки к периоду советской индустриализации России, но не в период войны.
– Очень интересно. Короче: какую награду обещают за участие и сколько надо вложить. Больше десяти рублей не дам, я жадный.
– Я понял. Мы не аферисты, и ваши деньги нам не нужны. Давайте так: вы считаете меня за сумасшедшего – а то, что я буду вам говорить, формально дает вам право так считать. Вы не возражаете, ибо с сумасшедшими, как известно, не спорят.
– Ну, если вы так хотите…
– Итак: вы дважды были в прошлом, в двадцатом веке.
– Был. Мед-пиво пил. У моря видел дуб зеленый.
– Если вы были дважды за такое короткое время – это не случайность.
– Несомненно. Два случая – тенденция, три – диагноз.
– Если вас отправляли в прошлое дважды, то весьма вероятно, что отправят и в третий раз.
– Ну что ж. Бог троицу любит.
– Не пора ли что-нибудь и для нашей реальности сделать?
– Что мешает?
– Я имею в виду конкретно: выяснить в прошлом рецепт построения коммунизма.
– Ого! А смысл? Анатолий Михайлович! Ну кто еще после того, что было, может верить в коммунизм? Кому он здесь нужен, этот рецепт? Владельцам этого гипермаркета? Да ни одна партия сейчас коммунизма не строит. Ни одна.
– Это единственное, что мы можем противопоставить глобализации. Вот что вы можете предложить? Русский ислам? Так основные святыни окажутся вне России. А коммунизм универсален. Да и это уже наш вопрос зачем. От вас только способ нужен. Технология.
– Угу. Так что взять коньяк в пуху, растворимую сноху? Ну вы хоть адресок магазина укажите. А то припрусь я к Марксу, он бороду почешет и скажет: «Да я и сам без понятия».
– Виктор Сергеевич… На космических зондах ставят пластинки – послания инопланетянам без почтового адреса. А вдруг? Это же шанс человечества. Вдруг попадете в коммунистическое общество?
– Слушайте, – не выдержал Виктор, – да не верю я в эти общества. Уже сколько строили, и одни общества, и другие – и что получалось? Ничего, ни коммунизма, ни социализма, ни рыночного общества, оно, говорят, у нас все время не то… У нас даже кризис не может кончиться, у нас демократию двадцать лет строят, и все на форумах читаешь, что нет демократии! Все подсовываете выбирать из каких-то измов, будто пришел штаны покупать, а вместо штанов батарейки предлагают и китайский подсвечник, а человеку штаны нужны! Извините, накопилось. Всего доброго.
– Ну что ж, – пожал плечами Ринер, – по крайней мере, честно. Жму вашу руку на прощанье.
Он протягивает ладонь. Что-то царапает кожу руки Виктора у большого пальца – заусенец ногтя, наверное. Ринер еще что-то говорит, его губы шевелятся. Почему не слышно? Больше ничего не слышно…

– Виктор! Просыпайтесь!
«Что? Это сон… Какой глупый сон. Я был снова в своей реальности. Вообще где я?»
Виктор разлепил веки. Он сидел на том же диване в квартире Инги, накрытый толстым шерстяным пледом, под затылок была аккуратно подложена небольшая подушка.
«Черт! Это я тут до утра проспал!»
– Прости, я, кажется, задремал… вроде бы вино и не было крепким…
Инга рассмеялась:
– Ты что, подумал, что был пьян? Ничуть. Мускат был легче газировки. Это, как тебе сказать… Вот накопилось у человека нервное напряжение, а потом он попал в домашнюю уютную обстановку, и его сразу отпустило. Я не хотела тебя будить, ты был тихий и очень домашний.
– Наверное, я тебя здорово стеснил?
– Напротив. Все было очень хорошо. Я посмотрела кино и разложила кресло. Знаешь, было такое чувство, что с этой осенью пришло что-то хорошее… устоявшееся, чего не хватало. Я поставила чайник. В ванной я поставила в стаканчик одноразовые станки – когда-то брала для одного человека… он сюда уже никогда не придет, а они лежат.
– Ты прекрасный человек, Инга.
– Мне это часто говорили. Мойся, и идем доедать торт.
Так, если меня не обшмонали и не подкинули к дверям милиции, то вчерашние опасения насчет клофелина бред и паранойя, подумал Виктор. По крайней мере, в своем изначальном виде. Но человека можно усыпить, чтобы просто проверить карманы.
Какие основания причислять Ингу к секретным сотрудникам? Первое: большинство женщин, искавших знакомства с Виктором в других реальностях, связаны со спецслужбами. Тем более что в тридцать восьмом, с точки зрения тамошних дам, он смотрелся как тридцатипятилетний мужик с ростом сто девяносто, и последствия неудивительны. Второе: странные вещи вроде нынешнего засыпания или выстрела в «Соловьях». Кстати, выстрел был поводом пригласить Виктора домой. Хорошим поводом: страх привести незнакомого мужчину сильнее страха остаться одной. В этих случаях обычно идут ночевать к подруге… а стало быть, такой подруги нет? А на всякий случай… Да, на всякий случай можно усыпить. Но тогда органы ни при чем. Тогда это что-то в духе Агаты Кристи. Кстати, тогда обязателен труп. Вот только чей?
Виктор посмотрел на себя в зеркало.
«Нет. Какая Агата Кристи в Брянске?»
– Я заварила чай с мятой. Ее здесь выращивают дачники. Конечно, можно взять и в гастрономе, но так мне показалось как-то более непосредственным. А вообще на дачах стали меньше выращивать продуктов. Больше цветы, специи или что-то экзотическое… Разве что для того, чтобы поесть что-то свежее с грядки.
Сон, черт возьми, какой-то странный сон, думал Виктор. Может, это он вспомнил то, что было перед переходом, когда спал? Но как тогда отделить воспоминания от сновидений? Допустим, это все воспоминания. Тогда ясно одно: направил его сюда явно не этот мужик, как его… Ринер. Но полагал, что направят. А вот с царапиной тогда – точно он. И что это? Яд замедленного действия или инфекция, чтобы заставить что-то сделать за противоядие? Но тогда кто-то должен сообщить условия, а время идет, и никто на связь не вышел. Вариант второй: хотели ликвидировать, как человека, который узнал слишком много, но обломилось. То ли яд не попал, то ли этот Ринер просто шизанутый и вообразил, будто вводит яд. Ладно, пока ничего не происходит, не будем себя накручивать. Что еще? Он что-то говорил после этого. Почему не запомнилось? А-а, вот еще интересный вариантик: введение в транс химпрепаратами, затем внушил, чтобы все забылось. А теперь, значит, всплыло. Не так паршиво, как второе и первое. Будем надеяться.
Виктор так ушел в свои мысли, что, прощаясь с Ингой, машинально чмокнул ее в щеку. Инга от неожиданности вскинула брови, но смущения не показала.
Ясное утро обдало Виктора неожиданным холодом; на сонном одеяле травы на газонах серебрилась свежая роса. Вымытый ключевой водой свежего ветерка купол неба тонким шрамом прямо вдоль проспекта Ленина пересекал инверсионный след самолета, люминесцентно-голубой над стройной, устремившейся ввысь стелой на площади Партизан и розовато-белый, как крем на пирожном, – над раскрытой книгой гостиницы «Брянск». В прозрачном воздухе, словно горчинка в бокале «Саян», был растворен все тот же легкий запах сжигаемой листвы, знакомый с детства неистребимый аромат нашей городской осени.
Над сквериком у угловых домов Виктору бросилась в глаза растяжка: «Агата Кристи» в Брянске».
«Только вспоминал… Правда, не ту. Интересно, что они сейчас и здесь поют? «Последний подвиг Евы Браун»? Или, наоборот, что-то созвучное духу?»
Приехал Виктор даже, пожалуй, немного рано – за полчаса до рабочего дня. Служебная дверь уже была открыта, на асфальтовой дорожке возле газона, где пламенели последние осенние цветы, стояла песочно-желтая, как американские такси, машина с широкой лиловой полосой и надписью «Милиция».
Виктор спокойно обошел машину, поднялся на крыльцо и толкнулся в дверь. В конце концов, при всех возможных вариантах действий, в этом случае он меньше всего вызывал подозрения.
– Виктор Сергеевич! Пройдите сюда, пожалуйста! – сразу же позвала его Полина из-за приоткрытой двери кабинета.
Виктор вошел. За конференц-столом сидел и заполнял бумаги человек лет под тридцать в милицейской форме. Полина нервно прохаживалась перед окном, теребя пуговицу.
– Проходите, проходите, присаживайтесь, – сказал он, когда Виктор приблизился. – Я Клебовский Никита Михайлович, следователь следственной группы МВД, вот мое удостоверение. Назовите, пожалуйста, вашу фамилию, имя и отчество.
– Еремин Виктор Сергеевич.
– Вы сотрудник кооператива «Коннект»?
– На данный момент нахожусь в процессе трудоустройства на работу.
– Временную или постоянную?
– Имею намерение устроиться постоянно.
– Где проживаете?
– Временно, до поиска жилья, в подсобном помещении данного кооператива, сегодня заночевал у знакомых.
– У нас пока нет общежития, – пояснила Полина, – вот и разрешили. Если это нарушение…
– Да нет, какое тут особо нарушение, – возразил Клебовский. – Если товарищ Еремин, как вы подтверждаете, намерен трудоустроиться на постоянную, как он говорит, работу и иметь определенное место жительства – это хорошо. Вот если бы он тунеядствовал или скрывался – это было бы хуже.
Клебовский вытащил из нагрудного кармана формы визитку и протянул Виктору:
– Знаете, как тут с бюрократией бывает? Пока не пропишут – не устроишься, пока не устроишься – не пропишут… Если трудности будут, звоните или заходите ко мне, посмотрим, чем могу помочь.
Еще один рояль, подумал Виктор. Хотя, может, просто задабривает. А если задабривает, значит, чего-то хочет.
– Скажите, Виктор Сергеевич, знаком ли вам Штыра Петр Трофимович?
– Знакомых с такой фамилией у меня не было.
– Хорошо. Узнаете ли вы человека, изображенного на этой фотографии?
Он положил перед Виктором две распечатки на лазерном. На обоих из них был тип, который позавчера увязался за Виктором на вокзале.
– Да. Этого человека я видел вчера на Верхней Лубянке, по дороге к Дуки. Мне показалось, что он следует за мной, я пропустил его вперед. Больше я его не видел ни позже, ни раньше.
– Почему вы решили, что он следует за вами?
– У него был вид, похожий на наркомана, это внушило подозрения.
– Понятно. – Клебовский потер подбородок. – Вам уже рассказали о происшествии?
– Нет, я только что зашел, и меня позвали.
– Так… Гражданин Штыра, ранее привлекавшийся за употребление наркотиков, этой ночью в четыре утра взломал замок задней двери кооператива, что установлено по дворовым камерам наблюдения, проник в помещение бытовки и скрылся до прибытия наряда милиции.
«Ф-фу-у-у… Хорошо, что в отдел постановщиков не залез, у меня там блокнот с шифром ячейки под видом номера телефона».
– Сейчас мы пройдем в бытовку, где работают наши коллеги, и вы посмотрите, не украли ли у вас какие-то вещи.
– Да у меня там и красть нечего.
– Посмотрите. Даже если самую мелочь, пуговицу унесли. Это может быть уликой. Да, и еще вот что: если будете ходить по Верхней Лубянке и случайно увидите гражданина Штыру, не подавая виду, пожалуйста, сообщите нам. Он раньше проживал в районе первой школы у своей сожительницы. Специально там не светитесь, а если так, по пути.
– Хорошо. Обязательно обращу внимание.
Когда протокольные вещи были закончены, Виктором овладело двоякое чувство. С одной стороны, было не совсем ясно, почему от него так и не потребовали документов, удостоверяющих личность. С другой стороны, при отсутствии факта хищения – а из разговоров сослуживцев Виктор узнал, что ничего не украли и, кроме вскрытия замка, иного ущерба не нанесли, – особо расследовать было и нечего. Дворовая видеокамера кооператива зафиксировала, что входил один Штыра, порылся и сбежал. Почему этот нарик не прихватил с собой хотя бы магнитолу, понять было трудно, как и то, почему перед видеокамерой он колготки на голову не натянул или вроде того. Впрочем, он мог и не соображать, что делает. Теперь, судя по фразе Клебовского, Штыра в бегах.
«Может, даже этого придурка тут и ловят», – подумал Виктор.
– Вы никуда отъезжать не собираетесь? – спросила его Полина Геннадьевна после допроса.
– Пока абсолютно никаких планов.
– Предупредите заранее, если что-то. Мало ли что на вас подумают, если внезапно съедете. И с паспортом, пожалуйста, не тяните.
– Ну что вы! Я же не собираюсь вас подводить.
Как только Виктор отошел от Полины, на него буквально наскочил Зеленков. Выглядел он довольно взволнованно, даже бордовый галстук немного съехал на сторону.
– С вами уже закончили? Сейчас надо срочно в БИТМ к Столкину. Во-первых, там не надо допуска, во-вторых, от нас туда ездила Галя Щуковец и говорит, что там что-то не совсем понятное.
– Непонятное в чем?
– Непонятен объект. Не буду пересказывать, лучше посмотрите свежим взглядом.
«Похоже, боятся неприятностей и дают дохлую задачу. Ну намекнули бы прямее, я не обидчивый. Но съездить надо. Терять нечего, и вдруг полезные связи объявятся. Как-то уже все равно, узнает там меня кто, не узнает. Может, даже лучше, если узнает».

Глава 18
Стройбат из будущего

– Итак, напомню исходные данные… Галерка, не шуметь, сейчас сюда пойдете рассказывать! Значит, исходные данные. Год одна тысяча восемьсот девяностый, задача внедренного от нас прогрессора – развить отечественный автопром. В серию предлагается запустить следующую машину. Четырехцилиндровый ДВС рабочим объемом полтора литра, верхнеклапанный, верхний распредвал. Блок цилиндров чугунный с алюминиевой головкой. Карбюратор, зажигание электрическими свечами, распределение зажигания механическое, бензонасос от распредвала. Теперь кузов: сварной, на кованой раме. Продольные рессоры, тормоза гидравлические барабанные, подвеска шкворневая. Колесные диски стальные, штампованные, покрышки пневматические… простите, шины пневматические, оговорился. Цвет, салон значения не имеют. Ну что ж, Камшевский, теперь рассказывайте, как вы оцениваете данное решение.
Камшевский был парень слегка раздолбайского вида, в мягкой серой куртке на «молнии» и с вертикальной надписью «Байкал», свело-голубых джинсах и кроссовках. Он взял у препода пультик от лазерного проектора и встал у экрана.
– Значицца, так, – он кашлянул, – мне в этом прожекте больше всего не нравится двигатель. Бензин в конце девятнадцатого века в России вещь дорогая, дефицитная. Автодизель – это, как его, здесь утопия. Предлагаю калоризаторный двигатель на сырой нефти, его как раз через год изобретут. Значицца, все электрическое убираем, без него даже проще. Так…
– Рама, кузов…
– Рама, значицца… Двигатель у нас тяжелый выходит, то есть все остальное легче надо. И кованая рама – это непроизводительно, листового проката мало, да и от славяновской сварки кузов поведет. Чего делаем. Берем компоновку от «татры» – хребтовая рама в виде трубы. Бесшовные трубы братья Маннесман как раз в это время катать учатся, можно продвинуть. Соответственно две рессоры поперечные, дифера нет, как у «татры». Теперь кузов. В России лес дешевле металла. Значит, чего? Фишер уже машину для лущения шпона изобрел, бакелит делать можно, значицца, продвигаем бакелизированную фанеру и делаем кузов в форме яйца…
Аудитория оживилась.
– Не хихикаем! Сейчас следующий кто-то пойдет рассказывать!
– Делаем форму кузова… ну, как у самолета. Тормоза колодочные, дисковые, по нашим дорогам и Шумахер больше сорока не выжмет. Колеса деревянные, продвигаем дельта-древесину. Выходит дешевле, под массовое производство, и с ремонтом без проблем, хоть в кузне.
– Ну, с кузней вы переборщили. А вот бакелизация древесины – мысль. Это вообще может дать толчок российской экономике при тогдашних объемах торговли лесом.
– Да, и еще кок-сагыз развести надо, потому что каучук понадобится, а синтетический еще не потянем.
– То есть Россия еще и экспортер каучука на какое-то время? Вот видите, как работа над конкретной машиной позволяет решить задачи продвижения экономики страны на мировые рынки… Так, не вижу активности аудитории. Дитова Светлана, пожалуйста.
– Мне кажется, Сергей Вениаминович, – быстро затараторила худощавая веснушчатая девчушка, – что массовый выпуск легковых автомобилей в это время еще не назрел, нет спроса. Уровень жизни людей невысокий. Мне кажется, что в этот период нужно ускоренно развивать производство группы «А» для создания на селе, где живет большинство людей, развитой инфраструктуры, хороших дорог, а для этого выпускать грузовики и дорожные машины, а также трактора… Путем аграрной реформы ускоренно кооперировать мелкое крестьянство и реконструировать помещичьи хозяйства в госагрофирмы по опыту Ленинградской области.
– Ну… это вы заскочили уже в чистую экономику. Мы пока рассматриваем вариант, когда личный автомобиль за счет чего-то там востребован, и говорим о технике и технологии, а экономика – уже производное. Кто хочет дополнить? Рук не вижу. Вот вы, пожалуйста…
– Ну, как вам наш семинар? – спросил Виктора в уже опустевшей аудитории мужчина, внешность которого сочли бы во всех отношениях заурядной, если бы не рыжеватые волосы и не шкиперская бородка, – он и был Сергей Вениаминович Столкин, доцент кафедры инженерной психологии и инновационного менеджмента. – Или вы хотите спросить, зачем в БИТМе готовят прогрессоров, засланцев в другое время?
– Ну, если звезды зажигают… Я понял так, что вы хотите таким образом показать, что конструирование машин, выбор их решений определяется той технологией, по которой их могут делать, и абсолютно прогрессивных решений нет.
– Абсолютно правильно. Но это не все. Понимаете, я хочу вообще исключить из мышления специалиста слова «мы не умеем», «мы не хотим», «ничто не изменится». Знаете, зачем в пещерах первобытных людей рисовали зверей, пронзенных копьями? Убив изображение добычи в пещере, человек готовил себя, чтобы сделать это в жизни, на охоте. Ну и вот тут мы меняем воображаемое прошлое, «убиваем рисунок добычи», чтобы потом изменить будущее. Инженер привыкает видеть настоящее глазами человека будущего, и тогда видно несовершенство настоящего. Инженер, специалист, квалифицированный рабочий должен понять, что он – не современник тому, что есть! Он оттуда! Он попал сюда из будущего! Которое лучше, совершеннее! И он должен понять, как, используя имеющиеся средства, это прошлое, которое он видит, приблизить к своему будущему, которое внутри него, в котором он остался умом и душой!
– А чем мы вам можем в этом помочь?
Столкин не успел ответить: дверь открылась, и в комнату вкатился невысокий полноватый, но очень живой преподаватель лет сорока, Виктору незнакомый.
– Серег! Слушай, у тебя сигареты не найдется?
– Так вы же бросили.
– Ну, бросил, бросил, а…
– Нет. Только жвачка от курения.
– Жвачка и у меня есть. Слушай, а кто это с тобой? С завода?
– Нет, это из коооператива насчет «Кассандры».
– А, понятно… Григорий Семенович Бобыкин, кафедра робототехники.
– Еремин, Виктор Сергеевич, постановщик.
– Очень приятно. Случайно не курите?
– Увы.
– М-да, кругом шестнадцать… Слушай, – робототехник вновь обратился к Столкину, – я наконец понял, зачем мне нужно строить этот двухэтажный коттедж в Бежичах.
– И зачем?
– Чтобы приехать домой и нормально поработать. В своем кабинете, с большими окнами в сад, где цветут хризантемы. Тогда можно получить полную отдачу. А Суходольцева надо срочно клонировать, а то зашьемся. Сейчас по новым минским темам пашем, как в войну.
– Клонировать людей из будущего – вот как раз с товарищем и занимаемся… А чего, еще ХД подвалило?
– Спрашиваешь! Ты же знаешь, что Союз, в отличие от Китая, не может использовать много дешевой рабочей силы. Смысл социализма тогда теряется. Так что вся надежда в этой гонке на роботов и их удешевление.
– Ну и как, у нас есть хоть какие-то шансы? Если учесть, во сколько обходятся нам роботы и во сколько им – говорящие орудия из Юго-Восточной Азии?
– Да есть кое-что… У нынешнего капитализма одна слабость – рост издержек на продвижение продукта и доля этих издержек в стоимости. У них, по сути дела, скрытый хронический кризис перепроизводства, и то, что они выигрывают на дешевой рабсиле и высоких технологиях, они потом спускают на рекламу, общественные связи, разные приемы вытеснения конкурентов. Ну и потом дешевые азиаты кормят евросов и янков. Да, кстати о Штатах: недавно во внешсети наткнулся на мыло Талкевича, списались.
– Это что в Израиль катанул? А для этого всем тут пиво ставил, чтобы ему антисемитские письма присылали?
– Ну да. Чего-то у него там с родословной не совсем вытанцовывалось, так он хотел как жертва преследований. Но ему там не понравилось, пишет, евреев много. Теперь в Штатах.
– Как жертва Ку-клукс-клана?
– Хрен знает. Но там ему тоже не нравится. Злой страшно.
– С работой не повезло?
– Нет, он устроился на какой-то там электроникс корпорейшн… Но понимаешь, вот он уезжал и думал – все, у него там дом будет, машина и рулон туалетной бумаги, а здесь, значит, ему будут все завидовать. А фиг там. Здесь он теперь без разницы – был он, не был, – бывшие коллеги работают, чего-то своего добиваются… А фастфуд – он, знаешь, для пищеварения вреден, и рулон быстро кончается. Вот теперь и бродит по открытым форумам, на Союз дерьмо сливает.
– Да этим там многие страдают…
– А кстати, рассказывал, чем завершилось с тележкой на МЭКР-280ТК?
– Это где на Новокузнецком ось вот так наискось полетела?
– Да. Вот я говорю – всегда надо в смежные отрасли заглядывать. Тепловозникам это, представляешь, полвека известно и называется «автоколебания при боксовании», ну это как пальцем по мокрому стеклу водишь. Мы там допплеровские датчики поставили и придушили боксование на корню. Все, нет проблемы. Ладно, отвлек я тебя… Побежал. Всего доброго!
– Да, так, собственно, насчет «Кассандры», – продолжил Столкин, – идея как раз в том, чтобы создать экспертную систему для выбора конструкторского решения на основе не существующих технологий, а которые будут созданы завтра. Все это надо для концептуального проектирования.
– А как же мы узнаем, какие технологии будут завтра? – удивился Виктор.
– А-а-а, в этом-то вся соль. Технологии в будущем появятся те, в которых есть острая потребность сейчас. Эта потребность возникает из невозможности изготовить известными человечеству средствами часть из требуемых продуктов. Таким образом, если мы в концепт-проекте исходим из технологии завтрашнего дня, то такое проектирование повлияет на технологии завтрашнего дня, из которых мы исходим, и так далее, такая вот обратная связь. Понятно? Не совсем? Вот у меня тут на дискете некоторые наработки…
Виктор понял, что его приключения в девяностых начинают плавно перетекать из раздела «Альтернативная история» в раздел «Научная фантастика». И вообще все, что он видел, очень хотелось назвать утопией, но как это назвать утопией, если это – реальность?
Когда он вышел из БИТМа, а точнее, из предвоенного Чертежного корпуса, подновленного и подкрашенного, откуда часть старых кафедр была переселена в Красный, а освободившиеся площади были заново перекроены гипсокартоном и заселены экспериментаторами, – задача казалась ему уже не столь тупиковой. В принципе можно было взять за базу «АСНИЛ-3 Знания» и прикрутить кое-что из столкинских алгоритмов, которые сам Столкин, в силу привязанности, пытался реализовать на Паскале. Также надо было врубиться в ЯГО – язык создания динамических веб-страниц, который тут развивали в опережение будущему королю сайтовых движков PHP.
«Может, у них действительно какие прогрессоры работают? Хотя с языком движков понятно – потребность возникла раньше. Вон в нашем девяносто восьмом у нас в Брянске умельцы делали дизайн сайтов лучше, чем у тогдашних штатовских. Просто кому это было нужно в условиях нашего развала – сразу создавать мощные веб-дизайнерские фирмы с филиалами? Где рынок сбыта, если на многих заводах просто не то что интернета – электронной почты не было? Кто в это инвестировал бы тогда? И вообще много ли у нас вкладывают в крупное отечественное производство, а не в рога и копыта и торговые сети?»
БИТМ в этой реальности изменился даже больше, чем в нашей. Военная кафедра существовала, но была отселена на территорию возле Стальзавода, на место выведенной из города воинской части – теперь там был создан объединенный центр военной подготовки запасников для нескольких вузов и техническая база НВП школ, ПТУ и техникумов. Вместо белого административного корпуса, появившегося в нашей реальности, к Старому корпусу была сделана трехэтажная пристройка из красного кирпича все в том же стиле русского модерна, похоронившая под собой бывшие гаражи военки и кремлевской стеной замкнувшая здание корпуса на Двадцать второго съезда: министерство удалось убедить, что храм науки должен внушать также и своим видом. Первая общага, длинное здание в духе конструктивизма, пересекавшая наискось двор на углу, была снесена, и на ее месте буквой «Г» выросла белая девятиэтажная студенческая общага строгих очертаний для экономии места. Двухэтажная столовая переселилась в первый этаж выросшего на ее месте, между Второй и Третьей общагами высокого Дома преподавателей; к домикам у футбольного поля, очевидно, тоже собирались подбираться и разместить там что-то основательное.
Голубое, развеявшееся к обеду небо, теплый осенний полдень двадцатого столетия и тихий шорох опавших листьев на брянских тротуарах, которые не слишком спешили сметать дворники, создавали у Виктора какое-то светлое, ностальгическое чувство возвращения в студенческие годы. Казалось, он только что отсидел последнюю пару на лекции и теперь можно с легким сердцем и спокойной совестью сводить знакомую чувиху в кино, а потом посидеть с ней вместе на скамейке в Пушкинском парке, думая попутно, у кого содрать курсовик.
Оказывается, как прекрасно взять и начать все заново, подумал Виктор. Начиная новое, мы неизбежно оставляем свое прошлое, свои былые трудности, неудачи и даже болезни. Мы вновь возвращаемся к себе, восстанавливаем свою душу и тело. Если бы наша страна, а еще лучше – все пятнадцать республик бывшего Союза – вдруг смогли, погрузившись в захватывающую новизну, забыть о своем прошлом, оставить вся и всех, что напоминает нам о прошлых болячках и неудачах, – не было бы это началом пути к их восстановлению? Не потому ли над нами вьется стая назойливого гнуса, который денно и нощно зудит о наших исторических болячках и неудачах, потому что хочет видеть нашу страну больной? И не пора ли сдуть эту стаю репеллентом, чтобы увидеть за этим зудом наши удачи и расцветы – хотя бы временно, ради исцеления нашей страны?

Глава 19
«Вроде зебры жизнь, вроде зебры…»

– Не слышали? Нашли этого, что ночью дверь взломал, – окликнула его Вика, когда он, вернувшись из Бежицы, входил в зал работы с клиентами через переднюю дверь.
– Поймали?
– Нашли тело.
– В смысле? Его убили, что ли?
– Написали сейчас на ресурсе, где хроника МВД, что обнаружили в овраге, в Судке, в районе улицы Вали Сафроновой, то есть в нашем районе. Признаки смерти от передозировки наркотиков. Время смерти между пятью и шестью утра. При нем обнаружены инструменты для взлома. Ну, обращаются к населению, просят заявить, кто что видел. Во как бывает.
– Странно.
– Почему странно? – удивилась Вика.
– Если у него была доза, зачем он сюда лез? Или он за час еще кого грабанул, купил у кого-то дозу, ширнулся и отдал концы под кустом?
– Откуда вы знаете, что под кустом? Тоже читали?
– Я не знаю, я овраг знаю, там везде кусты.
– Ну и что? Может, он в бытовку сунулся уже под этим делом, когда ничего не соображал. А потом еще накатил.
– Может. Кто их разберет, этих нариков.
– А вам звонили в отдел. Женщина, – многозначительно добавила Вика.
– Неужели? В наше время женщина, которая звонит, а не связывается по сети, – редкость.
– Не всегда. Например, если не по работе и из автомата. АОН определил автомат у общаги строительного техникума. Где кольцо «тройки».
– Интересно. Может, из родственников кто паспорт подвез?
– Не знаю. Ничего не просила передать, сказала, еще позвонит.
…Ему позвонили где-то сразу после обеда. Он узнал голос Инги.
– Здравствуй. Что, у тебя там из-за отсутствия какие-то неприятности?
– Никаких неприятностей. Обычное дело, торчок сигнализацию нарушил.
– Какой торчок?
– Ну обколотый или обкуренный… Я-то откуда знаю?
– Ты так спокойно говоришь? Наркоманы уже свободно по городу по ночам шастают, они же что угодно могут сделать!
– Этот уже ничего не сделает, он коньки отбросил.
– Что? Тебя плохо слышно, говори яснее!
– Ну помер он, уже на сайте… на ресурсе МВД появилось.
– Что?.. – неожиданно резко воскликнула она. – Ладно, хорошо, хоть у тебя спокойно. Кстати, ты в курсе, что сегодня в «Художественном» последний день выставки дятьковского хрусталя?
– Обожаю хрусталь. Сходим после работы, перед закрытием?
– Да, сегодня я свободна. Жду в шесть у входа. Пока!
Так, с кольцом «тройки» все ясно, рассудил Виктор. Как раз рядом вход в Художественный. Инга не воспользовалась мобилой. Почему? Возможно, операторы еще дорогие, дороже таксофонов.

Вторая половина дня принесла с собой тревогу. Вернулся из командировки некто Росинов – он ездил в Киев по поводу рамочного соглашения со «Светочем». Дело шло к слиянию фирм, что обещало выход на крупные заказы союзных агентств и расширению «Коннекта». Все было бы хорошо, но помимо этого Росинов принес весть, что в поездах начали ни с того ни с сего проверять паспорта; ничего внятного по этому поводу, кроме туманных намеков на обострение международной обстановки, не объясняли. Чтобы не дергаться и не выдавать себя, Виктор полностью ушел в работу.
В отличие от хакеров, о постановщиках не пишут романов, тем более фантастических, хотя работа постановщика не в пример интереснее и увлекательнее. Если отвлечься от киношных мифов, хакер просто сидит за компом и азартно занимается очень нудной работой; возможно, только непонятность этой работы окружающим создает вокруг хакеров загадочный ореол. Постановщик же работает с людьми и погружается в глубину их отношений, как сценарист сериала и агент разведки в одном лице. То есть ему вначале надо, как агенту, погрузиться в глубину моря житейского в лице отдельно взятой бизнес-структуры и понять действующие в ней явные и тайные пружины, а затем, подобно сценаристу, превратить их в некий сюжет для создания программного кода.
– Виктор Сергеевич! Опять тут тот же клиент вас хочет… Который с белой сборкой. Мозинцев.
Иван Анатольевич нервно перерывал коробку с дискетами.
– Жалоба, что ли?
– Нет, говорит, еще что-то обнаружил, хочет, чтобы посмотрели. Вообще как он, как клиент? Скандальный?
– Нет… непохоже. Вообще он произвел впечатление человека, которому приятно иногда сорить деньгами.
– Может быть. Я тут по бордам пошарился. Любит ходить в рестораны, покупать и продавать антиквариат, живопись, машину имеет, но почти не ездит почему-то, заводит деловые знакомства, вообще человек с большими связями, и хотя сам ничем не руководит, может помочь. Сейчас, конечно, дефицита нет, но иногда надо чего-нибудь такого…
– Ясно. Посредник по услугам, «ты – мне, я – тебе». Он никому тут никакой комбинации не предлагал? Может, он хочет что-то провернуть по кооперативу и ищет гастролера?
– Только сейчас нарисовался. Хотя… ну, в общем, смотрите там. Бухгалтеру я уже сказал насчет дневной. Так что до завтра, завтра у нас зал работы с клиентами работает, я тоже буду в течение дня. Паспорт еще не прислали?
– Ну вот я надеюсь, на следующей неделе…
– Хорошо… А, ну вот же драйвер к вильнюсской «Сонар». Успеха!
…Вечернее небо было уже затянуло серым шатром облаков; наиболее нахальные из них, мохнатые и лиловые, проползали между небом и антеннами, грозя споткнуться и пролить струи дождя. Тем не менее было тепло. На бульваре Гагарина все так же весело лопались каштановые ежики; Виктор уже стал привыкать к архитектурным различиям между реальностями, и на углу дома Политпроса ему уже стало казаться, что он никуда и не перемещался.
У Мозинцева уже горела люстра; казалось, хозяин квартиры не хочет смотреть на это унылое небо и специально пораньше закрыл занавески.
– А-а, проходите, проходите. На улице там дождь не идет?
– Нет, тепло. Так что там опять с вашим?
– Знаете, не загружается. Пищит.
Виктор снял с системного блока монитор и, приподняв крышку, осмотрел монтаж: память была вставлена не до конца.
– Скажите, – спросил он Мозинцева, поправляя планку, – вы внутри там ничего не делали? Или кто-то еще?
– Пылесосил. Пыли там много.
– Понимаете, там надо аккуратно, может, даже лучше кисточкой мягкой смахнуть…
Он водрузил все на место и включил: на мониторе пошло привычное тестирование памяти.
– Вот! А я уж испугался. Слушайте, вы для меня все время так много делаете…
– Да ничего, эта наша работа.
– Я понял, как вас отблагодарить. Знаете, я вам сделаю паспорт.
– Какой паспорт?
– Какой-какой? Обыкновенный, советский, какой еще. С заграничным как-нибудь сами, если надо.
– Простите, не понял, – Виктор вытер внезапно вспотевший лоб, – а зачем мне два паспорта?
– А я вам не предлагаю два. Я предлагаю один. Советский.
Такого глупого положения Виктор откровенно не ожидал.
«Знает, что у меня нет паспорта? А зачем предлагает? Хочет, чтобы на него работал? Мутный он какой-то. И от кого тогда Инга? Подпоила, посмотрела, что нет паспорта? Ну да, я же скорее его не оставлю в подсобке, мало ли, а возьму с собой, а если его нет? И что делать? Бежать в милицию? С чем? С тем, что заснул у малознакомой подруги? Мозинцев в отказ пойдет. То есть надо этот паспорт на руках иметь, как улику. И чего они от меня хотят? Чтобы я обокрал кооператив? Помог обанкротить конкурента? Сдавал инсайдерскую информацию? Откуда-то у этого друга есть на шмотки и картины. А планку он сам вытащил, сто пудов, чтобы вызвать».
– Ну что же вы молчите?
– Да я не понял… Это вы мне предлагаете фальшивый паспорт, что ли?
– Виктор Сергеевич! – Мозинцев обиженно вскинул брови. – Я что, похож на человека, который может предложить что-нибудь фальшивое? Я похож на человека, который держит дома что-нибудь фальшивое?
– Вы уж простите, пожалуйста. Я или не расслышал, или не понял. Вы сказали мне, что хотите предложить купить у вас паспорт?
– Вам часто предлагали купить паспорт?
«Ага. По интернету. Паспорта, дипломы, трудовые книжки, удостоверения депутатов Госдумы… Чего только теперь не предложат…»
– Простите, я, наверное, опять не совсем понимаю.
– Я не предлагаю вам ничего купить. Я вам просто его сделаю. Для вас. Ни копейки вам не будет стоить.
– Подождите, но это что же… Вы хотите сказать, что я могу тут остаться без своего паспорта?
– Я хочу сказать, – Мозинцев приподнялся над столом, опершись на него кулаками, – что между моментом, когда вам очень, очень понадобится паспорт, и моментом, когда он у вас будет на руках, у вас могут возникнуть крупные неприятности. Причем довольно скоро, может, даже уже на следующей неделе. Слышали, что уже поезда шмонают? А вы приехали тут, думали, вот сейчас, где-нибудь подшабашить!
– В смысле подшабашить?
– Да в том самом. В каком и поляки ездят. Только поляки на картошку и легально. А некоторые в свое время бились на выезд, за бугор, думали, все устроились престижно, а тут – эть! Переходный период, безработица, возрастной ценз, нацисты в парламентах. Ну, наши-то и там быстро смекают, что к чему: туристская виза – и «там и в Россию, обратно в Россию…» А?
– Ну, теперь понятно, а то я уже невесть что подумал. То есть вы принимаете меня за трудового мигранта-нелегала, бывшего гражданина СССР? Но почему тогда вы не обратитесь в соответствующие органы, чтобы меня по закону выпроводили?
– Виктор Сергеевич, – улыбнулся Мозинцев, – ну зачем мне это делать, если вы мне компьютер чините? А вы думаете, в вашем кооперативе за кого вас принимают? Кого вы им больше напоминаете – обыкновенного толкового вестарбайтера или вебмастера Папуасии, вернувшегося с чувством исполненного интернационального долга? Все всё понимают и закрывают глаза: люди-то нужны. У нас прогресс, раньше мирились с запоями, теперь с несоветским гражданством. Что-то у меня из головы вылетело… Давайте я вам чаю заварю.
– Спасибо, – выдавил несколько растерянный Виктор.
«Азиатские лейблы, «Стамбул – город контрастов»… Ну точно, мигранта вычислили. Пункты реабилитации, проверка документов в поездах; похоже, начали охоту на нелегалов – видать, много развелось, черт, а ведь выхода-то особо, кроме левой ксивы, и нет. Черт бы побрал эту разрядку и свободу перемещений! Визы не обнаружат, въезда в страну не подтвердят, значит, автоматически подозрение на казачка засланного или террориста, про международный терроризм тут уже знают. Вещи из будущего? Такую же мобилу можно наверняка в опытном образце сделать, программы написать… Как там это называется – обреченный шпион? Деза о будущем? Другая реальность – значит, кто-то из наших побывал, а если кто-то побывал, значит, можно заслать и дезинформатора, верно? Обреченный прогрессор… Хреново».
– Вы понимаете, – продолжил Виктор, – ну, скажем, предположим, будто бы все так и было, – предположим! Но зачем вам оказывать такую огромную услугу, я же вам не родственник, и это, наверное, и расходы большие, и сложно… Никак в голове не укладывается.
– Слушайте, ну вам-то что до того, во что это обходится мне? Поверьте, мне это не составит никаких хлопот, кроме удовольствия… В общем, наверное, надо мне все рассказать. Понимаете, в отношении Инги, ее будущего, у меня есть определенные обязательства, от которых я отказаться не в состоянии. Я понятно говорю?
«Хм, тут какая-то вообще индийская история вырисовывается».
– Иными словами, вы хотите женить меня на Инге, что ли?
– Ну, это уж как вы сами решите… Но я обязан дать такую возможность.
– Почему я?
– Почему нет? С моей помощью и связями вы здесь можете неплохо продвинуться.
– То есть, если я правильно понял, это комбинация, вы меня вытаскиваете из грязи в князи, чтобы я смог оказать вам, или через Ингу, какие-то услуги.
– В добро вы, значит, не верите, верите в расчет… Да, я совсем забыл про чайник.
Мозинцев вышел и оставил Виктора сидящим перед монитором. Виктор ткнул курсором в «Пуск» и «Завершение работы».
«Что он там предложит? Выдвинет на директора «Коннекта»? То есть на зицпредседателя? А всем будет рулить Инга, она же экономист? Или это не «Коннект», а что-то покрупнее? Компутерные фирмы сейчас наверняка ОБХСС усиленно пасет, но за ними будущее, а контроль рано или поздно ослабнет… Черт, ввязался невесть во что. И без паспорта нельзя. Так. Под каким-нибудь предлогом взять у него паспорт, а потом – добровольная явка. Для шпиона такое поведение слишком глупо, так что есть шанс. Паспортный стол у них по субботам работает?»
Мозинцев молча вернулся с подносом и поставил на стол две чашки чая и вазочку с пирожными.
– Знаете, – нарушил тишину Виктор, – вы так связно и интересно все рассказали, просто роман какой-то. Не поверите, но мне просто вдруг стало жутко любопытно, как это можно, ну, скажем, за неделю, и сделать практически настоящий советский паспорт.
– Завтра, – заговорил Мозинцев, прожевывая безе с кремом, – завтра, и не практически, а просто настоящий. Завтра он будет. Можете брать, можете не брать – дело ваше. У меня появилось желание делать широкие жесты.
– Фантастика. Если бы мне утром кто-то сказал, я бы не поверил.
– Ничего особенного. В Союзе надо всегда ладить с людьми, умеющими жить. И будет счастье.
– Спасибо, – сказал Виктор после некоторой паузы. – Вы извините, что надо бежать: мы с Ингой сегодня решили сходить на выставку хрусталя.
– Вот и прекрасно! – вскинул брови Мозинцев. – Смотрите на все проще. Что от вас сейчас надо: ФИО, год, место рождения, в общем, все для заполнения. На карточку сниматься не надо, у меня тут электронный фотоаппарат, «Кэнон». В Киеве, кстати, теперь тоже электронные начали делать, и довольно недурные…
…Непросохшая от ночного дождя лужа на асфальте отражала холодную сталь облачного неба, через которое рыжей каравеллой плыл свернувшийся осиновый лист. Воздух был слегка сыроват, и в нем разливалось то самое затаенное беспокойство, что обычно охватывает человека, природным чутьем ощутившего будущее наступление зимы; инстинкты далеких предков подсказывали, что надо искать теплое жилище и запасать пропитание. Этот период, когда родовая память требует энергичных действий, кончается с первым снегом: сухой холод и садящиеся на рукав белые мухи говорят, что до весны уже нечего искать, и тогда душу посещают какая-то особенная легкость и ощущение праздника.
Виктор мерил шагами пространство перед стеклянным квадратом ворот в «Художественный». «Не на месте его построили, при базаре, – думал он. – Хоть тут и меньше народу, тем более рынок сейчас уже не работает, – все равно. Тут бы магазин, а «Художественный» – у площади Партизан».
Инга шла легкой походкой от Красноармейской, по стороне красных домов, в светло-сером брючном костюме и легкой куртке, встряхивая на ходу волосами, которые шаловливый ветер задувал ей на лоб.
– Ты не замерз?
– Ничуть. А как ты?
– Я тепло оделась. Не смотри, что я такая хрупкая. Как на работе?
– Нормально. Снова, кстати, чинил комп Егор Николаичу.
– Как его остеохондроз?
– При мне не жаловался…
Виктор отдал билеты на входе, и они прошли в залы, которые чередой уступов плавно подымались от начала осмотра. Их окружили невидимые души людей, которые когда-то вложили свои мысли, страдания, радость, любовь в мазки на холсте, в карандашные линии, в формы скульптур. То во взгляде с полотна, то в каком-то запечатленном порыве, движении или, напротив, созерцательном покое чувствовалась попытка создателя что-то сказать, словно человек стоял за оконным стеклом и шевелил губами; лишь настройка чувств в унисон с этим неуловимым действием позволяла разобрать сказанное.
– А вот здесь раньше висели Ткачевы, а теперь их перенесли в музей в Бежице.
– Да. Я был там.
– Уже успел?
– Ну да, ездил в БИТМ – и не удержался. Но так, бегло. Надо еще сходить.
– А в музее Козьмы Пруткова я тоже была, очень занятно.
Экспозиция хрусталя находилась в верхнем зале; Виктор с Ингой не спеша прошли туда мимо чуть колышущихся длинных занавесей, закрывавших окна.
– Знаешь, Инга, каждый раз я жду, будет ли в старинной части графин с яблоком.
– А что за графин?
– Просто стеклянный, а в нем яблоко, точно с ветки… А, вот же оно.
– Какая прелесть! Верно, оно как живое… как настоящее.
– Оказывается, чтобы быть магом и волшебником, необязательно ехать в Хогвартс.
– Обрати внимание, новые спортивные кубки стали делать в классическом стиле. А вот в настольных приборах чувствуется авангард. Обрати внимание на эту синюю пепельницу – как оригинально в ней обыграны пузырьки в стекле… А письменный прибор – наоборот, торжество геометрии, тайных пропорций. По-моему, он создает владельцу уверенность в себе. Очень сущностно. Неудивительно, что завод даже в кризис нарастил экспорт.
– Какой кризис?
– Ну, в Евросоюзе после расширения. А вот, кстати, надо подсказать Егору Николаевичу насчет этого сувенира, «Рука и шар», он обязательно захочет такой заказать. Кстати, как он тебе?
– Сувенир?
– Егор Николаевич.
– Занятный человек, но он иногда говорит не совсем понятные вещи.
– Он тебе, кстати, паспорт не предлагал?
– Предлагал.
– Не отказывайся. А то обидишь. А этого не надо делать.
– А что я с ним буду делать, с этим паспортом?
– Что хочешь. Спрячешь, выкинешь, уничтожишь, если боишься. Он назад не потребует. Главное, не отказывайся.
«Либо подставное лицо им нужно, что более вероятно, либо у меня какое-то нужное качество, о котором я пока не знаю. Вопрос, почему кто-то другой не подходит. Пока что у меня три явных качества. Первое – я здесь человек новый, меня плохо знают, второе – меня можно повязать паспортом, ну и третье, третье – я ведь могу иметь физический доступ к серверам разных организаций. Конечно, во время работ админы будут смотреть, но как отвлечь человека – это уже дело техники. Допустим… Теперь вопрос: как они могли выйти на меня? Да еще так быстро? Либо связи в кооперативе, либо… Либо журналисты. Но «Ди Эрсте» здесь не поймать, спутниковых не видно, наверное, не разрешают, инет закрыт. По «Немецкой волне» или «Свободе» продублировали? Возможно».
Домой он проводил Ингу до подъезда, потом заскочил в гастроном на первом этаже и обнаружил там тот же набор колбасы, сыров и полуфабрикатов без очереди. Что было интересно, водку уже по времени не давали, но еще можно было взять вино и коньяк. Виктора что-то толкнуло, и он, не думая о текущем балансе доходов и расходов, взял плоскую фляжку КВВК «Баку» со Знаком качества, после чего, успокоившись, пополнил свои продуктовые запасы прямоугольным пакетом фруктового кефира, сметаной, творожным сырком, сухим картофельным пюре в фольговом пакете, колбасным сыром и булочкой. На выпивку его не тянуло, и опустошать эту бутылочку с медальками на наклейке он не собирался, просто бросилось в глаза – и вдруг какой-то старый, притаившийся где-то с советского времени в лабиринтах души инстинкт подсказал: «Надо взять. Положено». Для чего положено, Виктор тоже себе ясно пока не представлял, во всяком случае, это не ассоциировалось у него с чем-то в кооперативе, с тамошними строгими правилами; но раз интуиция пробудилась, возможно, есть смысл к ней прислушаться. Он положил бутылку во внутренний карман плаща; полная емкость приятно оттягивала синтетическую ткань своим весом, словно пистолет, и щекотала душу азартом какой-то неосознанной опасности.
На Брянск опускался синеватый вечер, и серо-лиловые кляксы облаков низко ползли над крышами по бледному небу, стыдливо розовеющему послезакатным румянцем за площадью Партизан. Прожекторов подсветки еще не включили, и стела памятника темной полосой перерезала гаснущий небосвод.
Неспешной походкой усталого после рабочего дня человека Виктор прошелся до остановки у кинотеатра, наблюдая, как закрываются шторами окна домов и за ними вспыхивают невидимые с улицы люстры. Лица встречных прохожих показались ему более беспечными и веселыми, чем в его реальности, жизнь выглядела более спокойной, и даже напоминания об угрозе НАТО стали атрибутом привычной безмятежности. В конце концов, большинству из ныне живущих здесь этот военный блок, созданный специально против России и оставшийся в нашей реальности динозавром холодной войны, угрожал с самого рождения – как одна из природных стихий.
Он заглянул в кинотеатр, посмотрел на привычные небольшие очереди у двух касс справа от входа и прочел афишки. В зеленом зале шла эксцентрическая комедия «Админы» с Анкундиновым, Лосевым и Паршиным в главных ролях, в синем – фантастический ужастик «Полураспад», описывающий, как было указано в анонсе, «трагическую судьбу маленького человека после разделения СССР и крушения социализма».
«Это мы смотрели», – подумал Виктор и вышел на остановку.
– Извините, вы не курите?
Виктор обернулся на голос. Перед ним стояла высокая девушка в красной куртке, потертых джинсах и круглой легкой шапочке на кудряшках а-ля двадцатые годы.
– Нет, ничем не могу помочь.
– Что ж такое? Брянск превращается в город некурящих и непьющих мужчин. Думала, вы, как старшее поколение…
– А я никогда не курил.
– Да вот тоже хочу бросить – работа нервная, журналистика. Все чувства людей пропускаешь через себя, когда пишешь. Кстати, вы гуманитарий или инженер?
– Инженер, – ответил Виктор, ничуть не смущаясь бесцеремонностью расспросов; для репортеров это просто профессиональная привычка.
– Вы участвуете в городской дискуссии «Нужен ли Брянску монорельс»?
– Еще не включился. И, по-моему, это слишком дорого. Я имею в виду монорельс.
– Ну, это зависит от конструкции, – зачастила она, словно вела репортаж. – Во всяком случае, уже пришли к выводу, что копировать сочинский не имеет никакого смысла из-за холодного климата. Да и в Сочи у него больше туристское назначение, как у фуникулеров и канаток. Навесная конструкция – это не для нас.
– Однозначно. Тем более что автомобилей на улицах еще мало.
– Личный автомобиль – это ошибка хрущевской эпохи, – безапелляционно отбарабанило юное создание, – попытка догнать Америку и тяжкий удар по экологии. Он оправдан в основном на селе. В городе должен быть развит общественный транспорт, не требующий много жизненного пространства. Поэтому основной концепцией города предусмотрены бесплатная автобусно-троллейбусная сеть на основных направлениях и моторы, то есть маршрутные такси, которые являются экономичной альтернативой личному автомобилю и частично такси.
– А не боитесь, что маршрутки… то есть моторы… будут отбирать пассажиров у троллейбусов?
– У нас же не капитализм! – воскликнула журналистка. – При капитализме – да, еще в начале века в США стихийные моторы отбирали пассажиров у трамваев, потому что они ездили чаще, и кому некогда было ждать, садился. Поэтому с одна тысяча девятьсот пятнадцатого муниципалитеты их стали запрещать, и поэтому на Западе они так неразвиты. Но американский трамвай это не спасло, его победил личный автомобиль. У нас в Союзе моторы – конкурент личного авто, а не троллейбуса. Представляете, как были бы без них забиты улицы?
– Вполне, – ответил Виктор.
– Вы были за рубежом?
– Ну, по телевизору же, в кино показывают.
– Вот. Но скорость троллейбуса ограничена, и поднять ее можно, только если отделить линию от улицы. Технически в Брянске можно построить монорельс, «Брянский рабочий» летом публиковал проекты. Но будет ли это выгодно? Нам важно мнение каждого горожанина.
– А это мнение кто-то будет слушать? – спросил Виктор, пытаясь выбраться из вороха слов и вспомнив, как проходили разные общественные слушания в его реальности.
– А как же! Вот вы, к примеру, где сейчас работаете?
– В кооперативе «Коннект». Устраиваюсь.
– Вот так же, как у вас на работе все сотрудники каждый день улучшают производство, точно так же все жители должны каждый день улучшать наше общество и государство. Качество нашей жизни, как и качество услуг, нельзя считать совершенным: завтра мы с вами обязаны сделать нашу жизнь, наш город, нашу страну лучше. Ой, извините, моя «сто двенадцатая». Всего доброго! – И она упорхнула в подкатившую маршрутку.
«Неужели это все не сон? Неужели они в самом деле так думают, говорят… Неужели это так и есть?»
И тут Виктор внезапно понял, почему его в детстве не увлекали потрясающие картины светлого будущего, написанные великими фантастами. Не находилось в этих картинах механизмов, что делали это будущее светлым. Все вроде как-то решено в суровой борьбе предыдущих поколений, и после долгих лет этой борьбы и страданий вдруг ни с того ни с сего кто-то сказал: «Ша, мы его построили, и теперь осталось только гоняться за элементарными частицами и заселять кольцо Сатурна». Неясно было и то, как это общество держит себя незамаранным. Виктор, как-то уже в зрелом возрасте, читал «Полдень, XXII век» Стругацких из профсоюзной библиотеки и дошел до эпизода, где двум покупателям перепутали при доставке бытовые комбайны, да к тому же у этих машин будущего оказались дико непонятные интерфейсы и мануалы. Его просто поразило, что дальше глава кончилась, и почему-то никто никаких мер не принял. Неужели энное количество людей Полудня и дальше будут страдать от тех же глюков? Будущее, которое не фиксит своих ошибок, нежизненно, и его, как Солнечный город, развалят первые три осла. Реальное светлое будущее – это огромный виртуальный муравейник, где каждый, как придирчивая домохозяйка, непрерывно суетится, пытаясь сделать общий дом еще более совершенным, – и имеет возможности это делать. Никто никогда не будет до конца доволен реальным светлым будущим, на нем всегда будут находить пятнышки; но это будет не нынешний обывательский форумный депресняк, не упивание словами «мы не можем, мы не умеем» – это будет неудовлетворенность художника, желающего добавить к картине еще один мазок.
Виктор направил взор в сторону заводоуправления; с Красноармейской, блестя фарами, выворачивал незнакомый ему «восемнадцатый».
– Простите, а до «Радиотоваров» идет? – крикнул он, когда перед ним, шипя, распахнулись створки дверей. Из салона ему закивали.
– Идет, идет, – подтвердила незнакомая женщина, когда он заскочил в салон, – он за пединститутом на Студенческую заворачивает.

Глава 20
Пленных не брать

– Виктор Сергеевич! – прогудел знакомый хрипловатый голос в трубке. – Вам там в выходной работы не подкинули? Можете зайти. Увидите, как сказку делают былью, – мы же с вами для этого рождены?
Было десять часов утра. Виктор только что позавтракал и раздумывал, куда же пойти, чтобы не маячить: бездельничать на фоне той части персонала, которая работала в зале для посетителей по скользящему графику, было крайне неудобно.
«Неужели Мозинцев сделал? Или это замануха?» – подумал он, накидывая плащ; фляжка с коньяком, которую вчера забыл вынуть, стукнула о тело. Он достал ее из кармана и, посмотрев, тут же засунул обратно. В той неизвестности, что простиралась сейчас перед его мысленным взором, этот предмет мог оказаться полезным.
…– Вот тут и тут распишитесь, пожалуйста… Теперь минут сорок погуляйте по парку Толстого – можете в Музей леса зайти или в кафе посидеть, – а потом вернетесь ко мне. Видите, ничего тут страшного не происходит.
– Может, я участвую в программе «Розыгрыш»?
– Розыгрыш путевок в жизнь?
– Нет, это телевизионная.
– Не смотрел. Сейчас много каналов, смотреть некогда.
В парке Виктор не стал никуда ходить и просто присел на скамейку возле фонтана «Чертова мельница», главной достопримечательности этого уникального музея скульптур, вырезанных из засохших деревьев; светлая мысль создать такую прекрасную вещь и здесь посетила чьи-то светлые головы. Журчала вода, и крутилось мельничное колесо: забавные громадные фигуры и удивленные наивные физиономии чертей, которых хитроумный мужик заставил лить воду на свою мельницу – в прямом и переносном смысле, потому что вода падала из ведер в их руках, – все это казалось Виктору иносказанием, символом торжества изобретательности нашего народа над глупостью сильных мира сего.
«Как будто в проявочном пункте снимков жду, – подумал Виктор, разглядывая золотые звезды кленовых листьев, усыпавшие асфальт перед буроватыми брусьями деревянных перил ограждения фонтана. – По крайней мере, одна из подписанных бумажек точно бланк паспорта». Сидеть показалось холодно – а может, его начало слегка знобить от волнения, – и он прошелся по парку, рассматривая знакомые и отдельные незнакомые резные скульптуры (например, новой была группа «Илья Муромец и Соловей-разбойник»), поглазел на аттракционы, возле которых висело объявление, что они работают последние выходные, посмотрел на объявление возле Теремка – сказочная избушка на столбе обещала вечером показать на кассете «Сказ о земле трубчевской», затем постоял возле Музея леса, но зайти так и не решился, чтобы не потерять счета времени. Шагая обратно к Мозинцеву, Виктор подумал, не свернуть ли прямо в прокуратуру, которая раньше стояла как раз между парком и этим домом; но, остановившись перед зданием сталинского ампира, увидел вывески редакций сетевых изданий и понял, что прокуратура переехала в новое здание на Курган. Пришлось двинуться дальше; теперь Виктору казалось, что он не застанет Мозинцева дома, а может быть, дверь откроют другие люди и скажут, что такой здесь больше не проживает.
Егор Николаевич, однако, оказался на месте, и первое, что сделал, пригласив Виктора в кабинет, – это протянул ему новенькую, знакомую по старым временам красную книжку с гербом СССР на обложке, страницы которой открывались как во всех обычных книгах, а не по-календарному, как теперь. Виктор взял документ в руки, оставив на обложке отпечатки вспотевших пальцев.
– Смотрите, проверяйте, все ли так, – произнес Мозинцев с какой-то загадочно-торжественной улыбкой на лице. Виктор перелистал: карточка была на месте, выдан Бежицким РОВД сегодняшним числом взамен утраченного… и так далее.
– Ну вот, видите, как все просто. А с этими реабилитационными не только невесть сколько бы крутились – слухи идут, что если у человека не оказывается друзей или родственников, то забирают на органы или для медицинских опытов, а знакомым говорят, что родственники забрали. Страшные вещи иногда приходится слышать – не всему, конечно, надо верить, но…
– Большое вам спасибо. Сколько я вам должен за хлопоты?
Мозинцев поморщился, словно от приступа зубной боли.
– Ну, перестаньте. Не портите мне торжества момента благодеяния неуместным торгом. Я могу написать «В безвозмездный дар» или просто «На добрую память», но на документах это не принято.
– Тогда, может… в честь торжества момента? – И Виктор вынул из кармана фляжку коньяка.
– Вот это вполне, – согласился Мозинцев и поставил на стол рюмки. – На закуску бутербродики с икрой, не побрезгуете?
– Ну что вы!
Виктор вдруг подумал, что он, возможно, пьет коньяк в последний раз. «Как там у Высоцкого: но надо выбрать деревянные костюмы? Жаль, что все хорошее так внезапно кончается. Но оно всегда кончается внезапно, и к этому всегда надо быть готовым и встречать достойно».
Бутылка опустела довольно быстро; Мозинцев не пьянел и не закуривал, зато насчет «а поговорить?» говорил именно он. Политики он, однако, не трогал и о каких-то перспективах Виктора после получения паспорта не заговаривал. К тому же Егору Николаевичу как раз кто-то позвонил, и он сказал Виктору, что, к сожалению, ему надо ехать к одному знакомому и как-нибудь посидим позже. Виктора это стечение обстоятельств более чем устраивало. Выйдя из подъезда, он подставил голову свежему воздуху, вдохнул в себя осень, будто выпил стакан холодной минеральной воды, и пошел на остановку «тройки».
Остановка «Радиотовары» осталась позади; Виктор на всякий случай заглянул в портмоне и проверил, лежит ли там записка с номером ячейки. Троллейбус, весело гудя, катил в сторону Бежицы, и Виктор жадно смотрел то вправо, то влево, словно прощаясь со знакомыми местами.
Он вышел на Молодежной; здесь, через два десятка метров, был дом, где прошло его детство и куда он вновь попал на служебную квартиру в тридцать восьмом. Виктор подошел к стальной зеленой решетке с прилепленной бумажкой «Окрашено», помахал через нее дому и, вернувшись, пошел через переход по бульвару мимо детской больницы в сторону шестнадцатой школы. Пройдя немного, пересек бульвар, словно направляясь к стоявшему на искусственном холме, как на пьедестале, самому большому кинотеатру области, но, не дойдя, вошел в подъезд на углу серого кирпичного здания и поднялся по неширокой лестнице наверх. Здесь был бежицкий паспортный стол.
Стол работал, народу практически не было, и паспортные барышни скучали за округлыми кремовыми скорлупками мониторов. Виктор подошел к свободному окну.
«Главное, не останавливаться. Как в холодную воду войти».
– Простите, вы бы не могли проверить мой паспорт? У меня что-то такое подозрение, что его подменили на фальшивый.
– А с чего вы решили, что его подменили?
– В троллейбусе рядом тип терся, похожий на карманника, вот и подумалось… На всякий случай.
– Хорошо. Посидите пока в кресле, – ответила девушка и вышла в соседнюю комнату. Виктор покорно сел.
«Интересно, как все будет проистекать? Прибежит наряд милиции? Или в другую комнату позовут?»
…– Еремин Виктор Сергеевич, к третьему окну, пожалуйста! – Строгий голос из черной пластмассовой колонки под потолком прервал тревожное ожидание.
– Виктор Сергеевич, – таким же строгим голосом произнесла девушка в окне, – этот паспорт вам выдали сегодня взамен утраченного. Проверка документа подозрений в подлинности не выявила. Если хотите, мы можем по вашему заявлению направить ваш паспорт на лабораторную экспертизу, но это где-то в течение недели. Будете писать заявление?
– Н-нет, – растерянно произнес Виктор, – если вы говорите, что нет оснований, значит, мне, наверное, просто показалось. Извините, что побеспокоил.
– Ничего страшного. У нас сегодня посетителей мало. А у вас, наверное, сегодня праздник был?
– Да. Знаменательный день… Извините.
Виктор поспешил к дверям; на лестнице он чуть не столкнулся с гражданином ниже среднего роста и какой-то невзрачной и обыденной внешности, который, видимо, от неожиданности, резко от него отпрянул, загремев металлом перил. Виктор опять пробормотал извинения и быстро сбежал по ступенькам вниз; оказавшись на улице, он потряс головой, чтобы убедиться, что это не сон.
Это был не сон. Его не забрали, и в кармане у него лежал паспорт, который при поверхностном осмотре подозрений не вызывал. Что дальше делать, было непонятно. Способ получения паспорта ему виделся явно незаконным, тем более что отговорка типа «все вокруг, а я чем хуже» здесь явно не годилась. Но и улик против Мозинцева у него не было абсолютно никаких, тем более что, похоже, у того были нехилые связи в правоохранительных органах, да и наверняка вариант прихода Виктора в милицию был заранее продуман и просчитан. Здесь нельзя было действовать с кондачка, но как действовать – оставалось неясным. В свое время Виктору разъясняли, что если кто-то начинает ни с того и ни с сего оказывать услуги, добиваясь, чтобы человек, которому их оказывают, чувствовал себя в долгу, это может пахнуть вербовочными мероприятиями. Даже если в данном случае за этим не стояло государственного преступления, то могло быть вовлечение в преступное сообщество. Во всяком случае, бескорыстность мотивов действий Мозинцева Виктору убедительной не казалась.
С другой стороны, если в здешнем УК не было специальной статьи за нарушение порядка получения  документа – а слова работников паспортного стола можно было квалифицировать, как свидетельство подлинности оного, – то можно было прикинуться дурачком и выиграть время. Дескать, раз можно достать какой товар из-под прилавка, или через третьих лиц, или, скажем, путевку организовать, то почему и документы через знакомых получить нельзя?
«А здесь, кстати, нельзя из-под прилавка. Интересно, за это привлекают только того, кто продает, или того, кто покупает, тоже? По логике от сталинизма этого можно ожидать. Ладно, видно будет. В конце концов, без паспорта положение ничем не лучше».

– Ну вот и отлично, – Иван Анатольевич помахал в воздухе заветным документом, весело барабаня по столу пальцами свободной левой руки, – а то мы уж, грешным делом, думать начали. Кадровик в субботу не выходит, сейчас я спишу все, что нужно, она в понедельник оформит, а вы представите на прописку, это сейчас быстро, и окошко в паспортном до пяти работает. Так… взамен утраченного… серия-номер… военный с собой?
«Тьфу! – выругал себя мысленно Виктор. – С чего ты взял, что здесь не требуют военного билета и остальных документов? И вообще не спросил, что надо для трудоустройства? Потому что сами предложили? А порядок?»
– Подождите… – Кондратьев полистал паспорт. – А не надо военного, вы же по новому указу уже сняты с учета по возрасту, так что билета не надо. Трудовую книжку, копию диплома? Или это тоже утрачено?
– Н-ну… пока еще не восстановили. Я вот получил паспорт – решил сразу к вам занести, чтобы не думали, что жулик какой…
– Угу. – Кондратьев, задумавшись, слегка прикусил нижнюю губу. – Сейчас вместе с заявлением будете заполнять анкету, укажете образование и места работы, книжку восстановим заявительным образом. Насчет диплома… В следующем году поставим вас на аттестацию, так что подучитесь сами месяцев за восемь и подтвердите образование. Вместо характеристики с прежнего места работы зачтем по варианту «прошел вступительные испытания». Завтра съездите с утра в диагностический на Кургане с нашим письмом, там примут анализы и оформят медсправку.
– А он в воскресенье работает?
– Для трудоустраивающихся работает. Народное хозяйство не должно терять времени на просиживание граждан за справками. Так что с понедельника уже будете оформлены на постоянную, сначала по ставкам второй категории, потом подымем. Заодно, как приезжий, получите господъемные по ставке «инновационная деятельность», после обеда перечислят из собеса. Ну и в понедельник выйдет профорг, он на Щукина, скинете ему заявление по электронке. Да, вы член партии?
– Беспартийный.
– Значит, пока больше ничего не надо. Теперь о прописке. Временно пропишем вас в общежитии «Электроаппарата», у нас с ними договоренность, только пока фиктивно, потому что они в выходные с местом не решат, на следующей неделе переселитесь в натуре. Я с ними состыкуюсь по электронке. Заявления и анкета, как вы помните, от руки, вот бумага, ручка.
Писать анкету для Виктора уже было нарушением законодательства, поскольку указать достоверных данных он при всем своем желании никак не мог. Кроме того, рушилась подкинутая Полиной версия о прежних местах работы.
– Какие-то затруднения? – спросил Иван Анатольевич, глядя на то, как Виктор задумчиво смотрит на лист бумаги, на котором уже появились данные о рождении и образовании, сдвинутые на десять лет.
– Да вот… восстанавливаю по памяти. А то вдруг что-то неточно.
– Ну что же с вами делать-то…
Кондратьев повернулся к дисплею и залез в сеть.
– Так, пока пишите, что знаете, – сказал он через пару минут. У нас не «ящик», а на следующей неделе пойду к Локтюку и поговорю насчет исключений. Если разбрасываться людьми с годами работы… На мою ответственность, короче.
– Иван Анатольевич! Не знаю, как и благодарить вас…
– Работой, опытом, идеями и отблагодарите. Вон новичков натаскивать будете.
Нарушения ради производственной необходимости, подумал Виктор. Тот, кто застал советское производство, помнит массу регламентирующих норм и указаний, изменить которые по необходимости было делом сложным и, во всяком случае, весьма долгим, поскольку любую запятую стремились сделать стандартом министерства – так проще было за нее не отвечать. Это породило в реальном СССР особую промышленную культуру, где эффективный менеджмент держался на системе разумных отступлений от норм и правил. В учебниках были одни законы – в реальности другие, среди которых находилось место и рынку, и закону спроса и предложения, и большим вопросом оставалось то, кто же кем рулит – Госплан предприятиями или предприятия Госпланом. Изучать советскую экономику по учебникам, решениям съездов, публикуемым работам и нормативным документам совершенно бессмысленно, если не знать, как и где от этих документов отступали и как на самом деле принимались решения. Можно сказать, что те, кто руководил советской экономикой, не всегда понимали, как она работает.
Грань между этим миром нарушений ради общего блага и миром нарушений ради своей шкуры была настолько размыта, что даже в ОБХСС не всегда могли разобраться, где кончается одно и начинается другое. В перестройку был создан миф, что все подпольные миллионеры – эффективные собственники; в итоге в нарождающийся класс собственников хлынули деятели, которые всей своей предыдущей жизнью были научены обходить или нарушать законы, но не писать и не принимать их. Имущий класс оказался вообще неспособен договориться в собственной среде и выработать для себя, своего существования какие-либо правила; как за соломинку, класс ухватился за копирование зарубежного законодательства и вручил его государству со словами: «Вы тут разберитесь, как это должно работать, и действуйте». Государству девяностых больше ничего не оставалось, как разобраться со врученными законами капитализма в свою пользу; кроме того, имущий класс, привыкший ходить на красный свет, тут же кинулся только что созданное демократическое государство разлагать и подкупать. В итоге сложилась смешная ситуация, когда экономический базис общества, то есть бизнес, жутко ненавидит чиновников, то есть именно ту надстройку, которую он же и сформировал. И все было бы исправимо, если бы бизнес просто хотел других правил, других законов и других чиновников; но бизнес не привык сам себя добровольно ограничивать и вообще не желает для себя никаких правил, никаких законов и никаких чиновников. С другой стороны, и полную анархию имущий класс установить не может, поскольку в нынешней ситуации он не способен опереться ни на один из слоев населения, кроме людей при исполнении. Вот так этот класс и мечется с мечтами чиновников уничтожить, но так, чтобы одновременно их число приумножить.
То, что в этой реальности Кондратьев шел на отступления от норм, дабы получить для кооператива нужного человека, показалось Виктору не совсем понятным. С декларированным принципом совершенствования всего и вся это явно не сходилось. Самым простым объяснением с точки зрения нашей реальности было бы считать, что слова расходятся с делом; но почему-то в остальных вещах они на удивление сходились.
Может, здесь еще какие-то политические ограничения действуют, подумал Виктор. Раз надвигается война, то трудовые мигранты из стран потенциальных противников нежелательны, потому что под их видом могут засылать шпионов и диверсантов, и вообще – вероятна пятая колонна. А если война начнется, то государство, хоть демократическое, хоть какое, может дойти до превентивных депортаций и арестов. Так что все вероятные неприятности у Виктора были еще впереди, несмотря на наличие паспорта.
«Как бы то ни было, у меня есть тайм-аут, – сказал он себе словами Штирлица, – и я должен использовать этот тайм-аут».

Глава 21
Дворцовый переворот

Прописку оформили действительно моментально: похоже, что в светлом сталинском прошлом электронное общество строилось опережающими темпами. До вечера можно было воспользоваться теплой погодой и прогуляться по городу, можно было пойти в кино, посмотреть, что изменилось в краеведческом… При мысли о музее Виктора стукнуло, что теперь, с паспортом, он может пойти в читалку и наконец ликвидировать свою политбезграмотность.
На углу площади Карла Маркса и улицы того же классика стояло, несомненно, одно из лучших творений архитектора Василия Городкова. Два неодинаковых дворцовых фасада в классическом стиле, золотисто-желтые с белыми архитектурными деталями, возле тенистого круглого сквера были настоящим уголком Петербурга екатерининских времен, несмотря на то что появились в советское. От типичного сталинского ампира книжный дворец – а иначе областную библиотеку было назвать трудно, глядя на торжественный ряд ее огромных окон, каждое из которых было расчленено на три части тонкими пилястрами, – отличало полное отсутствие помпезности. Это было господство изящных геометрических форм, сочетавшее в себе спокойствие и легкость проспектов северной столицы с неуловимой тенью позднего конструктивизма, пытавшегося передать чувство полета в коммунистическое будущее.
Уже стоя перед широкой лестницей, с дворцовым размахом ведущей на абонементы и в читальный зал, Виктор вспомнил, что у него нет фотокарточки. Но, как оказалось, это и не нужно – в стеклянной кабинке у нижнего пролета лестницы его лик запечатлели электронной камерой и нанесли на билет.
Но самый большой сюрприз ждал все-таки наверху. Треть читального зала, который по своему простору и убранству напоминал залы, в которых дают королевские балы, была отгорожена легкой стеклянной перегородкой, и за ней стояли терминалы. Вход был свободным. Виктор подошел к ближайшему незанятому и залогинился нанесенным на билете магнитным кодом.
Библиотечная сеть оказалась сегментом «Домолинии-2», и, собственно, библиотечный зал был залом бесплатного доступа. Первое, что бросилось в глаза Виктору, – это отсутствие адресной строки в навигации; точнее, он до нее все-таки потом докопался, но играла она явно не первостепенную роль.
Основная навигация по Совнету велась с помощью каталогов и контекстного поиска, причем коренные разделы каталогов были интегрированы с рабочим столом и представляли собой одно из горизонтальных меню. Упорядочение и классификация знаний здесь буквально была возведена в культ, так что найти что-то было даже проще, чем в нашем инете, где на введенные в поисковике слова вываливается куча неизвестно чего, потому что каждый мудрила считает своим долгом запихать в мета-тэги то, что чаще всего ищут, а не то, что у него есть.
Фильмов и телепередач в сети не было – лишь каталоги, по которым можно было выбрать фильм на кассете или DVD и просмотреть в соседнем зале либо, если в фонде библиотеки такого нет, заказать по МБА. Зато на Виктора хлынуло изобилие аудиозаписей и книг, в основном советских.
– Помощь не нужна, все в порядке? – полушепотом спросила Виктора улыбающаяся круглолицая дама с красивым эмалевым значком библиотеки на свитере.
– Да, спасибо, я уже разобрался. Потрясающий выбор.
– Ну так ведь компьютерные сети сделали переворот. К примеру, раньше писателю надо было издать бумажную книгу, а это долго. А теперь каждый может отослать свои произведения в местный худсовет, и это попадет в библиотеки.
– А если худсовет отклонит?
– Если нет ничего такого  – пойдет в фонды самодеятельного народного творчества. А если, наоборот, признает особо ценным – в фонд рекомендуемой литературы или даже в фонд новой классики. Но это уже после обсуждения литкритиками и признания читателей. Сейчас у нас очень многие пишут, и, конечно, не все сразу становятся писателями. Но знаете, это нынешнее массовое увлечение народа литературным творчеством, оно в любом случае не зря: оно побуждает знать и любить родной язык. Люди больше читают, за последние десять лет они даже говорить стали правильнее, у них грамотнее построение фраз, связнее речь, выразительнее даже, я бы сказала… Простите, я вас не заговорила?
– Нет, ничуть. Приятно видеть увлеченного человека.
– А здесь все увлеченные! Кто в патентах роется, изобретает, кто в научных трудах, кто-то исторические документы изучает, у нас и госархивы в электронку переводят, а потом и читателя книга в фонде появляется, техническая или художественная… А как тут студенты сидят! Вот смотришь на них и думаешь – а может, вон там, у окна, сидит будущий гениальный ученый, а у колонны – прекрасный поэт, который прославит наши края, а рядом девчонка будет великим модельером, а где-то еще тут будущий главный конструктор или хотя бы рационализатор, сейчас все рационализаторы. Вы не представляете, как стало интересно жить! Лишь бы войны только не было. Вы ведь верите, ее не будет?
– Верю. – Это слово выскочило у Виктора непроизвольно, он хотел усомниться в нем, но библиотекарша так заразила его своей энергией, что он повторил вдогонку, твердо, словно бы сам решал судьбу планеты: – Верю!
– Спасибо. Вы извините, отвлекла я вас…
Виктор погрузился в изучение альтернативного инета с таким азартом, словно это была компьютерная игра. Сам факт, что такую привычную вещь можно сделать как-то иначе, будил воображение и вызывал желание спорить.
Он заметил, что большинство сервисов и программ здесь исполнялись или управлялись через браузер, и это все чем-то напоминало нынешние сервисы гугла. Выяснилось, что в Совнете все-таки можно было создавать собственные веб-страницы (которые классифицировались как народное творчество), но для этого надо было выбрать авторское сообщество и в нем зарегистрироваться – примерно так, как сейчас регистрируются на форумах, – и за порядком там следила иерархия модераторов. С удивлением Виктор обнаружил, что здесь существуют даже блоги, которые назывались личными дневниками. Простенькие, без наворотов, похожие на гостевые книги, но блоги. Вообще все частные документы в сети делились на публикуемые и личного пользования, а при библиотеке был виртуальный личный кабинет читателя, где хранилась разная информация – от файлов, временно скачанных в локальный доступ с ресурсов других городов, до доступа к своей почте, ссылок, списков друзей и знакомых, интерфейсов мессенджеров и прочего. Попыток создания обособленных социальных сетей вроде «Одноклассников», конкурирующих между собой, Виктор не заметил – скорее, была налицо тенденция превращения домолинии в одну большую социальную сеть, разбитую по профессиональным и другим интересам, без всяких попсовых рюшечек, но удобную, потому что создатели этой сети прежде всего пытались сводить массу информации к стройной системе и сделать доступ к ней возможно более удобным. По-видимому, это было острой необходимостью в условиях недостатка пропускной способности линий.
Перед Виктором лежал виртуальный мир, стройный и красивый, как Симсити, пусть с несовершенной графикой, но со столь же увлекательным геймплеем, где человек мог умственно прокачиваться, повышая свои знания и способности, и какое-то подобие рейтингов в виде балльной системы тут уже нарождалось. Этот мир превращал самосовершенствование в игру, но, в отличие от симов, он не уводил от реального мира в воображаемый; напротив, силою человеческого воображения реальность была затащена по ту сторону экрана монитора и сверкала там в своем волшебном величии, как Изумрудный город.
Несчастными в этом мире автоматом оказывались тролли и киберпанки. Тролли – потому что из-за отсутствия анонимности их давили, как класс, а киберпанки – потому что пространство для виртуальной жизни было удобным, и сетевым бомжам было бороться не с кем. Кстати, один из сервисов позволял легко отыскать, где в СССР в данный момент работает любой пользователь, в каком городе, доме и за каким терминалом. «Видимо, из двух разных мест тут под одним логином не войти», – догадался Виктор.
…Под соседним на столике монитором лежала монета – в три копейки, судя по размеру.
«Надо взять, – подумал Виктор, – монета в СССР вещь полезная. Газировки можно выпить. На две, наверное…»
Он аккуратно пододвинул ее к себе по коричневой плоскости стола, не переворачивая. Трюльник оказался старым, тридцать третьего года, но по размерам тот же, что и хрущевский; только колоски более тощие и цифра чуть с вывертом. Виктор взял монету в руку, машинально перевернул – и обмер.
Вместо знакомого герба с шестью лентами и надписи по кругу «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на аверсе монеты красовался двуглавый орел, под которым виднелась загадочная надпись «Ц.И.Б.Р.».
«Что за чушь!» – подумал Виктор и протер глаза. Орел не исчезал. Виктор нагнулся к соседнему монитору и внимательно посмотрел: под краем желтоватого корпуса на столе скопилась пыль и виднелся след отодвинутой монеты. Либо ее подсунули под край корпуса аккуратно сверху, либо она валялась там с неделю, а может, и дольше.
Виктор вдруг осознал, что монета встревожила его гораздо больше, чем само попадание сюда. К попаданиям он уже как-то привык и нашел тактику. Монета означала нечто неизвестное, что никак не вписывалось в то, что он раньше знал об иных реальностях, и практически стопудово – неизвестные угрозы.
«Без паники, – сказал он себе. – Откуда ты знаешь, может, здесь были изменения в тридцатых. Может, белые фальшивые деньги забрасывали. Хотя какой смысл забрасывать фальшивые медяки? А может, здесь действительно существует чувак, подделывающий невозможные деньги? И что это за Ц.И.Б.Р. такой? Стоп. Ты же в ихнем инете сидишь…»
Пальцы Виктора рванули по клавишам, опережая мысль.
Смотрим учебник истории, решил он. Гражданская война, нэп… Как-то иначе пошло. «Кризис в сельском хозяйстве и вынужденная коллективизация»… «Обострение политической борьбы внутри правящей элиты в начальный период индустриализации»… «Милитаризация страны и борьба в среде высшего командного состава»… Здорово перелицевали. Но никаких царских орлов не просматривается.
За отсутствием связных мыслей Виктор перелистал свежие материалы ТАСС. С текущим моментом, вопреки ожиданиям, оказалось все проще и скучнее. В КПСС было две платформы, сталинская и марксистская, имя Ленина в названиях и программах договорились не трогать – это, так сказать, было общее достояние. Платформы открыто между собой на публике не грызлись, а сама партия, как Ватикан, предпочитала не афишироваться. На Ирак США уже успели наехать, но без наземной операции.
– Ну ты как? – раздался за спиной Виктора девичий шепот.
– Да погоди ты. Никак не сочиню основную мысль реферата.
– А что за тема?
– Ну, это… Почему чешские правые толкали лозунг идти в Европу.
– Эта Европа, по-моему, только буржуям нужна. Чтобы меньше оставлять трудящимся.
– Но так же не напишешь.
– Почему?
– Ну… Надо как-то обтекаемо.
«Да чего это я? – спохватился Виктор. – Мне же еще насчет Югославии просветиться надо».
На украшавшей раздел карте Югославия была целой и выкрашена в красный цвет; при виде этого у Виктора сразу отлегло на душе, хотя, углубившись в тему, он понял, что радоваться пока рано. Сепаратизм в Словении был подавлен в зародыше в девяностом, практически без единого выстрела. Парламентаризм заморожен, власть в стране передана органу под названием ДКХП (что, по иронии судьбы, переводилось на русский не иначе, как ГКЧП), в результате чего Югославия была зачислена в число стран-изгоев. Но то ли помогли хорошие отношения с СССР, в котором вместо очередей с талонами и бузы в НКАО повсеместно появилась докторская и любительская колбаса, то ли почистили местную элиту (какой князь не мечтает стать монархом, чтобы не отвечать перед вышестоящими?), а может быть, и то и другое, только стоящая на очереди Хорватия особо дергаться не стала, и дело ограничилось лишь местными волнениями. Вообще этнические раздоры, которые под предлогом защиты прав меньшинств услужливо поддерживало евросообщество, к девяносто пятому стали затихать.
Однако взамен этнических разборок последние три года страну накрыла волна терроризма уже под видом религиозной войны. Те, кого Европа называла «антиправительственными формированиями» – а методы борьбы этих формирований в основном сводились к тому, чтобы взрывать крупные магазины, захватывать школы или запускать по Белграду реактивные снаряды малого калибра, как когда-то по Кабулу, – похоже, никому уже ничего не обещали, да и вообще им было уже все равно, кто у власти. Речь шла просто о том, чтобы добить население и власть ежедневным страхом, чтобы люди из общества превратились в стадо и соглашались на все, что продиктуют. Например, на ввод войск того же НАТО без сопротивления. Советская пропаганда обвиняла Соединенные Штаты в поддержке международного терроризма, те, в свою очередь, обвиняли СССР в поддержке режимов, нарушающих права человека, ООН утонула в бесконечных вето, и было непонятно, зачем оно нужно.
«Как ни печально, но Югославия здесь – это полигон, – заключил Виктор. – Как для США и НАТО, так и для нас. Они отрабатывают здесь методы диверсионной войны, как они делали это в нашей реальности и в Афгане, мы – методы борьбы с ним. Если югов сдадут, next stop is USSR, пойдет на Кавказе, в Средней Азии и, может быть, Молдавии. Прибалты не поведутся, они люди расчетливые. Так что все эти бесланы и «норд-осты» тут еще могут быть впереди… Что делать? Что, что я знаю или умею здесь такого, чего не могут они? Неужели от человека в мире так ничего и не зависит, – но зачем тогда вся эта эволюция, зачем этот разум, если человечество так и не отучилось от привычки друг друга жрать?»
Виктор вздохнул, нажал «Ф10» и «Да» на вопрос о завершении сеанса.
Тяжелые двери дворца знаний с наклонными бронзовыми трубами ручек закрылись за его спиной, и печально-умиротворяющий вечер, словно старый приятель, пожал ему руку. Со стороны площади Партизан, над зелеными откосами Судка, нависала буро-лиловая туча, и розовый луч, выбивавшийся из-под нижнего ее края, декадентски умирал на башне почтамта. Неуловимое обаяние последнего мига исчезающей красоты хлынуло в душу, растворяя накопившийся где-то там, в ее глубине, тревожный комок.
«А ведь США нужна не война в Европе, – вдруг мелькнуло в голове у Виктора. – Им нужен очаг, чтобы столкнуть друг с другом людей двух цивилизаций, восточной и западной. Религия – повод. ЕС и СССР одновременно погрязнут в этой войне, которая будет вестись частично внутри них самих, и в которой они не могут пустить в ход основной свой козырь – ядерное оружие. И тогда США, оставшись в стороне, будут править миром».
Он медленно пошел через площадь, к умолкнувшему фонтану посреди круглого сквера, где когда-то в детстве любил просто стоять, глядя на игру мозаичных рыб под прозрачными волнами, и ни о чем не задумываться.
– Виктор! Привет! Что-то случилось?
Он повернул голову влево – на скамейке аллеи с каким-то карманным изданием в руке сидела Инга.
– Здравствуй! Не узнал тебя, богатой будешь.
– Раз ты это говоришь, значит, обязательно буду, – сказала она, пряча книгу в спортивную сумку. – Ты шел такой потерянный…
– Просто из библиотеки. Задумался.
– Образовываешься? А я вот «Час быка» в бумажной взяла почитать. Недавно переиздали без купюр. Серия «Русская утопия и антиутопия». Ты, наверное, читал еще в «Технике – молодежи»?
– Да, потом брал советское издание, хотя оно тогда было дефицитом.
– Разве были зарубежные? Ладно, не будем придираться к словам. Ой, дождик закапал, а я без зонта.
– Я провожу. Ты куда едешь?
– К себе.
«Как тесен мир, – размышлял Виктор, держа зонт над головой Инги, когда они вместе направлялись к остановке у гостиницы «Десна», – надо же тут встретиться. Хотя… Это же элементарно, Ватсон: залезть с ноута в домолинию и увидеть, что я в библиотеке…»
Дождь зачастил. Они поспешили к остановке: Виктор старался держать зонт над пригибающейся Ингой, та отстраняла («Не надо, ты сейчас весь намокнешь»), оба не обращали внимания на встречных пешеходов, что торопились найти укрытие от холодных капель, летевших на них с неба, с листьев, с железных листов крыш и паутины проводов, заботливо сплетенной городскими электрическими волшебниками. Они шли по переходу сквозь размазанные по мокрой пелене асфальта отражения фар, когда Инга, видимо, боясь оступиться на каблуках, взяла его за руку. Они укрылись под навесом остановочного павильона, а дождь танцевал над ними сальсу на листах профнастила цвета спелой вишни и радовался, что так легко внес сумятицу в этот деловой и сосредоточенный вечерний муравейник. Троллейбус подкатил, блестя мокрыми боками, словно он был выдутой из стекла огромной елочной игрушкой, и библейским жестом распахнул двери для жаждущих покоя и сухого тепла.
Их внесло потоком людей с полураскрытыми зонтами, хлынувшим в салон как вода в пробоину корабля, наскочившего на айсберг; водоворот занес их за два кресла от двери, где встречное движение уравновесилось и оставило их на пространстве легкой зыби. Инга продолжала держать его за руку, и тогда он нежно провел указательным пальцем по тыльной стороне ее ладони и впадинам между костяшками, но и после этого она не отняла руки и не попыталась выразить каким-то иным образом своего недовольства.
Тем временем мысли Виктора автоматически свернули на рациональный лад.
«А ведь надо уже что-то с одеждой решать. «Уж скоро вязью серебристой затянет лужи первый лед»… не май месяц, однако. В понедельник получаю подъемные, сразу беру свитер и теплое трико, зимнее на неделе в рассрочку, как только переселюсь в общагу, чтобы много шмоток не таскать. Хотя рассрочка – это сразу раскрыть финансовую ситуацию в кооперативе. Из какого это табора без зимней одежды? Тогда переигрываем, свитер обождет, берем куртку, наличными. Тем более что с паспортом положена продкомпенсация. И еще надо, чтобы что-то оставалось на всякий там. Завести книжку. Кстати, чего они с этой всеобщей компутеризацией все на карточки не перешли? Хотя миллионеров нет, так что им это оно не особо-то и надо.
И откуда во мне это дикое сочетание романтических чувств и холодного бытового расчета? – удивился он через секунду. – Хотя погоди… догадываюсь. Здесь я должен заботиться обо всем сам. Во мне проснулся холостяк? Планирование общажного быта и свободное влечение к малознакомым женщинам? Надо где-то останавливаться. Ну а если я застрял здесь навсегда? Смущает вся эта история с подпольным паспортом…»
Но руки не отнял, и не оттого что был не в силах устоять: просто это было бы… ну все равно что накорябать на системнике рутовый пароль. Так не делают, потому что не делают.

Глава 22
Принц без плана

– А разве ты не зайдешь? – спросила Инга.
Они стояли у подъезда ее дома. Дождь усиливался, и идти по нему, конечно, не хотелось, хотя и не хотелось злоупотреблять доверием.
– Слушай, вон ты с краю промок. Идем ко мне, высохнешь и чаю попьешь.
– Тогда я сейчас за тортом сбегаю, а то неудобно с пустыми руками…
– У меня электровафельница, и я сделала трубочки с кремом.
– Слушай, ну неудобно как-то… Я чувствую себя альфонсом.
– Посмотришь мне радио на кухне. А то, когда крутишь ручку, трещит и пропадает.
Чисто советский способ строительства отношений – это когда мужчина поможет одинокой женщине отбить хлеб у служб сервиса. В то время как нынешние конструкторы бытовой аппаратуры сознательно делают так, что из-за копеечной неисправности приходится выкинуть пару тысяч, они, помимо всего прочего, разбивают будущие семьи.
Кухня обернула Виктора домашним теплом. Шумел закипающий чайник, а его своим легким гулом подбадривал холодильник. На кухне, конечно, можно завести УКВ-приемник и выбирать станции по своему усмотрению; но старый добрый динамик меньше напрягает мозги, так что у многих этот скромный предмет еще прописан.
Динамик был стилизован под колонку от компа. Виктор раскрутил саморезы задней стенки: под ручкой громкости торчал обычный пленочный резистор.
– У тебя нет спиртового растворителя?
– Есть. Из набора пятновыводителей.
– Подойдет.
Виктор открутил резистор и, разогнув лапки, снял крышку: по темной проводящей дуге ходил желтый контакт. Виктор капнул внутрь спирта и покрутил ручку туда-сюда.
– И это поможет?
– Должно. Правда, потом опять надо будет очищать.
– Так просто? Я думала, ты что-то менять будешь.
Он молча собрал динамик и, воткнув его в сеть, повертел громкость. Тресков не было.
…– Указом Президента СССР Григория Васильевича Романова, – забормотал обрадованный динамик, – в СССР вводится должность вице-президента. Тем же указом на должность первого вице-президента СССР назначен Руцкой Александр Владимирович, ранее занимавший…
– Тебя это тоже удивляет? – спросила Инга.
– То, что исправлен? – осторожно ответил Виктор вопросом на вопрос. Назначение Руцкого вице-президентом при Романове, откровенно говоря, его просто ошарашило своей неожиданностью. «Что-то у них там началось», – подумал он.
– Нет, указ.
– Как-то не слышал, чтобы об этом раньше говорили.
– Да я тоже удивилась. С одной стороны, Руцкой человек популярный, часто по телику показывают, но он же последнее время оборонно-спортивную работу курировал. Как об организаторе, о нем ничего не слышала. Опять какие-то игры, как в восемьдесят третьем. Ты как считаешь?
«Как я считаю? Если здесь не было Афгана, стал ли Руцкой Героем Советского Союза? Или летчики там какую-то помощь оказывали? Или еще где-то в горячей точке? Кстати, насчет Героя в указе не сказано»…
– Знаешь, Инга, я, наверное, слишком увлечен работой и мало смотрю политику. Даже, например, не знаю, почему по радио так часто передают японскую музыку, а не нашу.
– Ну, это элементарно, – она пожала плечами, – члены Союза композиторов не хотят сочинять музыку для булочных, это у них такой пассивный протест. В ЦК подымались вопросы, чтобы принять меры, но, говорят, Романов сказал: «Не хотят писать для магазинов, пусть не пишут, лишь бы антисоветского не сочиняли». Вот японскую и гоняют.
– То есть он за них заступился.
– Ну, он вообще-то довольно строг. Например, выступил, чтобы артисты не скрывали своих фамилий псевдонимами.
– Это в этом смысле?
– Наверное… Все, чай готов, садись.
«Что же там все-таки разыгрывают, – размышлял Виктор, прихлебывая из просвечивающей ломоносовской чашки какой-то новый, пахнущий лимоном, яблоком, мятой и какими-то травами чай. – Зачем Романову Руцкой? Придать себе вес? Весу у него и так хватает. Нейтрализовать фигуру, которой может играть оппозиция? Назначив на декоративный пост? Если этот пост декоративный, а не как в США. Хочет продвинуть как преемника? Сомневаюсь. Хочет попугать Запад? Дескать, попытаетесь меня скинуть, будет хуже? Но у них скоро выборы. Может, Штаты хотят до выборов устроить дворцовый переворот? Но как?»
– Ну и как там закончилось с паспортом?
– Взял и отнес на проверку в паспортный стол.
– И там сказали, что не фальшивый?
– А ты откуда знаешь?
– Когда он говорит, что ничего фальшивого не предлагает, – это правда.
– Но это все равно нарушение.
– А это твоя забота? Если милиция не против, тебе что, больше всех надо? Просто Егор Николаевич умеет то, чего другие не могут. И помогает другим.
«Чисто женская бытовая логика. Если человек произвел впечатление, значит, все, будет оправдывать», – подумал Виктор и хотел перевести разговор на другую тему, но вопрос разрешился сам собой: что-то запиликало, и Инга полезла в сумочку, что висела за спинкой стула. «Молния» чуть заела, Инга за что-то зацепила ноготь и потрясла пальцем в воздухе, затем на свет появился желто-черный мобильник, плавно зауженный по краям и похожий на дамскую туфельку с коротким выпирающим рогом антенны.
– Да! Файл у меня. Сегодня буду работать, завтра скину.
– Слушай, я, наверное, отвлекаю? – спросил Виктор, когда она закончила.
– Странный… Я специально сказала, чтобы нам не мешали. – Она улыбнулась и кинула трубу обратно в сумочку. – Да, слушай, у тебя не найдется разменять серебро на медные? Меня просили для аппликации. Лет десять назад на этом буквально помешались, но кому помогает, кому нет…
– Да пожалуйста, я и так могу дать, – и Виктор вытряхнул из кармана несколько медяков, – только вот эту оставь.
– А что это? – Инга вдруг моментально поднялась со стула, легким порывистым движением взяла трехкопеечную, ту самую, из библиотеки, и поднесла поближе; вдруг глаза ее расширились, и она ахнула, глядя на медный кружок, монета выскользнула и покатилась по полу. По счастью, она покатилась в сторону Виктора, который успел задержать ее ногой и на всякий случай тут же кинул обратно в карман.
– Что это? Откуда это у тебя? – взволнованно спросила Инга.
– Нашел. Это амулет, на счастье, так что не проси.
– Но… Я не прошу, с чего ты взял… Одна монета ничего не решает… – Она уже овладевала собой и даже улыбнулась, но глаза с черными, удлиненными тушью ресницами еще были широко раскрыты, и в их глубине Виктор заметил испуг. Он инстинктивно поднялся со стула: опасность лучше встречать стоя.
– Инга… ты чего-то боишься?
– Нет, что ты… просто она неожиданно упала… выскользнула из пальцев… чего я могу бояться, когда рядом со мной ты? – Она широко улыбнулась, ее правая рука легла на плечо Виктора, скользнула выше, и пальцы нырнули в его волосы.
– Эх, Инга, Инга… – почему-то вырвалось у Виктора. Он тоже положил руку на ее шею, на объемный узор шерстяных нитей свитера, и, словно играя, чуть нагнул ее к себе. Инга без сопротивления подалась вперед, и Виктор почувствовал запах ее светлых волос; затем она подняла лицо вверх и посмотрела ему в глаза ласково и печально. Он увидел, как расширяются ее ноздри и начинают играть уголки рта, казалось, под ее кожей идет борьба инстинктивного страха и внезапного, случайно вспыхнувшего стремления, и она балансирует на тонкой грани, когда еще все можно превратить в игру, в шутку… Легкое движение Виктора навстречу Инге заставило ее чуть отпрянуть, но, как только он чуть остановился, ее пальцы, казалось, вопреки ее собственной воле, начали сильнее притягивать его к себе. Казалось, так продолжается вечность; наконец Инга словно соскользнула с ледяного гребня, на котором могла удерживать равновесие, ее лицо приблизилось, и ее губы робко захватили нижнюю губу Виктора, ее левая рука скользнула по его плечу, и она, разгораясь все больше, прижалась к его губам.
– Боже, что я делаю… Зачем… – прошептала Инга, когда смогла оторваться и слегка повернула голову в сторону; мир для Виктора свернулся в светлый локон волос за ее ухом, и он, не отдавая отчета, нырнул туда, в дурманящий водоворот, жарко припав к ее шее под мягким и податливым воротом свитера. Инга робко попыталась уйти в сторону, но это лишь заставило его инстинктивно сжать объятия; его уверенные прикосновения, как насос, заполняли все ее существо слабостью и дрожью нетерпения. Она закипала. Наконец, сняв руки с затылка Виктора, она слегка отодвинула его, упершись в плечи, и произнесла:
– Я так больше не могу… Пойдем…

Глава 23
Эльфы под подозрением

– Ну и как тебе?
Сквозь тонкую тюлевую занавеску просвечивал теплый туманный рассвет. Инга смотрела на него, слегка приподняв голову; ее правая рука бессильно лежала у него на груди. Стереоколонки передавали утренний концерт, и из них частой апрельской капелью падали звуки нетленного «Вернись» в обработке квартета «Электрон». Ностальгия по шестидесятым.
– Потрясающе. Ты была просто фантастична. Это… это какое-то искусство, вроде балета.
– Могу написать книгу о вкусной и здоровой пище. Поможешь? Хотя в Союзе все равно не издадут.
– Я одного не пойму: почему же ты одна при таких талантах?
– Наверное, это расплата.
– За что?
– За тех, кого оставила. Давай не будем это уточнять… У тебя на сегодня какие планы?
– В диагностический, сдать все для медсправки.
– Это обязательно надо. Нельзя, чтобы у тебя были конфликты на работе.
– Ну, у меня их, собственно, и нет.
– Постарайся быть особо осторожным. Тебе сейчас очень важна идеальная репутация. Все остальное мелочи.
– Кого и чего мне следует бояться?
– Себя. Бойся быть не таким, как остальные. Потом все поймешь. А пока у нас еще есть время…
«Сплошные загадки, – размышлял Виктор, складывая диванчик. – Монета, пуля, нарк, неожиданно отбросивший коньки, этот мутный Мозинцев, невесть откуда берущий паспорта… Иван пишет на бумажке – кто-то подслушивает? Перестановки в правительстве – где логика? Хотя откуда там вообще бывает логика… но здесь-то? Даже Инга… она тоже как-то непонятно, немотивированно. Испугалась монеты? Кстати, где она?»
Виктор пошарил рукой в кармане: монета оказалась на месте, и все та же надпись «Ц.И.Б.Р.» не только виднелась, но и чувствовалась пальцами на ощупь.
– Слушай, а чего ты так испугалась этой монеты? – спросил он, показавшись в дверях кухни.
– Какой монеты?
– Вот этой. – Виктор вновь показал ей странную трешницу. Инга равнодушно покосилась на нее и продолжила делать бутерброды.
– А, ты вчера показывал. Я уже забыла. Я их собираю только для аппликаций.
«Ясно, что ничего не понятно», – решил он и убрал медный кружок.
…Народу в диагностический, несмотря на бесплатность здешней медицины, было даже меньше, и в основном пенсионеры.
– Так в заводских в основном проходят, – пояснила Виктору старушка в очереди в один из кабинетов, – сейчас там и диагностика и профилактории. Только заводские по выходным не всегда, вот сюда часть и идет.
Из работяг с Виктором по кабинетам ходил молодой помощник машиниста депо Брянск-второй: в железнодорожной поликлинике устроили ремонт, и народ временно распихали по другим медучреждениям. Они разговорились от нечего делать: у Виктора попутно мелькнула тайная мысль, нет ли возможности что-то продвинуть в этой отрасли.
– А как сейчас, техника-то обновляется? – осторожно закинул он удочку.
– Ну а чего ей не обновляться? – ответил поммаш. – В год на дороги одних тепловозов две тысячи секций идет. Вот раньше, скажем, мы на Рославль «ласточками» тянули, потом «машки» пошли… а теперь у нас «субмарины» тянут, луганки бесколлекторные, одна секция вместо двух, восьмиоска. Сцепление-то раза в полтора выше, там компьютерная система регулирует. Не боксует, ничего, сидишь себе отдыхаешь, и экономия топлива, не то что на старых, по уши в мазуте. Да вот поначалу экипажники здорово матерились, но потом-то поняли: это же интеллигентная машина! С ней совсем по-другому надо! Потом догадались заводской сервис организовать, гарантию. Раньше же как: если приемка чего проморгает, заводу дальше трава не расти, а теперь они у нас сами за свой брак расплачиваются, так заводчане совсем по-другому работать стали! Я вот говорю, теперь новая машина приходит – это подарок, ее только в целлофан завернуть и любимой девушке. Ну и ездить – знаете, какая там кабина? Я на «фантомасах» уже не могу кабиной назвать. А на старых вылах вообще сортир, а не кабина! Вот вы скажите, почему на старых электровозах кабина хуже, чем на тепловозах, трясет, шума больше, хоть дизеля нет? Одна же страна, одни ученые…
– А их разные министерства делали. Ведомственная разобщенность.
– Да, похоже… На романовских локах-то один стандарт. И тихо, и идет плавно, не заматываешься так, в жару кондиционер, холодильник… Старики на пенсию уходят, нам завидуют – говорят, только и работать сейчас. Вот…
– Ну, наверное, обучают осваивать новую технику?
– А как же! Вон недавно опять на повышение квалификации гоняли. Между прочим, про европейскую реформу железных дорог рассказали… Только такая у нас никогда не пойдет.
– А почему не пойдет?
– Ну как же, – помощник удивился, что сидящий перед ним взрослый человек не знает такой простой вещи, – у них там железная дорога теперь ориентируется только на прибыль, на рынок. У них проблема – государства маленькие, и надо как-то дороги объединять, вот общий знаменатель и придумали. А у нас почему не пойдет – у нас, оказывается, еще при царе, с самого начала для чего дороги-то строили? Для развития промышленности. Поэтому нельзя ее только под прибыль, под рынок затачивать, нужно, чтобы она провозную способность обеспечивала, и тарифы не сильно завышали себестоимость продукции предприятий, вот. Если делать ее только для рынка, то железная дорога будет, конечно, будет, а промышленность сдохнет, может, не вся, но… Вот как это объяснить? Вы, скажем, какой профессии?
– Компьютерщик.
– Хорошая профессия, у меня братан компьютеры делает на заводе, а я вот – на железку… Так вот: это все равно что вы кабеля́, которыми компьютеры в сеть соединяете, коммутаторы и все прочее там, сделаете отдельным предприятием, а сами вот эти сервера, терминалы – это вроде само по себе, – так работать будет али нет?
– Н-ну… В общем, так не делают.
– Во. И я говорю: так не делают. Ну, моя очередь. Всего!
Вот тебе и ленинская мечта о кухарке, управляющей государством, подумал Виктор. Ну, помогала, положим, не кухарка, но и не из этих «профессиональных политиков», у коих с личным бизнесом вне этой политики не задалось. У парня государственный подход есть. Пока у нас каждый маленький человек не будет мыслить, как если ему наше государство вверено, сказал себе Виктор, никакой демократии не будет. Будет цирк с флажками и обольщение имиджем и сувенирчиками к выборам, типа засыпать яму на дороге за деньги, собранные с населения же. Демократия – это не когда народу иногда делают то, что он просит или даже требует. Демократия – это когда народу никогда не смогут сделать того, чего он не хочет, прикрываясь словами «вы же нас выбирали, вы теперь должны доверять». И в этом плане европейский опыт нам ничего не дает. Евросоюз – это тюрьма народов, где страну, которая захочет жить по-своему, лишат инвестиционной пайки.
…Из центра Виктор вышел к обеду. Распогодилось, и хотелось перекусить. Студенческая столовка была направо через пол-остановки.
Он впервые обратил внимание на брянский Кремль. На московский тот был совсем не похож, а скорее напоминал Пентагон. За двухметровым кирпичным заборчиком виднелись длинные желтые корпуса с высокими потолками, но не выше пяти этажей с мансардой, покрытой темно-вишневой металлочерепицей; эти корпуса образовывали что-то вроде замка, сходство с которым усиливали угловые трехэтажные надстройки в виде башенок с гербами СССР на круглых медальонах. В этом был свой резон – в таких зданиях по кабинетам больше ходишь по горизонтали, меньше утомляешься и меньше теряешь времени, ожидая лифта. Архитекторы избежали соблазна нагородить стеклянных фасадов, столь непрактичных в нашем суровом климате; вместе с тем они и не ударились в попытки копировать сталинский стиль, что можно увидеть в некоторых наших бизнес-центрах. Декоративных украшений почти не было, лишь длинные ленты стен, отделанных песочно-желтыми вентилируемыми панелями, зрительно чуть приподымали вертикали простенков между окнами. Небольшой кусок центральной части фасада в районе главного входа украшали пилястры, отделанные плитами из темно-красного гранита и увенчанные чем-то вроде портика, на котором красовался герб СССР, а выше, на шатре небольшой башенки, развевалось алое полотнище государственного флага. Пилястры как бы опирались на немного выступающий вестибюль, отделанный тем же темно-красным гранитом. Здесь был пешеходный вход, прикрытый, начиная от проходных, прозрачным пластиковым сводом от дождя и снега; машины же заезжали на территорию через боковые ворота со стороны Седьмой линии и сразу сворачивали на подземную стоянку.
Глядя на административный комплекс, можно было подумать, что архитекторы получили указание одновременно показать как величие государства, так и то, что оно действует в некоторой тени: отсюда и забор, и полоса елей за ним, и некоторая приземистость комплекса по сравнению с застройкой Летного поля, где неподалеку возвышалась футуристическая стеклянная башня Медиадома.
Он уже хотел идти к столовке, но вместо этого, сам того не ожидая и повинуясь какому-то неосознанному импульсу, повернул налево и быстро зашагал мимо старой лыжной базы к Кургану. В лицо пахнуло встречным ветром.
Он без труда нашел место, где стояли они с Ингой три дня назад. На коре осины, чуть выше головы, белела свежая царапина, в глубине которой ясно виднелась будто высверленная по касательной прямая борозда.
Видимо, на место происшествия тянет не только преступников.
Виктор огляделся. Было как-то неуютно на этом пятачке-уступе посреди мелового откоса, густо заросшего осинником, березой и кленами, но он не стал возвращаться, а попытался прикинуть направление, откуда могли стрелять, и затем аккуратно, стараясь не споткнуться на сырых желтых листьях, устилавших траву, начал спускаться вниз по едва заметной тропинке. На дне оврага тропа обрывалась, и валялись кучи бурелома, пришлось идти зигзагом, и Виктор опасался только того, что он собьется с направления. Добравшись до противоположного склона, он увидел на гребне небольшую площадку, где уже устроились две компании студентов на пикнике: очевидно, в праздник тут было бы еще больше свидетелей. За площадкой земля вновь уходила вниз, и начиналось другое ответвление оврага – для Соловья-разбойника, похоже, здесь было идеальное место. Тогда он обернулся, чтобы попробовать найти место, с которого было бы хорошо видно дерево с царапиной, но место, где они стояли с Ингой, утонуло среди густой зелени высоких деревьев, по которой осень уже разбросала легкими оспинами желтые мазки.
Либо с этой площадки кто-то случайно выстрелил из подгулявшей компании, и тогда им с Ингой здорово повезло, либо стрелок мог видеть сквозь листья, но о существовании в «Соловьях» эльфов или чего-то другого со сверхспособностями Виктор никогда не слышал, либо, наконец, выстрел сделали со стороны аллеи, и стрелок тут же скрылся, но тогда неясно, почему их обоих не ухлопали с близкого расстояния. Во всяком случае, сегодня здесь на него никто не охотился. Сделав беззаботный вид, он направился по тропе вдоль склона оврага, которая вскоре привела его к старой лыжной базе. Можно было со спокойной совестью идти в столовку.
…Пока Виктор, сидя в полупустом зале, уминал ленивые голубцы, в голову ему сама собой пришла одна догадка.
Ц.И.Б.Р. мог расшифровываться как «Центральный Имперский Банк России». Это словосочетание как-то сразу показалось ему естественным и удачным для монеты. Монету чеканит банк, двуглавый орел – это империя. Здесь кто-то из третьей реальности? А почему бы и нет?
«Ну допустим, а что дальше? – подумал он. – Надо войти в контакт с этим попаданцем? Или ликвидировать? Или он хотел ликвидировать меня? От этих домыслов можно каждого куста бояться. Почему Инга испугалась? Все что-то знают и делают вид. Этак и крыша поедет»…

Глава 24
Семь шагов творения мира

Утро понедельника было свежим и бодрым, несмотря на моросящий дождь и лимонные пятерни кленовых листьев в палисаднике под окном. Вчера, после возвращения из диагностического, Виктор решил просто отоспаться как следует и ни о чем не думать. Открыв глаза и посмотрев в потолок, он внезапно почувствовал себя человеком, прибывшим на курорт в бархатный сезон. Голова была свободной и легкой. Казалось, где-то там, за Луговой, рокочут, накатываясь на берег, зеленоватые волны, чайки кружат над необъятным куполом моря под лучами солнца в просвете облаков, и соленый ветер бросает на гуляющих по бульвару мельчайшие, пахнущие йодом брызги.
Утро понедельника было светлым и радостным, как именины. Виктора дооформили на ставку в две минималки, оформили койку в общаге «Электроаппарата» и отправили документы в собес на продкомпенсацию, подъемные и очередь на квартиру в дом соцбыта – последнее с ходатайством, как работнику предприятия ИТ-отрасли.
Утро понедельника готовило увлекательные сюрпризы. Зеленков дал новое задание съездить на «Тринитрон» вживую поговорить с заказчиком. «Тринитрон» был дочерним предприятием завода «Литий», создан недавно, асуповцы туда не вошли, и заказчик путался в том, чего же он хочет от новой версии. По той же причине они у себя перемудрили на сервере, и общаться по «ирке» не выходило.
Попутно Зеленков выдал Виктору план роста его заработка до трех минималок. План чем-то был похож на игру, где можно было прокачиваться разными способами: стаж, подача рацпредложений с подтвержденным эффектом и без, аттестации, вклад в базу знаний фирмы, в организацию труда, коэффициент трудового участия, среднее время работы без ошибок, активность в новаторской тематике первого уровня, то есть с выходом на патентование решений, и еще целый ряд возможностей засветиться, включая такие вещи, как рекрутирование в фирму ценного персонала. Подсчет результатов выглядел довольно сложным, но к нему прилагалась примитивная прога с текстовым интерфейсом, погоняв которую, каждый мог оценить лучшие способы своей прокачки. Ценным в этой системе, по мнению Виктора, было то, что она давала возможность роста даже тогда, когда лучшие темы поделены другими, что делало менее острой драчку за темы.
До «Лития» надо было ехать троллейбусом с пересадкой у автовокзала или маршруткой; немного поколебавшись, Виктор выбрал «сохатого». На маршруте до автовокзала ему попался вагон со светодиодным табло у кабины, и он, не отрываясь, следил за бегущей строкой новостей, перемежаемой названиями остановок.
В Греции прошли массовые выступления в поддержку смягчения визового режима с СССР и снятия дискриминационных пошлин на ввоз советских товаров. В некоторых из правительственных зданий демонстранты били стекла.
В Польше продолжается марш бастующих шахтеров на Варшаву. На своем экстренном заседании Польский сейм должен рассмотреть положение в угольной промышленности страны и принять обращение к государствам – членам Евросоюза об оказании экономической помощи.
По Франции вновь прокатилась волна беспорядков на религиозно-этнической почве, связанная с попыткой депортации мигрантов. Группы молодых людей поджигают припаркованные на улицах машины.
В Германии, в каком-то там «штадте» произошло крупное столкновение демонстрантов с полицией. Жители города протестуют против плана вырубки городской рощи для строительства скоростной железной дороги. В результате столкновения пострадало четыреста человек, двое могут лишиться зрения.
А вот и позитив. Делегация КНР посетила опытную трассу высокоскоростного магнитолета Ереван – Севан. Намечено подписание соглашения о строительстве дороги подобной системы для аэропорта в Шанхае силами советских предприятий. Делегация также собирается нанести визит в Новочеркасск, где организован выпуск вагонов на магнитной подвеске.
Что еще стряслось ужасного за бугром и прекрасного у нас, Виктор так и не узнал – надо было выходить на пересадку.
…После площади Партизан Красноармейская ныряла вниз, к старой развязке до моста. К удивлению Виктора, здесь как раз ничего не изменилось; между Репина и Урицкого не выросли подпирающие небо и нависающие над остатками частного сектора многоэтажки, а на этом месте возникли какие-то длинные двухэтажные теремки, причем первый этаж был из красного кирпича, со сводчатыми окнами, а второй – из пропитанного деревянного бруса, с резными украшениями окон и карнизов.
– А что, здесь нового строительства не будет? – спросил Виктор сидящую у окна пенсионерку. Вообще было похоже, что в период дневной смены в троллейбусе ездили в основном пенсионеры, школьники и дамы с детьми.
– А зачем оно здесь? – удивилась старушка. – Тут хотят как бы купеческую часть делать, она так плавно к реке спускается. А высотки лучше в старом аэропорту ставить, там место ровное, и видно далеко.
Троллейбус скатился с горки и вырулил под желтеющими арками старых берез и осин на неоглядный простор, открывающийся с нового Черного моста; раздолье деснянских заводей и заросших роскошным, качающимся на свежем, долетевшем со стороны Свенского монастыря ветру ивняком, сменилось раздольем лугов и перелесков поймы, по которой тугим луком изогнулась дамба дороги, а ее в свою очередь сменяла ширь прямого, как стрела, вытянувшегося на весь район Московского проспекта. Не было места, где так остро чувствуется русская ширь, как въезд на Фокинку, где возле моста, словно по завещанию Леонова во «Взятии Великошумска», над водами Десны навеки стал на постаменте танк, слушая гудки проносящихся на юг поездов, – в память о тех, кто обагрил эту землю кровью, спасая род свой от невиданных ранее человечеством хищников.
Кусок Московского проспекта от поймы до путепровода застраивался очень интенсивно – Виктор заметил, что девяти-шестнадцатиэтажки не только выстраивались по проспекту, но и проросли за несколько кварталов от него, расчищая стародавний частный сектор, похожий на большую деревню. Отсюда, из этой части района, было сравнительно близко попасть на троллейбусе как на предприятия за линией, так и в центр города. За широким, похожим на разлившуюся реку путевым хозяйством сортировочной станции Брянск-второй жилищное строительство как бы разом поугасло, не в пример пятидесятым, когда здесь возводились двух-четырехэтажки в пешей доступности от проходных заводов, депо, складов и элеватора.
«А здесь, значит, почему-то почти не строят… Ну да, теперь же троллейбус, теперь пехом до проходной топать не надо, а вот в центр, в другие районы ездить стали чаще, а отсюда, из-за линии, дальше тащиться. И ко въезду, видать, тоже особо не застраивали, потому что хоть там и лес, а как подует ветер с мясокомбината…»
Сойдя с троллейбуса в начале аллеи, ведущей к заводу, Виктор вновь наткнулся на небольшой памятник – обелиск в честь расстрелянных во время оккупации. Оказывается, и тут это было. Западники у нас любят поговорить о бездарности советских полководцев, сравнивая общее число погибших в СССР и Германии. Видимо, воинское искусство в понятиях человека европейского есть умение стать на гору трупов безоружных гражданских людей.
…– А паспорт у вас с собой?
Виктор стоял на проходной «Лития». Высившийся в конце короткой аллеи куб заводоуправления, стандартный для наших заводов семидесятых, с окнами в виде сплошных стеклянных лент, перерезавших поперек фасад, был недавно отделан металлическим сайдингом песочного цвета и обзавелся красно-коричневой мансардой. Справа и слева, в сторону скверика заводского поселка, здание было развито какими-то свежими пристроечками.
Перед Виктором возвышался Степан Иванович Залесов из того самого «Тринитрона», вышедший встречать, мужик массивный, лет сорока пяти, с синевой на щеках от растительности, судя по всему, бурно растущей, невзирая на ежедневное уничтожение двойными лезвиями.
– А как же! – гордо произнес Виктор.
Всегда приятно сознавать, что ты не верблюд.
– Отлично. А то знаете, хоть и бытовка, но на нее есть хозтайна. Сами знаете, как Запад сейчас промышленный шпионаж активизировал.
«Ах, вот оно еще что может быть. Конкурентная разведка. Постановщик бывает на разных предприятиях, знакомится с документами. Хотя если так, то без явных улик этот Мозинцев выкрутится. Ксиву-то непаленую подогнал».
В будущем офисе был рабочий беспорядок переезда – полусвернутые металлические жалюзи на окнах, горшки с растениями на потертом полу, многочисленные связки книг и газетных подшивок: судя по названиям, отсюда переезжал то ли партком, то ли что-то вроде кабинета политпроса. Довершали пейзаж невытертые потеки от электрокофейников, остатки скотча на старом акриле бежевых тонов, который, судя по всему, собирались соскоблить или заклеить обоями, и торчащие из толстого пластикового плинтуса хвосты кабелей с интерфейсными разъемами. Сквозняк закидывал в помещение потерявшие правильный курс желтые листья. Висящий на одном шурупе динамик голосом Маки Номия из «Пи-5» весело и ритмично пищал соул.
Так, а вот, похоже, и будущая продукция. Что у нас любят делать на новом месте? Правильно, прикнопить на стену фирменный календарик. Укороченные кинескопы для кухонных теликов и домолинии. Ну что ж, девяносто восьмой, еще не поздно…
Степан Иванович снял с пирамиды пару офисных кресел с ножками и буркнул: «Присаживайтесь».
«А что, если под этим соусом разузнать и про всю их систему? А то ведь, не въехавши в общее, и деталей не просечешь…»
– Знаете, давайте сегодня так поступим: начнем с предварительного тренинга по снятию психологических барьеров, относящихся к объекту, для которого мы создаем информационную систему. Вы не против?
– Ну, вам, как говорится, виднее.
– Тогда, если вас не затруднит, попробуйте сейчас кратко охарактеризовать место филиала в общей системе экономики, начиная с основных законов нашей экономики. Не удивляйтесь, это такой психологический прием.
– Так вам тогда как – про семь сталинских шагов в экономике?
– Ну да, – согласился Виктор, приготовясь прожевывать скучные мегабайты общественно-политического канцелярита.
– Ну, как вы знаете, никакой теории социалистической экономики у нас до восьмидесятых не было. Помните старый второй том политэкономии? Сборник ведомственных инструкций, а не наука. Сталин сказал, что социализм не отменяет экономических законов, как таковых, но это, знаете, для наших обществоведов мимо ушей прошло.
«Ого! А за это не того? И как мне, как советскому гражданину, реагировать надо? Это слушать уже можно или уже нельзя? Так. Надо выждать пять минут и, если что, свернуть тему. Зря я этот эксперимент затеял».
– Значит, что из этого следует? Шаг первый – разделение госуправления и хозяйственного ведения. Социализм у нас уперся в то же, что и капитализм развитых стран в конце прошлого века: предприятие стало таким большим, что владелец сам им руководить больше не может. Фактически вся страна была разбита на несколько огромных предприятий. Поэтому сделали то же, что и у капиталистов, – крупные предприятия акционировали, общественный характер собственности остался, потому что акции у государства, оно ими владеет и управляет через министерства, комитеты и агентства, а из заводов и фабрик образовали крупные госкорпорации, соревнующиеся на внутреннем и внешнем рынке. Государство может внутри себя продавать завод от одной корпорации к другой для повышения эффективности.
«Японский городовой! – воскликнул про себя Виктор. – Так вот они зачем Сталина из биостаза вытащили! Фигурально, конечно. Им это сословие знатоков марксизма-ленинизма мешало делать реформу. Потом у нас из этого сословия, не родив никаких собственных идей и теорий, вылезли чикагские мальчики с их планами скопировать Запад. А тут Сталин – он вроде как после Ленина, и если его реабилитировать, все эти служители памятнику марксизма будут ходить как пришибленные – они же все в разоблачении культа повязаны. С другой стороны, и госимущество не слили».
– Шаг второй: изменение планирования и инвестирования. До первых пятилеток в нашей стране, если сравнить с Америкой, можно прямо сказать, что ни тракторов не было, ни автомобилей, ни самолетов, ни радио, и вообще много чего. Что надо было тогда делать? Определить, какая продукция нужна стране, как воздух, и выпускать ее как можно больше. Отсюда жесткое планирование. А когда страну тракторами насытили, это уже тормозом стало. Как планы ни составляй, случайность – куда от нее денешься? Вот и приходилось все время корректировать. Теперь государственный план – это что-то вроде бизнес-плана, в нем основные показатели не сам по себе валовый объем, а удовлетворение потребности. Тут немножко долго разъяснять всю эту систему и как она работает, но, короче, выходит так. С одной стороны, спрос регулирует, что выпускать, это, так сказать, быстрое регулирование, оперативное. А с другой стороны, государство следит за тем, чтобы спрос в деньгах и цены выражали реальные потребности, чтобы перекосов не было, спекуляции, кризисов. На спрос-то, как Сорос говорил, влияют предубеждения. Можно специально создать дефицит и спровоцировать ажиотажный спрос…
Помним, помним, подумал Виктор. Нам говорили, что это якобы потому, что выпущено много денег. Сумасшедший поток наличных на товарные рынки. Ага, как же. Вон американцы тоже, как теперь выяснили, доллар не обеспечивают, однако попкорн мешками не хватают. Будут у советского человека лишние деньги – он или найдет куда потратить, или на книжку положит. Книжка в Союзе – она тебе все: и потребительский кредит, и ипотека, и лучшая страховка, и накопительная пенсия, и накопительный до свадьбы или рождения детей. Просто от того, что бабло появилось, никто перловку скупать не побежит. А вот если не уверен, что завтра перловка будет, – побежит и с книжки снимет. Или если потеряет доверие к государству, которое и торговля и сберкасса. Вон на проституток тратить разбухшую денежную массу почему-то никто не побежал, – не в том месте, видать, разбухла…
– Шаг третий: расти туда, куда нужно. До индустриализации, я уже говорил, у нас ничего не было, поэтому все отрасли планировали так, чтобы они росли вширь. Сейчас все отрасли разбиты на три группы. Во-первых, отрасли-саженцы, за которыми будущее, в них вкладывают больше капвложений, чтобы скорее развивались и чтобы обгонять другие страны. Во-вторых, процветающие сейчас отрасли – из них больше забирают средств, чтобы они не переросли стихийно и чтобы развивать новые отрасли. В-третьих, увядающие отрасли, там вкладывают деньги в модернизацию и перепрофилирование. У нас вот сейчас на «Литии» одни производства развиваются, другие увядают, поэтому перепрофилирование идет. Кинескопы, лампы экономичные, что просто в патрон вкручивать можно… Видите – первый этаж весь перевернули, новые подразделения размещаем. Понимаете, тут, где мы сидим сейчас в пыли и мусоре, бумажках нужных и ненужных, – наше будущее! – с восторгом произнес Залесов. – Вот отсюда пойдут идеи новых товаров, которые наши умельцы сперва превратят в образцы, а потом в цеха пойдет новое оборудование, люди будут изучать новые профессии, профессии будущего… вы знаете, может, даже первые на земном шаре. У русского человека золото не в кармане, оно – в голове!
…А сейчас эти помещения на первом этаже сданы под магазины, чтобы хоть что-то выручить, вспомнил Виктор. Пройти еще немного в сторону леса – и перед глазами вырастет огромный, высотой в девятиэтажный дом и шириной в проспект, полузаброшенный корпус цеха. В необъятных полосах окон стекла или выбиты, или заделаны стальными листами – вид хоть для S.T.A.L.K.E.R срисовывай. Внутри, как ребра полуистлевшего трупа, видны какие-то конструкции. Чуть подальше, в сторону, корпус поменьше, голая коробка с пустотой проемов без стекол и рам. НАТО бомбило не Югославию, оно бомбило Брянск…
– Шаг четвертый: предприятие становится предприятием. Я уже говорил – раньше предприятием были фактически наркомат и министерство, потому что товаров было немного. Завод любой взять – он фактически что? Филиал. Ему дают заказ под определенный объем, снабжают сырьем-комплектацией, забирают продукцию. Все. Фи-ли-ал. Ничего он самостоятельно делать не может, хоть ему какую свободу дай. Поэтому заводы и прочие предприятия у нас объединили в крупные, опять-таки соревнующиеся корпорации. В корпорации кроме самих производств, без которых, сами понимаете, никуда, есть сети сбыта, сети фирменного сервиса, рекламы – тем более что ее ограничивают, рекламу, чтобы не было слишком большого воздействия на психику людей, – службы изучения потребностей и спроса, необходимые НИИ и КБ – в общем, все, вплоть до внешнеэкономических агентств и зарубежной конкурентной разведки…
Зазвонил телефон, полузаваленный грудой бумаг. Залесов, чертыхнувшись, одной рукой подхватил трубку, а другой – успел поймать на лету пару фолдеров, съехавших вниз по куче своих собратьев.
– «Тринитрон» слушает. Да, он у нас. Позвать?.. Вас. – И он протянул трубку Виктору.
– Виктор Сергеевич, – раздался из трубки голос Зеленкова, – закончите с «Тринитроном» – съездите на Брянск-первый, там мастерская «Микрат». Это идти от Афанасьева по улице Одиннадцать лет Октября – не перепутайте с Двенадцать лет Октября и Пятнадцать лет Октября, за Третьим Новым и Чичерина немного пройдете, там павильон. Возьмете прибор там, они знают. Если займете обед, не спешите, отобедайте по пути. Все поняли?
– Да, понял, это от бывшего немецкого концлагеря идти.
– Кхм… ну да, там. Я жду.
В трубке послышались гудки.
– Вызывают? – спросил Залесов.
– Нет, это потом… То есть вы говорите, при акционировании акции не роздали работникам предприятий, а они остались у государства, и министерства не разогнали, а сделали собственниками, то есть агентами собственника?.. – воскликнул Виктор и поспешил добавить: – Это тоже такой прием анализа ситуации.
– Ну конечно! Были одно время такие идеи – раздать акции по трудовым коллективам. Но еще Гэлбрейт говорил, что при большом числе мелких акционеров предприятием владеют не они, а менеджеры, технократия. И если раздать все акции по рабочим, а не просто какую-то часть для стимулирования, то предприятия разворуют, а если еще и разрешить продавать частным образом, то специально разорят, чтобы потом по дешевке эти акции скупить. Это же однозначно вредительство. Ну и, потом, нельзя же просто было какой-нибудь завод взять и акционировать. Это же фактически филиальная фирма, у нее ни сбыта, ни изучения потребностей, ничего, только технические исполнители…
И это было, сказал себе Виктор. Акционировали и разорялись. Тысячи людей оставались без зарплаты, без всего, и некуда было пойти, потому что кругом то же самое. Наши союзофобы десятилетиями мастурбируют на беспорядки в Новочеркасске. Виктор помнил абсолютно такие же вещи в своем родном городе в девяностых. Толпы выходили на улицы, перегораживали дороги – то на одном заводе, то на другом. Только в Новочеркасске просто урезали расценки, а освободители от тоталитаризма вообще ничего месяцами не платили. Правда, до стрельбы не доходило. Всего-то ничего и надо было: сразу встретиться с народом, принять жалобы, пообещать разобраться. И в Новочеркасске могли без стрельбы. Просто тогда это было впервые, а теперь научились. Инциденты случались и позже, они стали менее шумными. Например, групповые голодовки. Личная свобода человека не жрать, когда жрать нечего.
– …Тот же Гэлбрейт про это писал. Поэтому из них создали крупные объединения, фирмы.
– И эти фирмы соревнуются?
– Ну да. Да, собственно, в оборонке что-то подобное было – фирма Сухого, Микояна… Просто перенесли на все отрасли в сочетании с акциями, как гибким механизмом обобществления прибавочной стоимости.
«Так это что… Это же та самая рыночная реформа и есть. Или это социализм на самом деле вот такой и должен быть, а не то, что у нас при перестройщиках?»
Маки Номия по трансляции незаметно сменилась такими же ритмичными «Цыплятами» от «Изи Темпо».
– Не мешает? – спросил Степан Иванович, заметив, что Виктор прислушивается к музыке.
– Нет, ничуть. Помогает сосредоточиться.
– Это у нас переезд, трансляцию не коммутнули, так что пока по ЧМ московская лажовка идет. Брянск пока не столица.
– Да, к сожалению.
– Почему к сожалению? Все, кто хочет заработать, едут в провинцию… Пятый шаг – от фордизма к тойотизму. Опять-таки в первые пятилетки нужно было что? Выпускать как можно больше дешевой продукции, ассортимент не так уж был важен. Зачем, например, выбор между марками грузовиков, если их еще не изготовили, верно?
– Логично.
– А для этого лучше всего подходило жесткое конвейерное производство, которому опять-таки требовалось жестко определять, что кому сколько выпускать, чтобы все работало как часы. Ну, вы знаете поточную линию, сколько надо на нее капиталовложений и как трудно в ней что-то поменять. В тяжелой промышленности есть специализированные станки, части которых просто в полцеха вделаны, чтобы изменить продукцию, там, грубо говоря, бетон надо ковырять. Зато – дешево и много, на одной линии можно выпускать, скажем, магистральные электровозы на весь Советский Союз. И когда выпускали товары, которых в Росии раньше из-за отсталости просто не было, все это прекрасно работало! Лучше, чем на Западе! Но когда наша страна стала промышленной, когда технический прогресс пошел вперед, когда стало нужно чаще менять продукцию, учитывать, что уже есть разные потребности, а не просто «дайте хоть какие-нибудь», – тут фордизм и забуксовал. Понадобился тойотизм – то есть уметь быстро создавать и выпускать продукцию под новый спрос, столько, сколько нужно. Помните, в учебниках писали сталинские слова, что цель производства при социализме – наиболее полное удовлетворение общественных потребностей?
«Хм, а я не знал, что это сталинские слова…»
– Вот тойотизм, переход на гибкое автоматизированное производство – и есть дальнейшее развитие производства социалистического! – воскликнул Залесов. Глаза его сияли. – Рядом бродили, изобретали, какой там социализм – развитой не развитой, – а вот оно все просто! Вот он, тот самый путь к светлому будущему, без утопий, в металле! Просто у них результаты этого производства принадлежат олигархам, а у нас всему народу, вот и разница.
На этом месте Виктор вдруг понял, что у него уже вылетело из головы, на сколько лет Октября он должен идти в Володарке.
«Черт, записать надо было сразу. Придется перезвонить. Хорошо, сразу служебные телефоны в книжку занес».
– Простите, можно воспользоваться? – Он кивнул на телефон.
– Да, пожалуйста.
После длинных гудков из трубки донеслось: «Слушаю вас!»
– Дмитрий Константинович! Извините за беспокойство, я забыл, по какой там улице точно идти к «Микрату».
– К какому «Микрату»?
– Ну, вы же мне сюда на «Тринитрон» звонили, чтобы я заехал за каким-то прибором…
– Я не звонил! – удивленно ответил Зеленков. – Это вы мне давеча звонили и отпросились на тройку часов, сказали, что срочно заехать к какому-то родственнику в Супонево.
– Но у меня нет родственников в Супонево… И я… я не звонил!
– Ну как же… Ваш голос, и вы назвались…
– Но я точно не звонил, вот человек тут подтвердит. Наоборот, сюда звонили, вашим голосом сказали, чтобы я заехал куда-то на Брянск-первый.
– Ладно, – несколько нервным голосом произнес Дмитрий Константинович, – потом переговорим, в общем, никуда больше я вас направлять не планирую, жду в «Коннекте». Сразу возвращайтесь. – И дал отбой.
– На чем я остановился? – спросил Залесов.
– На тойотизме и гибких технологиях.
– Вот. А там, где пятый шаг, там и шестой. Тойотизм – это не просто технология, и даже в первую очередь не технология, у нас в семидесятых пытались внедрять гибкие технологии, не понимая этого. Пятый шаг – это, можно сказать, новая версия лозунга «Техника решает все», а шестой – «Кадры, овладевшие техникой, решают все». Шестой шаг – глубокая модернизация работника. Кто нужен был при фордизме? Простой наемный исполнитель, человек при машине, все по принципу «Я начальник – ты дурак». Кто нужен сейчас? Предприниматель. Каждый на своем месте – предприниматель, хозяин, руководитель и организатор общего дела, общей фирмы, которой совладеют общество через государственные акции, хозяйственные руководители через административный ресурс и работники через ассоциативные права. Сколько у нас твердили: «Воспитание нового человека, воспитание нового человека!» Человека сделал труд! И сознание у него тогда появится, когда вся система производства ведет его к тому, что он не хитромозглое быдло, от которого все равно ничего не зависит и которому надо только уложиться в допустимую норму брака и нарушений. Советский человек – сохозяин, и не на словах, как раньше! Теперь от него каждый день требуют, как от бизнесмена, улучшить дело, он в этом соревнуется с другими, соревнуется за объем работы без сучка и задоринки, за рационализацию, за любую полезную для фирмы мелочь. И вы же видите – люди стали иными, совсем иными! Основная масса рабочих, за исключением каких-то уже совсем конченых алкашей, – да они даже материться стали меньше, не говоря уже о всем прочем!
– Серьезно? – вырвалось у Виктора.
– Ну а вы не видите, что ли?
Возразить было нечего. Во всяком случае, в этом  СССР в троллейбусах, при женщинах и детях (а также сами женщины и дети, во всяком случае при нем) не матерились. Что почему-то воспринималось вполне естественно.
– Да я в смысле… Можно ли на примерах объяснить это… сохозяина?
– Давайте я вам на обратном примере поясню. Лет пять назад, когда все эти ИСы только разворачивались, одна уважаемая штатовская фирма открыла в Москве представительство и оттуда начала писать всем предприятиям отрасли предложения купить ихние писюки по бартеру. Ну а у нас как? Поступило входящее – регистрируют, рассматривают, пишут ответ. Пишем, что нам это не надо, у нас совершенно другая архитектура и все прочее, в общем, отправили ответ, они снова другое предложение, опять людей дергают сочинять отписку и так далее. В конце концов в штаб-квартире в Москве послали туда людей дипломатично разбираться, что такое, почему они отрывают людей на местах, если есть вопросы, обсудим централизованно, ну вот и чего выяснилось. Вот этот их босс местный из представительства объясняет, что это у них – отделение филиала. Филиал в Германии и подчиняется головному офису в Штатах. В этом головном офисе пишут инструкцию, как работать отделениям – отделениям! – с потребителями, а филиал ничего не пишет, он только следит за выполнением инструкции. В инструкции указано, сколько писем должно разослать отделение, начальник отделения это тупо выполняет и отчитывается перед филиалом за число писем. Доложить в головной офис начальник отделения не может по трем причинам. Во-первых, он не имеет права через голову филиала, а филиалу наплевать, он только следит за исполнением. Во-вторых, инструкция одна для всех стран, в филиале ее только переводят, и в Штатах никто не будет писать отдельно для СССР, потому что они работают на всю планету, персонал, как у них говорят, оптимизирован, и тот, кто пишет инструкцию, про СССР знает только то, что там то ли Сталин, то ли Сталлоне. В-третьих, начальник отделения не может писать, что в центральном офисе дураки, причем написать им же. Поэтому ничего меняться не будет. Вот так и выходит: и фирма известная, и объем продаж на мировом рынке дай боже, а – дураки. Потому что не хозяева, а лакеи, а хозяин ничего знать не может, ему одно только: купить акции – продать акции.
– Ну да, а седьмой шаг? Вы вроде о семи говорили.
– Седьмой? «Один за всех, и все за одного», – удивленно ответил Залесов; ответ на этот вопрос был для него самым очевидным. – Каждому дается возможность выделиться среди остальных, чтобы остальные до его уровня подымались. Капитализм – он ведь тоже селекцию ведет, таланты ищет, условия им создает. Но для чего? Чтобы таланты – отдельно, в особом кругу, а массы пусть без общения с ними самоопыляются, живут предрассудками и тупеют. Так ими легче погонять. В общем, как в «Незнайке на Луне», Дурацкий остров: люди мозг не развивают и в баранов превращаются или в кого там.
«Записать бы это все и куда-нибудь на наше ТВ», – подумал Виктор, но тут же представил, что это будет примерно то же, что кинуть пачку дрожжей в выгребную яму: первым делом закипит и всплывет то, что не блестит.
– Спасибо. Вы очень емко и точно сформулировали.
– Ну так… Теперь рассмотрим особенности построения структур управления при использовании наших аналогов системы кайдзен…
…Обратно до остановки Виктор шел как в тумане; в воздухе потеплело, неяркое солнце светило сквозь золото листвы, но все эти прелести праздничного дня оставались для него незаметны. Из приоткрытого окна дома долетал и бился в висках ноющий, как сирена воздушной тревоги, пульс старого хита симфо-рока:

Скажите – все это не так,
Что это бред, не факт, не факт…

Внезапная догадка осветила все закоулки его сознания.
«Союз не развалился», – подумал Виктор.

«Союз не развалился», – подумал Виктор. Он развивался дальше. И даже с заблуждениями и ошибками, через кризисы, пришел бы примерно к тому, что он, Виктор, увидел здесь. К концу восьмидесятых готовились к пуску линии по производству современных компьютеров, завершалась разработка новой бытовой техники, строилось село – такими темпами, как никогда раньше.
Союз не развалился. Это был рейдерский захват, подумал Виктор. Обычный рейдерский захват, когда кто-то в руководстве фирмы доводит ее до банкротства, а затем акции скупают за бесценок. И всем, кто участвует в захвате, что-то перепадает. Кресла, деньги, доля имущества. У нас просто схомячили наш общий всесоюзный бизнес. Правда, которую все эти годы скрывают.
«Скажите – все это не так…»

Глава 25
Учение дона Карлоса всесильно

Длинные и короткие «двойки» регулярно подкатывали со стороны Мясокомбината. Самое лучшее в личном плане, размышлял Виктор, отходя от внезапно нахлынувшего чувства обиды за свою реальность, это здешний троллейбус. Он как метро – не надо думать, когда придет: подошел к остановке – и вот он уже услужливо подкатывает; подхватил людей и понес их, как волна жизни, в другой район, как в другой мир, где все похоже, но по-новому, и тебя не знают соседи, и улыбается в ответ встречная девушка, потому что у нее тоже хорошее настроение.
На задней площадке вагона тусовались грибники с корзинами из ближнего леса за конечной – стеснившись в стороны и распихав по углам свои причандалы, они со светлыми лицами смотрели на золотистую коляску на двух близнецов, которую качала женщина в плаще. Ближе к середине галдели школьники в юнармейской форме цвета морской волны – слет какой-то, наверное. Домохозяйки и пенсионеры, традиционно входившие «через переднюю»… Виктор смотрел на пассажиров и вдруг почувствовал острую зависть к ним ко всем, кто смог здесь так нормально и безмятежно устроить свою жизнь.
«Вот ведь как просто – надо было строить наше общество без всяких там великих идей, – подумал он. – Хотя – стоп. У них-то как раз тут есть Великая Идея. Великая, простая, как пища, вода, тая, как воздух, которые замечаешь лишь тогда, когда их нет. Ведь у нас, в России, потерпели поражение не политический строй, не государство и не коммунисты. Это даже не русский Версаль. Версаль – это крушение отдельной нации. У нас в России потерпела поражение Справедливость, основа выживания человечества, основа его экономики. Когда на свободном рынке человек меняет рыбу на топор? Когда пропорции обмена обе стороны сочтут справедливыми, то есть в среднем – когда в обществе принято считать такой обмен справедливым. Нет экономики – нет человечества, потому что в промышленную эпоху каждый дарами природы жить не может. Даже бомжи живут оброненным излишком общества, где есть теплые подвалы и бытовые отходы».
Виктор загляделся в окно на проехавший навстречу туристский внедорожник – рыжий, с баллонами чуть ли не от колесного трактора и, словно клеткой, окруженный дугами из хромированных труб. «Самоделка», – подумал он и вдруг почувствовал, что отраженный в окне силуэт человека, что расположился на сиденье позади него через один ряд, ему знаком. Он скосил глаза: лица человека напрямую он не увидел, оно было закрыто большой газетой частных объявлений. Это был тот человек, которого он чуть не сбил с ног на лестнице паспортного стола. Если бы не отражение в окне из-за туристского автобуса, что проехал мимо них в левом ряду и создал тень, то лица его он бы не заметил.
«Что будет, если человечество будет жить только выгодой и приращением богатств? Будет как с инопланетянами у Клиффорда Саймака в «Почти как люди». «Они поступят с людьми именно так, как поступили люди с населявшими их владения дикими зверями. Избавятся любым путем. Сгонят их в какое-нибудь место. Обложат со всех сторон, лишив возможности развиваться. И будут давить, пока те не вымрут полностью». Только у нас инопланетян ждать не надо, своих хватает: какое верное название – Почти Как Люди… Почему у нас в двадцать первом веке задавлено производство? Почему мы плетемся в хвосте прогресса, почему исчезает элементарная грамотность, почему невозможно победить коррупцию, бандитизм, те же ценовые сговоры, почему от нашего имени все время решают делать то, чего мы не просили? Потому что там нас победили Почти Как Люди, наши, земные, от той же обезьяны».
Виктор внезапно обернулся: мужчины с газетой не было. Когда тот вышел, Виктор не заметил – видимо, в этот момент задумался.
«Ну и черт с ним, – облегченно вздохнул он. – Значит, что у нас здесь выходит? Саймак сказал, что такое не прокатит только в России и соцстранах. СССР – последний оплот человечества. Последняя надежда людей остановить Почти Как Людей. Это и есть Великая Идея. Не национальная, которую у нас лет двадцать ищут и не могут найти, а глобальная. Для всех – от Северного полюса до Южного».

– Зайдите ко мне, пожалуйста!
У Кондратьева в кабинете уже сидел Зеленков. Интуитивно Виктор почувствовал, что это не сулит ничего хорошего.
– Скажите, Виктор Сергеевич, – начал Кондратьев, теребя в руках авторучку, – у вас нет здесь, в Брянске, каких-то врагов, недоброжелателей?
– Да нет, вроде как не успел нажить. Я вообще здесь недавно и не знаю тут никого.
Кондратьев перевел взгляд на Зеленкова. Тот откинулся назад в кресле, положив на край стола кисти рук, сцепив пальцы, и спокойно произнес:
– Ну, что я говорил?
Кондратьев положил авторучку на стол, продолжая вертеть ее по поверхности пальцами.
– Так можно и до шпиономании дойти.
– Ну а смысл? Неужели?
– А если, с другой стороны, мы недооцениваем? Сила локальной стратегии… Ну ты помнишь процент ошибок в этих случаях. Да и не в процентах дело.
– Да именно, что… Слушайте, – Зеленков обратился к Виктору, прервав непонятный последнему диалог, – в каких вы областях раньше работали?
– Железнодорожное машиностроение, бытовая электроника, потом информационные…
– Исследования, изобретательство?
– Да. Это не области…
– Понятно. Журналистика?
– Ну… был связан. Сейчас же жизнь требует многосторонности.
– Спасибо.
– Ну что ж, у меня тоже ничего нет, – сказал Иван Анатольевич. – Спасибо, вы свободны.
– А… что-нибудь… – промямлил Виктор, так и не поняв, что в отношении него решили.
– Да не волнуйтесь, это к вам не относится. Просто проверяйте в таких случаях. И не забудьте сегодня взять подъемные и насчет общежития.
«И как это понимать? – размышлял Виктор, покинув кабинет технодиректора. – О чем они вообще? Кстати, в этом месте лес. Какой смысл меня в лес тащить? Пригрохать профессионально можно и поближе. И в «Соловьях» замочить была пара пустяков. Или здесь промышленный шпионаж? Из разговора можно понять – есть какая-то тема, которая может быть важнее, чем думают, и за ней охотятся? А я при чем? Я потенциальный участник? Или смогу оценить, в чем полезность? Должен быть какой-то простой ответ…»
Он вдруг поймал себя на том, что думает о таких вещах абсолютно равнодушно.
«А впрочем, ничего удивительного, – через полминуты сказал себе Виктор, садясь за терминал. – Виктор Санчес в «Учении дона Карлоса» пишет, что проникновение в иные реальности может включать необычные психические переживания. И мы все можем заново открыть себя и найти внутри себя порядок, который не зависит от инфляции, падения цен на нефть, ипотечного кризиса, или чего там будет говорить княгиня Марья Алексеевна. На последнюю, положим, и раньше было глубоко начхать. Сталкинг называется, по-русски – пофигизм. Главное, жить не привычками, а наблюдением».
И его пальцы пустились по клавишам, словно он наигрывал веселый регтайм.

Новая электроаппаратовская общага на улице Вали Сафроновой оказалась аккурат на месте снесенного двухэтажного барака за сталинским домом. Пятиэтажное здание с мансардным этажом. В руках Виктора были пакеты с едой и предметами личной гигиены, в кармане – полученные после обеда подъемные. Не халява, а скорее аванс, который здешнее государство обязательно учтет.
Комендантша была невысокой, чуть полноватой женщиной с лицом, с которого она не старалась, подобно большинству дам своего возраста, стирать проступающие морщины, и с короткой прямой стрижкой а-ля двадцатые. На темный брючный костюм была надета безрукавка с синтетическим мехом внутрь: видимо, ей часто приходилось по службе выходить на улицу, ибо в кабинете было тепло. «Комиссарша», – автоматически мелькнуло в голове у него.
– Значит, пьянок никаких, чистоту в комнате поддерживать, шума после десяти никакого, женщин, – она пристально оглядела Виктора, – женщину можно, но с серьезными намерениями, прошмантовок мы тут не потерпим. Пройдемте для приемки койко-места.
Койко-место оказалось в мансардном этаже, комендантша по лестнице подниматься не хотела, и пришлось подождать, пока щелкнут и раскроются двери небольшого лифта. В салатовом коридоре на потолке горели узкие трубки люминесцентных светильников.
«Чистенько, – констатировал Виктор. – Интересно, на сколько человек комната и какие соседи?»
– Вот сюда. – Она загремела связкой ключей у одной из дверей и щелкнула выключателем внутри.
Виктор последовал за нею. За дверью оказался коридор-прихожая шириною метра полтора, из которого прямо вели две двери с буквами «А» и «Б». Справа Виктор увидел мини-кухню наподобие той, что была в бериевской бессемейке, только электроплита была четырехконфорочной, а внизу белела стальная дверца встроенного холодильника вроде «Саратова».
– Значит, плиту не загаживать, кухонная посуда своя, убирайте в шкафчик, грязную посуду не скапливать, плесени не разводить. Холодильник тоже размораживать не забывайте.
– Понятно, – согласился Виктор.
– Вот тут, – она открыла дверь в совмещенный санузел с сидячей ванной, отделанный серовато-зеленым кафелем, – полоскательницы – синяя ваша, стиральная машина «Фея» общая, когда мыться в ванне, снимать и ставить аккуратно. Принимаем комнату. Комната «А», восьмиметровка, одна койка по норме.
Убранство комнаты, оклеенной палевыми обоями, было достаточно простым – встроенный шкаф с антресолями, кровать, тумбочка, столик и стеллаж. На столе, помимо настольной лампы, красовался небольшой телевизор в приятном вишневого цвета корпусе – по экрану примерно с советский «Сапфир».
– Сушка складная одна – веревок не натягивать, – телевизор черно-белый с УКВ-приемником – один, динамик – один, утюг – один…
«У, даже телик, как в гостинице… Что сие значит? Значит, что ТВ, как средство воздействия на массы, тут предмет первой необходимости. А почему в бытовке тогда его не было? Кто-нибудь наверняка мог старый свой принести, как у нас продавцы в магазинах делают. А принесли вертушку. Странно…»
– Распишитесь. Вот тут и вот тут. Замечания есть?
– Нет, все чудесно. Спасибо вам большое…
Комендантша еще раз окинула помещение взглядом и степенно, как уходящий из порта корабль, оставила его за кормой.
«Йесс! Живем!»
Он покрутил ручку динамика. По комнате, словно свежая вода из лесного ручья, хлынули ликующие звуки «Трамвайной песенки»: «Трень-брень, тронул вагончик, динь-динь, звонит звонок…» Пританцовывая в такт, Виктор освободил пакеты, распихав что в тумбочку, что в холодильник.
«Дежурство в бытовке, – подумал он, – скорее, уловка. А то начнет… то есть это я начну… шататься, еще на лучшие условия набреду. Черт с ним, теперь это не суть важно. Сейчас быстро по магазинам, шмотки брать на подъемные, посуду, мелочи разные по деньгам, с расчетом, чтобы до получки еще хватило».
Виктор вдруг поймал себя на том, что плохо представляет себе, где в этой реальности выгоднее покупать промтовары. Из одежных ему по ходу попадались вывески «Одежда», «Дом одежды», «Салон одежды», «Детская одежда», «Социальная одежда» и несколько фирменных, вроде «Силуэта» и «Богатыря». Очевидно, «Социальная одежда» была одеждой для пенсионеров, и брать такую человеку с репутацией успешного специалиста, безусловно, моветон; также сразу отпадали «Детская» и «Богатырь».
«Пойдем по логике, – подумал Виктор. – Где вначале я собрался смотреть? В универмаге. Универмаг здесь единое торговое предприятие, а не торговая площадь под сдачу мелким лавочникам, значит, ориентировано на массового покупателя и дорогим быть не может. С него и начнем».
На входе в универмаг Виктора удивили два железных шкафа с экранами по обе стороны главной лестницы; поначалу он принял их за игровые автоматы. Как оказалось, это были инфокиоски, причем не только по универмагу, но и по товарам вообще; те, кто приходил с личной магнитной карточкой, могли оставить заявку на редкий товар. Карточки Виктор еще завести не успел, а отдел одежды, как и раньше, был на втором этаже по солнечной линии.
Как ни странно, но самым трудным в подборе одежды оказалось – найти то, в чем не выделяться. Размер, рост, полнота, разнообразие фасонов – с этим проблем не было. Тем более что старательная продавщица с челкой, словно стилист, все время старалась предложить что-то подчеркивающее индивидуальность. В конце концов Виктор понял, что больше всего здесь он будет выделяться как раз в чем-нибудь невзрачном, и остановился на стильной спортивной черной куртке с отстегивающимися подкладкой и капюшоном, подобрав к ней в тон вязаную шапку. С зимними ботинками оказалось проще.
В цоколе по овражной линии Виктор набрел на огромный отдел радиодеталей и компьютерной комплектации. Этот отдел оказался самым заполненным; масса людей что-то искала в каталогах, высматривала за толстым стеклом витринных прилавков, спрашивала, советовалась между собой, копалась и что-то черкала в общих тетрадках и блокнотах. Здесь был рай для радиолюбителей; для удобства, помимо деталей, приборов и инструментов для канифольного творчества, на стене висела кассетница с готовыми печатными платами наиболее повторяемых конструкций. Не удержавшись, Виктор протиснулся к прилавку и назвал первый пришедший в голову дефицит, кажется, счетчики Гейгера, на что продавщица тут же показала ему на шкафчик в углу отдела. За стеклом на полке он действительно увидел целый набор разнокалиберных счетчиков: металлических, похожих на карандаши, СБМ-19, СБМ-20 и СБМ-21, стеклянных разного калибра, уложенных в коробочки, как ампулы для лекарств, торцовых, которые обычно вообще редкость… На полке ниже были разложены сцинцилляторы и полупроводниковые датчики вовсе неведомых Виктору марок.
– Космическим излучением интересуетесь? – спросил его худощавый мужчина в очках и коричневой кожаной куртке.
– Да вот, знаете, статью в журнале прочитал…
– Тоже восьмой номер «Науки и жизни»? «Как вселенная влияет на человека»? Но вот эта концепция использовать люминесцентные лампы для регистрации трека частицы – это, по-моему, примитивно. По-моему, действительно лучше собрать батарею из МС-шестых…

Вернувшись домой, Виктор первым делом включил телик. Экран засветился, на нем показалась телестудия со зрителями, что-то вроде шоу «Пусть говорят».
– Да вы поймите, – возбужденно восклицал с трибуны человек с курчавой седоватой шевелюрой и в очках, – что в пятидесятых, после войны, сборный железобетон был великим благом! Ну что вот вы можете предложить? Эрзац, шлакоблоки, не выше двух этажей? В то время, при той технологии, при той культуре строительства – а вы вспомните, как сдавали с недоделками, вспомните! – тогда единственно верным было изготавливать железобетонные изделия на заводе, а не на стройплощадке.
Не теряя времени, Виктор вынул из коробочки будильник «Слава» с батарейкой и подсветкой, подвел время и поставил на тумбочку. Черный рояльный глянец округлого корпуса внушал спокойствие и уверенность. «Чего, вроде нормально вписывается…»
– Да дайте же мне договорить! – продолжал человек с экрана. – Да, удешевления достигли за счет сокращения типажа деталей. Да. Потому что жилой фонд разрушен, а потом крестьянин рванул в город. Куда его селить? В коммуналки? Да если бы, погодите, да если бы войны не было, строили бы совсем другие здания! Я знаю, что говорю, я видел проекты. Восьмидесятые – да. В восемьдесят пятом, когда приняли постановления, уже шла модернизация, у нас появилась технология, появились средства контроля, гибкая оснастка, у нас, наконец, ЭВМ появились для проектирования, чтобы возникло то многообразие, которое вы видите!
Аудитория зааплодировала.
– Спасибо, Михаил Львович! – поблагодарил ведущий. – Напоминаем, что вы смотрите программу «Народное вече»…
«Ну, тут ясно», – решил Виктор и покрутил ручку дальше. На следующей программе шел фильм про войну, сорокапятки в упор били по хорошо реконструированным «панцер драй», и командир расчета падал после разрыва, глядя застывшими глазами в голубое небо, на которое наползала громада немецкого танка. На третьей программе все же оказались новости: мельком показали сюжет, где Романов посетил какое-то предприятие и прозвучало слово «наноинженерия», в основном же сообщали о сдаче новых жилых комплексов, промышленных объектов, участков дорог и теплотрасс, буднях космической станции, подготовке к выпуску новой модели миниатюрного сотового телефона «для каждого трудящегося», росте тактовой частоты процессоров, объема жестких дисков и пропускной способности телекоммуникационных каналов. Этакий большой самоотчет без политической рекламы.
Сидя перед экраном, он внезапно поймал себя на мысли, что в своей реальности ему было бы гораздо приятнее слышать новости о росте производства на бежицких заводах или какой-то новой продукции, хоть какой, чем о скандалах, катастрофах, и даже новых законопроектах – последнее, возможно, потому что он не слышал о законопроекте, который бы явно улучшил его, Виктора, положение или дал ему для этого какое-то право. Возможно, со временем это перечисление успехов могло бы показаться ему скучным, но сейчас он просто отдыхал, глядя на мир, где вместо взрывов и падающих в пропасть автобусов уложили плитку на тротуаре и снизили себестоимость литра молока на две копейки.
– Бим-бом!
Звонок в дверь оторвал Виктора от созерцания репортажа про новый вид бытовых услуг – доступ к компьютерным сетям через сотовые телефоны. «Они особую микросхему для таких звонков выпускают, что ли? Раньше элементарно – соленоид и две пластины…»
На пороге стоял парень лет под тридцать в трениках и ковбойке. В руках он держал томик «Методы автоматизированного контроля многослойных печатных плат». «Из мастеров или технологов, верно», – предположил Виктор.
– Здравствуйте. Еремина здесь подселили?
– Вечер добрый. Чем могу?
– Вас к телефону! Вон там, в конце коридора!
Виктор поблагодарил и заспешил к аппарату.
– С новосельем вас, Виктор Сергеевич! – раздался из трубки висящего на стене кнопочного аппарата знакомый голос Мозинцева.
– Спасибо! Только что вселился, никого пригласить не успел. А что, опять что-то с компом?
– Нет, с компом все в порядке. Нужен совет человека, в этом деле сведущего.
– Слушаю вас внимательно.
– Вы не поняли. Тут надо ко мне подойти.
– Н-н-ну… – протянул Виктор, помня, что его сегодня один раз уже вызывали по телефону, – я тут еще на чемоданах сижу, разбираюсь…
– Вы знаете, – продолжал Мозинцев, – я насчет достаточно выгодного для вас приработка. Надо же обзаводиться, так, потихоньку, да и на нормальную квартирку копить, нет?
– Уф-ф-ф… Вообще-то подработка подработке рознь.
– Не волнуйтесь, ничего такого. Я, как Бендер, чту Уголовный кодекс.
– Тогда хотя бы перекусить успеть…
– А это пожалуйста, конечно. Тут за пять минут не разобраться. Жду.
«Так, и что же это за предложение? – размышлял Виктор, взбивая в стеклянном хрущевском стакане яйца и молоко для омлета с колбасой. – Какая-нибудь афера? Отказаться? И никогда не узнать, что грозит кооперативу?»
Он вылил содержимое стакана на сковородку, где мелкие брусочки сала уже начали желтеть и скукоживаться, а кусочки ветчины в оболочке обрели поджаристую корочку и стали заворачиваться вверх. Зашипело, и с веселым треском фонтанчиками начали подскакивать мелкие масляные брызги.
«А вообще на кой это мне надо? – подумал он, протыкая вздувающиеся пузыри, чтобы дать пропечься омлету; по-хорошему, его надо было делать в духовке, но ее как раз не было. – Зачем мне лезть в чужие заморочки? Я даже толком не освоился в их отношениях».
Он вдруг действительно почувствовал, что, даже занимаясь анализом бизнес-процессов, так и не разобрался, кто чем дышит, кто чего хочет, кто на кого как смотрит, – в том, что раньше составляло важную часть вживания в коллектив. Здесь это просто было некогда делать, а может быть, даже и сама производственная система оттесняла людей от их мелких личных заморочек, чтобы они не мешали, не отвлекали от главного – проявить себя в работе. Он вдруг почувствовал, что если бы ему, к примеру, понравилась Полина Геннадьевна, или даже если бы он женился на ней – все равно здесь, на рабочем месте, в процессе работы в нем бы моментально умер муж и остался работник: все личное существовало бы там, снаружи, за входными дверьми. В это было трудно поверить, но это было так. Здесь бы его женой становилась работа, производственная система; она, как искушенная женщина, могла играть на его слабостях, на самолюбии, на чувствах, она влюбляла его в дело с мексиканской страстью, как и каждого здесь. Семья людей, где отношения с работой выражались не известным словом, а от волнительного увлечения доходили до сладострастия, до ощущения счастья. Не служебный роман, а роман со службой, роковой дамой, которой человек отдавал руку и сердце.
Ладно, оставим в покое романтику, посмотрим на факты, рассудил Виктор. Что здесь заметнее всего? Грамотность. Не видно руководятлов, которые не знают, кто чем занимается в его епархии, которые всем поручают все и, окружив себя толпой чесальщиков пяток, превращают предприятие в экзоскелет, откликающийся на любой непроизвольный физиологический акт высшего лица. Трезво рассуждая, это уже большое благо.
Куски омлета источали приятный, напоминавший далекое детство аромат, и легкий дымок чая умиротворяюще подымался над дрожащей янтарной поверхностью. В телевизоре шла передача о Зое Виноградовой – в честь присуждения ей премии Ленсовета и сорокалетия исполнения роли Мари в фильме «Мистер Икс». «Когда мы влюблены, мы словно сном окружены…» Красивая актриса, красивый голос, подумал Виктор. Жаль, что ее так мало снимали в кино.
Покончив с едой, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза; в ушах уже звучала московская песенка из «Девушки без адреса» – о большой-пребольшой столице, которая со всеми приветлива, включая гастарбайтеров, и живет во всех сердцах… Сказка. Как во второй реальности – чистейший воздух, живые цветы на станциях метро, чудесный Дворец Советов до неба. И люди – простые, открытые, каких, наверное, уже никогда в нашем мире не будет…
«Да что же я сижу-то! – Виктор разом вскочил со стула. – Они мне поверили, приняли в свой дом, в свое племя, а я… Да совесть-то же надо иметь!»
Он вскочил и бросился мыть посуду. Горячая вода коснулась рук, вызвав прилив крови: мысли его вдруг стали простыми и ясными.
«Хватит! Пора знать, чем этот кент хочет чтобы я расплатился за паспорт. Да и тянуть смысла нет – больше увязнешь», – вертелось в голове, когда он, застегивая на ходу пуговицы плаща, сбегал вниз по серым ступеням лестницы общежития.

Глава 26
Треснувший лед

– Ну проходите, проходите. Жду с нетерпением. – На этот раз у Мозинцева появились какие-то черты услужливости и заискивания, и он даже помог Виктору снять плащ, что вызвало не совсем приятные ощущения. Если так заискивают, значит, что-то хотят получить. – В кресло присаживайтесь, поговорим, – сказал Егор Николаевич, садясь на диван и положив ногу на ногу. – Как проверка прошла?
– Какая проверка?
– Ну, вы же бегали к «России» паспорт показывать. Нет, нет, я не обижаюсь, правильно. Осторожность никогда не мешает. Мир велик, людишек в нем много, и все разные. Правильно. И ход интересный – карманники подменили. Конечно, если есть люди, которые вашу личность засвидетельствуют.
– Собираетесь воспользоваться?
Мозинцев усмехнулся, откинулся назад и, положив левую руку на спинку стилизованного под старину дивана, стал поигрывать пальцами по темной дубовой резной окантовке.
– Да пока нужды нет. И скорее всего, не будет. Вы, верно, сгораете от нетерпения, что за выгодное дело наклюнулось? Деньги вам сейчас для обустройства обязательно нужны.
– Почти сгораю.
– Дело несложное, и самое главное – никаких проблем с законом. Даже законнее, чем по знакомству ходить и отломившийся штеккер от антенны подпаивать. Вам знаком этот человек?
Мозинцев встал, вынул из ящика комода фотографию и положил ее на журнальный столик перед Виктором.
На фотографии был он сам, Виктор, только моложе лет на десять, возле ДК Ленина в Коломне.
– А, это и есть тот самый двойник? Мне про него уже рассказывали.
– Кто? – резко поднял голову Мозинцев.
– Дружбан его какой-то местный. Обознался, а потом сказал – так, мол, и так. Прикольно. Так вы хотите шоу двойников на ТВ сделать?
– Ценю ваше остроумие. Экспертиза покажет, что вы не только двойники.
«Откуда знает? Или просто на понт берет? А если знает – что затеял?»
– «Узнаю брата Колю»? Хороший сюжет для индийского фильма. Если мы какие-то дальние родственники, это объясняет схожесть. И как на этом заработать? Я думал, это будет как-то связано с профессией.
– Оно и связано. Я берусь помочь вам устроить очень обеспеченное будущее, толкнув одну программку, которая у вас есть. На программах, знаете, за бугром очень большие деньги зарабатывают. Больше, чем на иконах и антиквариате. Даже больше, чем на валюте. И самое главное, никаких нарушений законов.
– Фарца, значит? Ну, так ведь за промышленный шпионаж…
– Господь с вами! – всплеснул руками Егор Николаевич. – Ничего советского мы продавать не будем. Мы, можно сказать, вернем владельцу его собственность.
– Ничего не понимаю. Какой владелец, какая собственность?
– Сейчас поймете. Речь идет об установочном диске с копией операционной системы Уиндоус Икс-пи профессиональная, фирмы «Майкрософт». Фирма получает от продажи таких штучек колоссальные деньги. Она, можно сказать, весь мир обула и обштопала. И как специалист, вы поймете, что благодарность дядюшки Билли не будет иметь границ.
– Что? – Виктор усмехнулся. – Да такой системы нигде нет!
– Нигде нет, а у вас есть.
– Простите, вы хотите сказать, что я стащил у «Майкрософт» какую-то альфа-версию, и теперь вы каким-то образом будете шантажировать Гейтса, чтобы она ни к кому не попала? Это фантастика какая-то.
– Конечно, фантастика, – улыбаясь, подтвердил Мозинцев., вы хотите сказать, что я стащил у Майкрософт какую-то альфа-версию, и теперь вы каким-то образом будете шантажироват– Как и то, что на ноутбуке господина Штольца оказались два файла от той версии системы Эн-Ти, которую фирма еще не выпустила. Конкретно – эти файлы еще не доделаны. Я не верю, чтобы вы их дописали, отладили и откомпилировали.
– Это Штольц вам сказал? Или сделал сенсационный репортаж на «Ди Эрсте»? Ну, так это обыкновенная желтушка, газетная утка. Кровавая гэбня злодейски подменяет файлы журналисту, пишущему правду об империи зла, чтобы шпионить за подробностями интимной жизни кинозвезд. Они и не такое сочинят.
– Очень смешно. Так вот, никакой сенсации немцы не устраивали.
– Откуда же вы тогда знаете?
– Оттуда. Наивный вопрос.
– У, а это уже статья.
– Какая статья? – спросил Мозинцев, чуть наклонившись вперед. – Что у вас, простите, за шпиономания?
– Я про шпионов ничего не говорил.
– У вас на лице написано, что вы думаете. Не волнуйтесь, информация получена от частных знакомых. Наших с вами общих.
– От Инги?
– Настоящее ее фамилия не Ласманэ, а Лацман, она сотрудник германского торгпредства, имеет пропуск в Брянск для консультаций по каким-то вопросам выпуска техники по лицензии. Корни у нее действительно в Риге, а Ласманэ – это латышский вариант фамилии Лацман. Так что все по-честному.
– Ну, что ж, как честный человек я готов на ней законно жениться. Если речь клонится к этому.
– А это ваше дело. Но главное запомните – все это совершенно законное дело частных лиц. – И Егор Николаевич скрестил руки на груди.
– А пуля в «Соловьях» – тоже законное дело частных лиц? – спросил Виктор.
– Какая пуля? – встревоженно подскочил Мозинцев.
– Партнеры не все доверяют друг другу? В нас с Ингой стреляли в «Соловьях», в День освобождения Брянска.
– Расскажите подробнее.
– Сначала расскажите, что это за идея с двойниками, с несуществующей операционкой, и чего вы от меня хотите на самом деле.
– Узнаете… Впрочем, вы можете и не рассказывать. Марсель! – И он всплеснул руками. – Как я сразу не понял, вот башка…
– Что еще за Марсель?
– Марсель Леверье, французский студент. Филолух. Мальчишка. Прицепился к Инге на одной из международных выставок, влюбился с первого взгляда – ох, уж это мне пацанское самолюбие, – потащился за ней в Брянск. Инга говорила, что окончательно отшила его, и он уехал. Значит, соврал… Но вы не бойтесь, на убийство из ревности он не потянет, кишка не та. Видать, хотел пугануть Ингу из спортивной пневматики, он тут возле досаафовских тиров ошивался. Ладно, разберемся. Не берите в голову.
– Да я вообще не беру в голову все эти странные истории. Вы извините, если я больше не смогу вам ничем помочь, то я пошел: устраиваться надо.
– Я бы на вашем месте не торопился, – медленно проговорил Мозинцев. – Я бы на вашем месте сейчас тоже все отрицал.
– Что именно отрицал?
– Да пустяки, мелочи всякие. Может, вы эти деньги на улице подобрали, а историю придумали, чтобы не искать владельца.
– Какие деньги?
– Те, что Финозову продали. Я, кстати, перекупил. Двойник – тоже, в жизни бывает всяко-разно. Файлы на ноутбуке Штольца, диск, который он заметить успел, – да ошиблись немцы или провокацию устраивают. Вот так бы я говорил. Все это не главное. Главное, что у вас, Виктор Сергеевич, здесь нет прошлого. Не только документов – их можно потерять, их стырить могут, но у вас прошлого здесь нет, и мы с вами это прекрасно знаем. Нет людей, которые подтвердили бы ваше предыдущее существование, ни у нас, ни у них. Так что насчет подпольного гастарбайтера из ЕС – это тоже липа, и компетентным органам это доказать раз плюнуть. И что они тогда будут думать?
– Вам бы, Егор Николаевич, романы писать. Еще пять минут – и вы убедите меня, что я шпион Уругвая.
– Вы не шпион, у вас подготовки нет.
– Спасибо за доверие.
– Пожалуйста. Вы случайно попали в другое время.
– Совершенно правильно, – ответил Виктор голосом с крайней степенью вежливости, которая обычно выдает в собеседнике дипломата или психиатра, – вы победили, сдаюсь. Я турист из Российской Федерации, у нас теперь путешествуют на машинах времени, случайно отстал от группы. Интересующий вас товар остался в машине, но где-то… – и он посмотрел на часы, – где-то уже через час за мной должны вернуться, и я заодно отдам вам этот диск. Сейчас мне надо как раз идти, а не то разминемся, так что не прощаюсь, потому что еще зайду.
Он спокойно и уверенно встал с кресла, вышел в гостиную и протянул руку за плащом на вешалке.
– Никуда вы не пойдете, – раздалось за спиной.
Виктор оглянулся и увидел направленное на него дуло пистолета. Куцый, похожий на зажигалку довоенный «байярд» в руке Мозинцева, в этой квартире с антиквариатом и компьютером, выглядел странно и вместе с тем как-то органично, словно в сцене из старого советского фильма.
«Доигрались…»

Часть вторая
Слон в муравейнике

– Теперь о главном. У нас до сих пор нет четких предположений, какие последствия должен вызвать объект. Нет даже достоверных прогнозов.
– А если он ничего не вызовет? По «принципу ветки»?
– Тогда бы его не было. Поймите, дело не в физическом эффекте. Это информационное оружие, чисто информационное. Под объектом мы понимаем только то, что способно оказать воздействие на принятие решений на достаточно высоком уровне. Либо мы не поймем какое, и тогда изменения пойдут стихийно и, возможно, не в нашу пользу, либо мы поймем и используем это событие именно с выгодным для нас эффектом.
– То есть вы полагаете, объект действует по кем-то заложенной в него программе?
– Программой может быть сам объект. Любая мелочь, которая может оказать воздействие. В конце концов, почему они уверены больше нас, что «Дрозд» в Брянске? Откуда утечка?
– Это мы сейчас тоже проверяем.
– Помните: у нас мало времени. Мы даже не знаем, насколько мало.
Фрагмент расшифровки журнала aud12300638.log

Глава 1
Деловые люди

– Сядьте в кресло, – жестко сказал Мозинцев, указав стволом «байярда» в нужном направлении.
«Удивительно. С пестиком – и на «вы». И откуда он достал эту семейную реликвию?»
Виктор Сергеевич спокойно подошел к креслу и сел, откинувшись на высокую спинку и положив руки на подлокотники.
– Нервы, Егор Николаевич. Ствол без глушака, дом хрущевский. Услышат.
– Не верите, что выстрелю?
– Верю. Штыру-то кто замочил?
– Штыру я не мочил! – внезапно охрипшим голосом воскликнул Мозинцев. – Штыра дурак! Ему дали куш, он должен был на дно лечь! А он марафет достал и коньки отбросил!
– А следствие прорабатывает версии о насильственной смерти.
– Кто сказал?
– Егор Николаевич, не у вас одного знакомства. Кстати, о том, что я пошел к вам, знают. В вашем возрасте в бега ударяться… Заодно заведите себе нормальный ствол. Лучше ТТ, он мощный, и потом выкинуть не жалко.
– Откуда такие познания у компьютерщика?
– Там, откуда я прибыл, у всех такие познания. «Спрут» смотрели с комиссаром Катаньи? Тихое и скромное место по сравнению с нашим РФ.
– РФ – это что?
– Российская Федерация. Вы же купюры-то перекупили, видели? Союз распался, начался, как пишут в газетах, криминальный передел собственности. Так мы продолжим про наш бизнес? Тогда ствол уберите.
– Ладно. – Мозинцев сунул пистолет в карман жилетки. – Бежать вам все равно некуда. А насчет бизнеса – мы и так знаем, где диск. В камере на вокзале. Даже номер ячейки знаем.
– Отлично. Взрывотехников уже послали?
– Каких взрывотехников?
– Ну, я же не такой дурак. Заминировано там.
– Только не надо говорить, что вы бывший офицер ГРУ. Не верю.
– Не офицер. Это, Егор Николаевич, обычные реалии нашего бизнеса. Взрывать друг друга, киллеров нанимать, на худой конец, просто с гранатой в бардачке ездить, для безопасности. Что, не верите? Зря… Вас бы к нам на недельку. Беспредел у нас, в натуре. Вся страна между бандитами поделена, да еще и террористы, вот то, что вы по телику смотрите в Пакистане, то теперь у нас. Пояс шахида знаете? Берут пояс, зашивают взрывчатку, шарики, чтоб осколков побольше, промывают мозги бабе, чтоб ничего не соображала, надевают пояс – и туда, где народу больше. В метро, на базар или еще куда.
– Это что, как Индиру Ганди, что ли?
– Какая Ганди, у нас тут этих Ганди… Вы знаете, что у нас две войны в Чечне, резня в Абхазии, в Средней Азии войны?
– Не верю. Фуфло это.
– А в XP верите? Ладно. Сейчас дам вам код, идите и вскройте ячейку. Нет вас – нет проблемы.
Мозинцев в упор смотрел на Виктора, и было трудно понять, о чем он думает. Внезапно он улыбнулся.
– Хорошо. Приятно с умным человечком дело иметь. А раз так, то вы понимаете, что в Союзе вам делать нечего.
– Предлагаете выезд? И как?
– Элементарно, Ватсон. Вы же сказали, что как честный человек готовы жениться на Инге Лацман? Женитесь – и выезжаете легально, как родственник.
– Фиктивный брак?
– Ну, это как договоритесь. Хотя вряд ли она откажется от миллионера.
– Я уже миллионер? Сбылись мечты идиота?
– Ну, практически да.
– «Практически да» не бывает. Капусту срубить – всегда риск.
– Что за капуста?
– Портретики президентов США на зеленых бумажках. У вас не ценятся?
– Ценились. До григорианской эпохи. Сейчас счастье не в них, а в их количестве. Как везде.
– Тогда уж сразу – во сколько оцениваете ваши доли?
– Не волнуйтесь, делить не придется. Все перетерто, каждому определено. Вы получите не меньше миллиона. Мало?
– Денег много не бывает.
– Я в вас не ошибся, Виктор Сергеевич. Но если на ваши бумажки РФ вы еще могли найти другого покупателя, то на систему – нет.
– То есть вы уверены, что других нет? В том же Брянске?
– Откуда, милейший вы наш? Разве что в Полпинке.
– То есть монету подкинули мне тоже вы? Типа Бендер Корейко – «грузите апельсины бочками».
– Какую монету?
– Инга и про нее не сказала?
– К черту Ингу! – раздраженно обрезал Мозинцев. – Монета с вами?
– Пожалуйста, – ответил Виктор и полез в карман.
– Без резких движений!
– Егор Николаевич! Вам не кажется, что если бы я шел к вам не как к партнеру, то сначала бы хлопнул вас, потом ушел? «Беретту-кугуар» у вас, конечно, не достанешь, а вот волыны даже у малолеток сыщутся… Вот монетка, зацените.
Мозинцев осторожно левой рукой поднял с журнального столика алтын и повернул его орлом. Глаза его расширились.
– Что это?
– Если я верно понял, то не один вы охотитесь за бриллиантами тещи.
– Хватит тут клоуна строить! Удивляюсь, как вы еще живой.
– Что вы об этом знаете?
– Как и вы – ничего. У вас там в прошлом в тридцатых царь был?
– В нашем мире – нет.
– Виктор Сергеевич, хватит тянуть кота за хвост. Вам известно о параллельном мире, где в тридцатых в России царь, капитализм, Белая гвардия или еще кто-то там? По глазам вижу – известно.
– Известно. Фашисты там.
– Какие фашисты? Немцы?
– Наши фашисты. После падения демократического правительства Колчака, организовавшего массовый голод. А немцы в союзниках и подговаривают вместе напасть на Англию.
– Чего-чего?
– Хотели знать историческую правду – вот и знайте. На моем месте стали бы об этом говорить?
– Об этом, не об этом… Чего еще подозрительного заметили?
– Сегодняшний звонок на «Тринитрон» с вызовом в лес на Володарке не вы устроили?
Мозинцев с минуту сидел неподвижно, глядя на Виктора, затем неожиданно вновь обрел дар речи:
– Не мы. Рвать вам надо отсюда. Сегодня же. С диском в Москву, там в загс. Потом напишете признание, что мигрант из Германии, вас моментально вышлют. Все будет, подтверждение будет, немецкие документы, все.
– В Германию на ПМЖ?
– Вам не нравится?
– Я тут по вашему инету пошарился – чего-то там ультраправые раздухарились, а одного фюрера я уже там видел в пятьдесят восьмом, так что мне это не прет. В Канаде как-то поспокойней.
– С деньгами можете хоть в Новую Зеландию.
Мозинцев подошел к телефону и потыкал кнопки:
– Это я говорю. Он у меня. Срочно сюда с машиной. Потом объясню.

Глава 2
Вопрос жизни и смерти в одном флаконе

Темнело, синие сумерки окутывали город, и на затянувших небо облаках отпечатывались горящие вывески крупных магазинов, смотревшие с крыш на подгоняемых ночным холодом прохожих.
Светло-серый ижевский бюджетничек с надписью «Прокат» над нишей заднего колеса на миг остановился у светофора на перекрестке возле универмага. Инга сидела за рулем, позади нее – Виктор и Мозинцев.
«Выскочить здесь? Тут же здание МВД. А, черт, они же теперь тоже на Кургане. А этот дурак выстрелит. И потом они с диском меня не замочат? Если им нужен я, то нет. А я нужен скорее Инге, Мозинцеву куша с диска хватит, особенно если мою долю поделить. Инга… Вряд ли это просто частное лицо. Так уж эти журналюги взяли и посреднику доверили. Звонок от Мозинцева был практически сразу после отбытия Штольца в фатерланд. Штольц знает Ингу Лацман, раз доверяет ей такую сенсацию, Инга чем-то страшно ему обязана, что не сливает инфу другим, Инга знает Мозинцева, им с Мозинцевым документы достать раз плюнуть…»
Инга дотронулась до сенсора приемника. Из акустики донеслось попурри на тему мелодий из «Ва-банк». Похоже, она тоже нервничала. Светофор переключил свет; пискнуло, и засветился указатель на дисплейной панели. Инга мягко вдавила педаль, и автоматическая коробка послушно отозвалась на это движение сапожек. Через мгновение они уже опускались вниз по Фокина, чуть задержавшись возле «зебры» у гастронома, где в свете фонарей через улицу беззаботно спешила стайка молодежи; какая-то девушка, обернувшись, помахала машинам.
«Выскакивать глупо. – решил Виктор. – Глупо, потому что этого наверняка ожидает Мозинцев. И нападения в удобный момент он ждет. Это предсказуемо. А что непредсказуемо? То, что имеет другие объяснения, чем попытка к бегству».
Он скосил глаза на автомобильный навигатор: это была бюджетная модель с монохромным экраном, где на черном фоне крупными пикселами сияли травянисто-зеленые линии, но место и маршрут движения она показывала абсолютно верно.
– Смотри, чтобы хвоста не было, – сказал Мозинцев Инге, когда они проезжали по дамбе нового, стального моста через Десну, как раз неподалеку от того места, где в третьей реальности машина с Виктором попала в засаду.
– Все нормально, – ответила она, – поворачиваем на площадь.
– За диском идем вместе, – сказал Мозинцев Виктору, – Инга в машине ждет у остановки.
– Хорошо. Только под руку не говорите, а то не ту цифру введу.
…Щелкнул электромагнит, и Виктор, потянув ручку, медленно открыл дверцу.
«Движения должны быть спокойными и очень осторожными, – думал он. – Хорошо, что ячейка невысоко…»
Он не спеша сунул руку в пакет и, нащупав пальцами мобильник, потянул его на себя наружу, не отрывая от дисков, затем нажал кнопку включения. Засветился дисплей; когда система прогрузилась, Виктор ввел PIN-код и положил мобильник обратно в пакет.
– Все? – спросил его Мозинцев, когда он подошел к нему с пакетом в руке. Виктор кивнул в сторону тоннеля перехода.
– После ввода пароля, замаскированного под PIN-код, пакет можно перемещать, – пояснил Виктор, – но мобильник должен оставаться в пакете с дисками около часа. Это второй секрет.
Мозинцев шел молча; глаза его бегали по сторонам. Казалось, в них затаенным страхом блестит белый кафель облицовки стен.
Они вышли из тоннеля с левой стороны крыльца. У тротуара, сразу за автобусной остановкой, подрулила машина Инги. Открылась правая передняя дверца, Инга показалась наружу и, улыбаясь, помахала рукой: в свете зажегшихся фонарей ее фигура в шерстяном брючном костюме и короткой куртке казалась еще стройнее, чем раньше.
«Ну вот и все. Жаль, что со всем этим приходится так неожиданно расставаться. Осталось недолго. Что я хотел бы запомнить? Вот это небо с загорающимися звездами, запах костров в ночном воздухе и этот гудок поезда, который меня уже никогда не повезет».
– Не спешите так, – шепнул сзади Мозинцев.
– Все нормально, – успокоил его Виктор. И для верности через секунду повторил: – Все нормально.
Инга была уже в двух шагах.
– Подождите! До Супонева! Срочно! В оба конца!
Чуть не оттолкнув Виктора, к машине подскочил молодой парень со спортивной сумкой. Сзади за ним с другой стороны подлетели еще трое.
– В чем дело? – возмутилась Инга. – Вы что, не видите, что это не такси?
– Да вы поймите, гражданочка, тут вопрос жизни и смерти! Вот ему вот – срочно надо. Вы уж отвезите его сейчас, мы заплатим, сколько надо!
– Вы с ума сошли! Вон телефон для вызова такси! Милицию позвать?
– А что тут случилось? – спросил еще один парень, подошедший с девушкой сзади.
Со стороны площади вырулил мини-вэн и, взвизгнув тормозами, подрезал путь ИЖу. Из открывшихся дверей выскочили еще трое.
– Документы предъявите, пожалуйста, – уже спокойным голосом произнес «спортсмен». В руке у него была красная карточка-удостоверение.
– Я протестую, – холодно сказала Инга, – правительство Федеративной Республики Германия расценит ваши действия как провокацию.
– У вас будет возможность подать жалобу на наши действия, фрау Лацман, – подчеркнуто вежливо ответил «спортсмен», – но сейчас я прошу вас и ваших спутников показать свои документы.
– Пожалуйста, – Инга достала паспорт из кармана куртки, – и мне надо позвонить.
– Найн проблем. – «Спортсмен» протянул ей большую черную мобилу. – Звонок за счет нашего государства.
Мозинцев спокойно вынул свою корочку с никелированными уголками и, пожав плечами, протянул ее старшему. Виктор, порывшись в карманах, вынул свою. На потертой кожаной обложке, купленной еще в 80-х, красовался тисненый герб СССР.
«Вот и пригодилась».
Старший раскрыл паспорт, перелистал несколько страниц и повернул корочку набок.
Виктор заметил, как в глазах Инги мелькнуло удивление. Мозинцев выглядел безразличным – или он еще просто ничего не понимал.
– Прошу вас пройти с нами, – сказал старший Виктору, – остальных также, будете свидетелями.
– Пестик. – Виктор кивнул на Мозинцева. Того перекосило, вначале он хотел выругаться, но потом взял себя в руки.
– Прошу занести в протокол, что я сдал добровольно, – торопливо забормотал он, пока один из парней выуживал «байярд» из его внутреннего кармана, – у этого гражданина в пакете бомба, он мне угрожал и дал оружие.
– Бомбы нет, – улыбнулся Виктор и отдал пакет оперативникам.
Инга побелела от злости. Виктор впервые видел, что женщина вот так, прямо на глазах, белеет.
– Сумасшедший русский! – процедила она и подняла глаза кверху.
– Это вам за наш завод, – ответил Виктор.
(Вообще-то эти две фразы надо было бы переставить местами. Но уж прозвучало как прозвучало.)
И вдруг Инга завизжала.
Завизжала пронзительно, будто ее режут, глаза расширились страхом, и она рванулась в сторону; ее схватили за руки, и тут она дернулась назад и как-то косо откинулась на машину.
Не успел Виктор чего-то подумать, как ему сделали подсечку и моментально уложили на асфальт; правда, сделали аккуратно, так, что нос его остановился в паре сантиметров от пыльного гудрона. Сверху на него навалился стоявший справа мужик, придавив к земле; внезапно мужик этот вскрикнул и судорожно дернулся, потом еще раз. Раздался лязг железа, заблестели вспышки, словно от электронных «мыльниц», и где-то почти над ухом Виктора воздух разорвали очереди из пистолет-пулеметов. К носу Виктора подкатилась гильза от патрона СП-10 и замерла.
Те несколько секунд, которые это все продолжались, показались ему настоящей вечностью… нет, не так. Это будет неправда. Вечностью эти секунды Виктору не показались, и ничего особенного перед его глазами не проносилось. Он даже не вспоминал ТТХ патрона СП-10, ибо не считал происходящее вокруг него боевой фантастикой. Он просто думал о том, позади худшее или впереди.
Крики людей смешались; внезапно перед лицом Виктора оказались чьи-то ботинки, и лежащего на нем оперработника стали приподымать: тот простонал и выдавил сквозь зубы: «С-с-су-ука!» Затем приподняли Виктора и поставили на корточки. Кто-то нагнулся к нему:
– Целы?
– Нормально… – только успел сказать Виктор, как его взяли за правую руку и застегнули на ней какой-то браслет, потом помогли стать на ноги. Он сперва подумал, что представитель органов приковал его наручниками к себе; но браслет оказался черный, пластмассовый и ни к чему не привязан. Прямо перед ним, возле раскрытой дверцы машины, на коленях стояла Инга, и на плече ниже ключицы у нее расплывалось темное пятно крови; женщина, что подходила сзади рядом с парнем, деловито раскрыла ее куртку, держа в руках перевязочный пакет. Стоящий рядом мужчина с пистолет-пулеметом в руке что-то торопливо спрашивал у Инги по-немецки. Пахло порохом.
– Сюда!
Виктора повернули и направили к подъехавшей машине. Мельком он успел увидеть, что Мозинцева с заломленными назад руками запихивают в мини-вэн, тот самый, что подрезал Ижа на стоянке.
«Удрать, видно, хотел под шумок. А фиг там…»
– Быстрее!
Виктор оказался посредине заднего сиденья, а с боков его уселись сотрудники в штатском; хлопнули дверцы, и машина тут же резко рванула с места.

Глава 3
Сумерки: перезагрузка

– Курите?
– Нет, спасибо.
Проверка, нет ли привычек, подумал Виктор. Чем меньше у людей привычек в такой ситуации, тем лучше. Неизвестно, в каком качестве он здесь. Хотя его только что спасли от смерти. Еще бы знать, рисковали они жизнью ради него или того, чего он может и не иметь, и что ему светит при неоправдавшихся надеждах.
Спрашивавший сидел на переднем сиденье возле водителя. Виктор описал бы его как мужчину лет тридцати – тридцати пяти, с худощавым лицом, длинным и острым римским носом, светлыми глазами и темными волосами, подстриженными очень коротко, чтобы скрыть две большие залысины на лбу.
– Можете отвечать?
– Да.
«А к чему говорить «нет»? Кто-то в меня только что стрелял, и все эти рекомендации «как вести себя при задержании» тут не работают».
– У вас есть соображения, кто мог пытаться вас убить?
– Нет. Мозинцев говорил о некоем Марселе Леверье, студенте-филологе из Франции. Якобы он неравнодушен к Лацман. Но я его не видел и не знаю.
– «Лотос», «Лотос», – повторил лысоватый в невидимую гарнитуру, – записали? Что еще можете связать с этим? – вновь обратился он к Виктору.
– В библиотеке нашел странную монету.
– Покажите.
Лысоватый вынул из кармана электронный фотик, похожий на портсигар или дешевый бюджетный «Рекам», защищенный от воды – кому как больше нравится, – заснял монету с обеих сторон, затем выдвинул из фотика антенну и нажал одну из кнопок на корпусе – замигал светодиод.
– «Лотос», кидаю снимок монеты.
«Оригинально. Мыльница с функцией MMS. Может, по ней еще и звонить можно?»
– Да, извините, забыл представиться. Расков Евгений Афанасьевич, старший лейтенант госбезопасности СССР. У вас есть какие-то вопросы, жалобы, просьбы?
– Два вопроса.
– Пожалуйста.
– Первый – что с товарищем, который закрыл меня от пули?
– Жив, он в жилете был. Но в больнице полежать придется.
– Не знаю, как сказать даже… Передайте от меня самую огромную признательность… и, как только появится возможность, навещу.
– Хорошо. А второй?
– Где можно будет плащ почистить?
Его спутники непроизвольно расхохотались. Расков первый вернул себе полустрогий вид и спокойно сказал:
– Как приедем, отдадим в чистку. За плащ не волнуйтесь.
Машина тем временем проскочила мост и от Пушки свернула почему-то не влево, а вправо. Встречный ветер швырнул на лобовое стекло горсть дождевых капель; заработали дворники. Сквозь тонированные окна Виктор увидел мелькнувшие двухэтажные купеческие дома, а за ними старые одноэтажные избушки, обшитые досками. Калинина в этой части была узкой и малолюдной, как деревенская улица.
– Не застраивают здесь? – почему-то спросил Виктор.
– Здесь низина, вода, – ответил Расков. – Решают пока, что делать.
Возле одноэтажной коробки продмага машина резко свернула влево и стала карабкаться на крутой подъем все той же Верхней Лубянки, подпрыгивая на размытых дождями выбоинах асфальта, – до этого уголка города модернизация добралась еще не во всей полноте. Дорога шла по краю обрыва, и справа из намокшей, поросшей лесом глубины тянулись стволы берез и сосен; затем, вильнув у верховья, она превратилась в свежеасфальтированный проезд между коттеджами и наконец влилась в улицу Вали Сафроновой. Виктору показалось, что они едут в «Коннект», и вот даже знакомое здание на углу показалось, и огни светофоров на перекрестке, но на Дуки они повернули вправо, и Виктор понял, что его везут в Кремль. В тот, который на Кургане.
Они не тормозили перед воротами – видимо, те открылись по сигналу – и въехали в подземный гараж. Машина проехала еще какое-то расстояние по тоннелю, как по улице, и остановилась перед двойными решетчатыми воротами из толстых стальных труб; рядом в будке виднелись амбразуры, как у дота. К ним никто не выходил и документов не спрашивал – просто ворота открылись и пропустили внутрь. Они проехали медленно еще метров пятьдесят.
– Все. Выходите.
Гараж как гараж, подумал Виктор, светлый и проветриваемый. На тюремные застенки это подземелье мало походило, и даже бензином почти не пахло.
– Прошу вас, правую руку.
С Виктора сняли браслет, и это, видимо, было чем-то положительным. Браслет – скорее всего, радиомаяк.

Виктор вновь почувствовал какую-то раздвоенность. С одной стороны, его спасли и явно намерены обеспечить безопасность. С другой, на него могли запросто повесить мошенничество и использование фальшивых документов, а также связь с иностранной гражданкой; хотя последнее – не статья, но при желании под это можно было накрутить вплоть до особо тяжких. Особенно при обострении международной обстановки и гонке ракетно-космических вооружений. Кроме него в Союзе еще четверть миллиарда людей, безопасность которых надо обеспечить, и четверть миллиарда минус один – это в пределах неизбежных потерь.
Самое главное, сказал он себе, понять, что это все просто машина, и по отношению к нему она безразлична, а лишь действует как заведена, и по умолчанию в любой, даже самой демократичной стране подобные машины заведены искать виновных – для того их и создавали волею народов. Поэтому в любом случае нельзя допускать в себе чувства вины – это может привести если не к прямому самооговору, то к показаниям против себя.
Впрочем, наша обычная жизнь в нашей реальности в этом плане мало чем отличается. От всех нас, получавших паспорт с гербом СССР, постоянно требуют чувства вины. Нам доказывают, что наш труд в советское время был ненужным и бессмысленным, наше общество – преступным, наша страна – обреченной. Не поддавайтесь этому. Идите в Большую Несознанку. Вы ни в чем не виновны, вы не обижали ни один народ в мире, ваш труд был трудом для народа, а не какого-то там «режима», вы прожили жизнь не святым, но порядочным человеком, и то, что вы сделали в этой жизни, было очень нужно другим людям. Не признавайте того, что «весь цивилизованный мир» обязательно использует против вас, ваших близких и друзей, против людей разных национальностей, которых за рубежом зовут одним словом – русские. Если даже на изломе эпох доводилось соглашаться с обвинениями в «проклятом прошлом» – не подписывайтесь под этим, угораздило подписаться – откажитесь.
– Пройдите.
Их было двое – один шел сбоку, другой позади. Однако Виктора так и не обыскивали; из этого можно было предположить, что человек с паспортом РФ к опасным преступникам сам по себе не относится. Остается выяснить, почему они ищут человека с телефоном стандарта GSM, и это скоро станет ясным. И тогда, в сквере, они ловили человека с телефоном стандарта GSM, человека странного вида и, как сказал мужик из автобуса, – со странными способностями. И сиреневая девушка оказалась ложной целью. Кого же они тут ловят и за что?
– Мы у кабинета. Хорошо, – это в гарнитуру рации. Хендз-фри.
– Заходите, пожалуйста, – раздался из-за двери женский голос.
Виктор переступил порог. Из-за стола приподнялась женщина: это была Светлана Викторовна, та самая, которая заходила к нему в кооператив осваивать методы бизнес-анализа.
«Так вот отчего Иван на бумажке писал! Он знал!»
– Здравствуйте, – сказала она. – Вы просили почистить плащ: оставьте его на вешалке, к утру его вам принесут.
– Здравствуйте… простите…
– Семиверстова – это моя настоящая фамилия. Звание – майор, если интересует. Присаживайтесь.
Виктор повесил плащ и сел на стул. Встретить женщину, тем более уже знакомую до этого, он никак не ожидал. «Видимо, на неожиданность и рассчитано. И на психологию».
– Чтобы не томить вас неизвестностью, – продолжала майор Семиверстова, – вы участник ПЗС, программы защиты свидетелей покушения на жизнь нескольких человек. Пока – свидетелей. Скажу сразу: предлагать вам сделку – мы вам закроем глаза на два паспорта, вы нам расскажете то-то и то-то – я не собираюсь. Дешевый прием, да и вы на это не пойдете. Тем более что у вас есть смягчающие обстоятельства – безвыходность положения, отсутствие документов и средств к существованию, сложность объяснения того, откуда и как здесь очутились. Вас не удивляет, что я вам это подсказываю?
– Нет.
– Зачем вы включили мобильный телефон?
– Подать сигнал.
– Кому?
– Вам.
– Вы хотели, чтобы вас задержали?
– Да. По той же причине предъявил российский паспорт. Прошу занести это в протокол допроса.
– А почему не обратились в пункт реабилитации? Вы не могли не слышать.
– Слушайте, – возразил Виктор, – я здесь человек новый. Откуда я знаю, может, в этих пунктах бомжей на донорские органы разбирают.
– Минуточку, – сказала Светлана Викторовна и нажала кнопку селектора. – Паша! Составь записку на Боротаева – создать хорошее впечатление о пунктах реабилитации. Пусть писатели подключатся, киношники и прочее. Чей вопрос? А совесть гражданина у тебя чей вопрос? Другое дело… Ну вот, – продолжила она после некоторой паузы, – это действительно наша недоработка, спасибо, что помогли обратить на это внимание. Вы просили занести в протокол, что подали сигнал мобильным телефоном?
– Да.
– Это зафиксируют, но у нас пока не допрос. Сейчас поздно, как свидетеля вас допросят завтра, если в этом будет необходимость. Тем более что как свидетель покушения вы мало что сможете рассказать. Сейчас важно обеспечить вашу безопасность. Инга Лацман призналась, что выполняла задание ЦРУ – склонить вас к выезду из СССР или организовать ваше похищение. Вы знали об этом?
– Нет. А после того, как Мозинцев на своей квартире стал угрожать мне оружием, я стал искать способ связи с вами и придумал историю с миной.
«Вообще интересно, – отметил Виктор про себя, – значит, по покушению я свидетель, а как же шпионаж, незаконное хранение огнестрела, мошенничество? Я что, по этим преступлениям не свидетель? А, черт! Да все очень просто – Инга с перепугу согласилась сотрудничать. Вот что значит «пока свидетель покушения». А дальше? В чем моя роль в этой игре и как надолго?»
– Ну что ж, поговорить об этом у нас еще возможность будет, а пока вас отведут в убежище. Это номер в ведомственной гостинице на территории комплекса. С вами будут наши сотрудники, для безопасности. Ужин занесут в номер. На вашу работу уже сообщили, что вы подпадаете под ПЗС, так что неприятностей не будет. Еще одно: силой в убежище никто не держит, но… Рассчитываю, что жить вы еще хотите.
– Намек понял.
– Вот и отлично.
Она что-то набрала на клаве, и тут же в комнату вошли двое – со стороны можно было подумать, что Светлана управляла им по сети. Качками они отнюдь не выглядели. Худощавые, даже чуть ниже среднего роста, жилистые. Встретишь таких на улице и внимания не обратишь.
– Анатолий Петрович и Семен Игнатьевич вас проводят.
…Номер в гостинице был одноместной девятиметровкой с небольшой застекленной лоджией. Сама гостиница располагалась не в корпусе силовых ведомств, что косой трапецией приютился возле самого верховья Судка, возвышаясь над дачными участками желтой глухой стеной, а посреди внутреннего сквера, выходя окнами в сторону подсвеченного квадратными прожекторами облисполкомовского крыла, которое днем населяли работники плана и финансов.
В номере стоял полумрак: люстра с подкрученным тиристорным регулятором на выключателе озаряла светом угасающего солнца уютный, хоть и строгий интерьер. Вместо кровати в номере стоял желто-коричневый диван, и кроме него, для сидения по ковровому покрытию разбрелись три полумягких кресла той же расцветки. Непременные атрибуты гостиничного сервиса – гардероб, книжная полка, письменный стол с настольной лампой – у Виктора интереса не вызвали, он лишь отметил, что на столе есть телефон; зато бросились в глаза небольшой холодильник-бар и угловая тумба для желтой видеодвойки с четырнадцатидюймовым экраном. Не люкс, конечно, но и не для рядовых. Книги на полке были рассчитаны на гостей города – то есть альбом с видами города, издания по истории, путеводители и справочники, а также набор детективчиков почитать от нечего делать, в основном зарубежных типа Чейза. Издания, которое сейчас больше всего интересовало Виктора, то есть уголовно-процессуального кодекса с комментариями, в наличии, увы, не оказалось. Тумба под двойкой оказалась забита видеокассетами: к удивлению Виктора, это был набор, который сейчас обычно просят записать на ноут в дорогу и который состоял из любимых советских комедий с шестидесятых по семидесятые и сериалов про «наших – там», начиная от «Вызываем огонь на себя» и кончая снятым в этой реальности «Латиноамериканским вариантом». В холодильнике оказались пакеты с фруктовыми соками, шоколадные и творожные батончики, в общем, то, чем можно было перекусить. Радиочасы наигрывали антоновскую «От печали до радости».
«Похоже, что вначале хотят предложить пряник, – решил Виктор, – а там посмотрим».
Минусом оказалось то, что охранники Виктора, хотя и были вежливы, уклонялись от любых разговоров и отказались разделить с Виктором ужин, который к их приходу уже занесли в номер. «Одно из двух, – подумал он, – либо это инструкция, чтобы не отвлекались – и это естественно и разумно, – либо они не должны вступать со мной в контакт, и это не совсем понятно. Это как раз я по идее должен сейчас не наболтать лишнего».
Расположились охранники в двух креслах – одно возле двери в лоджию, другое напротив, со стороны двери в коридор, меж собой не разговаривали, газет и книг не читали.
– Анатолий Петрович, вы не подскажете, можно ли как-то привезти из общежития бритвенный прибор, чтобы утром побриться?
Анатолий Петрович молча встал, выдвинул верхний ящик тумбочки возле дивана и достал оттуда бритву «Харьков» и упаковку ножей к ней в пакете, на котором белела наклейка с красными буквами «Стерилизовано». Выглядел он при этом очень дружелюбно – примерно как Крокодил из старой комедии «Блондинка за углом». «Он такой добрый, он за меня убьет», – вспомнил Виктор фразу из той же комедии.

Сумерки за окном давно сгустились, и над мансардной крышей исполкома виднелось зарево от уличных огней микрорайона Старый Аэропорт. Виктору очень хотелось посмотреть, как тут сняли продолжение про Штирлица, но, удержавшись от соблазна, он включил ТВ и, перебирая кнопки на пульте, нашел брянский канал.
– Как уже сообщалось, – приятным голосом произнесла молоденькая ведущая, – сегодня вечером на вокзале Брянск-один произошло покушение на гражданку Германии Ингу Лацман, сотрудницу торгового представительства. Неизвестный произвел несколько выстрелов, в результате которых гражданка Лацман получила ранение и сейчас помещена в больницу. В настоящее время жизнь ее находится вне опасности. Благодаря умелым действиям сотрудников правоохранительных органов удалось избежать больших жертв. По горячим следам ведется расследование, о ходе которого мы будем сообщать вам в следующих выпусках…
Оба охранника не проявили никаких эмоций. На экране появился какой-то хозяйственник и начал рассказывать о росте добычи циркониевых руд на Унеча-Крапивенском месторождении. Для интереса Виктор подошел к телефону – это был белый, блестящий пузатый аппарат с большими кнопками – и поднял трубку. Телефон оказался отключен.
– Не работает, – сказал Виктор, обратившись к Семену Игнатьевичу. Тот молча пожал плечами и больше никаких действий не предпринял. Видимо, так полагалось.
«Интересно, имею ли я право на звонок?» – подумал Виктор. И вообще все произошедшее начинало казаться ему все более странным. Если, конечно, считать обычным делом то, что было до выстрелов.
Модернизация – она, конечно, модернизацией, но вряд ли их процессуальный кодекс так уж сильно отличается от нашего, рассуждал Виктор, а если так, то непонятно, как все вот это в него вписывается, как-то поперек идет всех представлений о том, что должны с ним делать. И это первое.
Второе еще занятнее: выходит, ЦРУ вполне верит в попаданцев из будущего. Стало быть, и КГБ верит, и этим объясняется шмон мобил, розыски людей с необычными способностями и, наконец, визит в кооператив товарища Семиверстовой, то есть проверяли мигрантов. Попаданцы здесь штатная ситуация, и они объявлены в розыск. Но тогда непонятно отсутствие действий, тем более что улики налицо. Непонятно, почему его никто никуда не тащит, не расспрашивает, не пытается в той или иной форме получить информацию о будущем, а скорее наоборот.
«Может, наших тут целая группа? Интересно, а что в соседних номерах? Может, и там тоже? Нет, вряд ли. Тогда нет смысла сажать столько охраны в каждый номер».
На экран вернулась дикторша и начала рассказывать о жизни троллейбусов. «Пятерку» продлили до Автозаводца, на Новостройке построили теплый остановочный павильон, а на Ново-Советской оборудовали навес у Интерната. Простые провинциальные новости, подумал Виктор. Людям за пределами столицы малоинтересно, что делают звезды в постели или за что сняли министра. Им интересно, куда что провели или где что заасфальтировали. Им это ближе. И уж конечно им абсолютно до фонаря, когда в Москве исчезнут пробки, если они не собираются туда съездить на пару дней. Кстати, а как же они исчезнут, если здесь их просто нет?
Виктор вырубил зомбоящик и стал стелить на диване.
«Надо отдохнуть. Может, тут среди ночи на допрос вызовут».
И еще он подумал о том, что в его жизни вновь наступила перезагрузка, и надо заново привыкать ко всему, что с ним теперь будет происходить.

Глава 4
Атака хронов

Утро настало обычное. В креслах сидели уже другие охранники. Из окна, из-за тюлевой занавески было видно, как на фоне чистейшего голубого неба золотится воздушная филигрань вершины старой березы, заботливо сохраненной здесь строителями. Ветви, словно пряди женских волос, покачивались на ветру, и с них срывались и, кружась, опускались в глубину двора светящиеся под солнцем листья.
«Какая прелесть! – подумал Виктор. – Сколько раз видел подобную вещь, но только сейчас понял, что за сказочная красота бывает рядом с человеком».
После завтрака его вновь проводили в кабинет к Семиверстовой. Он сразу узнал свой плащ на вешалке возле двери.
– Уже почистили? – спросил он, пытаясь найти хотя бы намек на грязь.
– Все в порядке?
– Это потрясающе, он прямо как новый. Как в рекламном ролике…
– Он и есть новый. Это новозыбковский.
– Они уже такие делают?
– Теперь будут делать. Думаю, мы опередим итальянцев по фасону. Носите на здоровье.
– Спасибо…
– Вам спасибо. Присаживайтесь. То, что у нас будет сейчас, называется собеседование. Это значит, что вы не обязаны отвечать на вопросы, и то, что вы станете говорить, не будет использовано ни против вас, ни в вашу пользу. Почему так – это вы сейчас тоже узнаете. Возражений нет?
«А смысл возражений? – подумал он. – Если бы знать, что тут задумано… А узнать не у кого…»
– Пока нет, – ответил он осторожно.
– Я так и думала. Знаете, во время проверки в кооперативе – вы уж извините за этот маленький розыгрыш – вы произвели очень хорошее впечатление.
– Спасибо. Вы тоже.
– Ой ли? Ну что же, приступим. Скажите, Виктор Сергеевич, это не первое ваше перемещение во времени?
– Простите, не понял, – ответил Виктор после некоторой паузы.
– Нет, это не провокационный вопрос с целью направить вас в психушку, как вы только что подумали. Можете отвечать правду и не думать, поверю я или нет.
– Н-ну… Если я скажу, что это уже третий случай, я сильно сойду за сумасшедшего?
– Для нас – не сойдете… Скажите, а вот вы не замечали, предыдущие путешествия протекали совершенно по-разному, или что-то повторялось?
Виктор задумался.
– Если честно – сюжет примерно один и тот же. И здесь вначале похоже.
– Вы уверены? Виктор Сергеевич, постарайтесь спокойно выслушать то, что я вам сейчас сообщу. Вас, скорее всего, используют в качестве хроноагента.
«Мать твою за ногу! – молнией сверкнуло в голове. – Да это же что? Шпионаж, измена, и вплоть до высшей?! Хотя… Используют – это вроде как отсутствие умысла и помимо воли… может, даже и жертва! Да… а и вообще – что такое хроноагент? Может, это у них просто термин такой – хроноагент… вон у нас агентов влияния сколько, и никого не посадили… но здесь-то бы их точно… а может, просто этим словом пугают? Психологическое давление? А чего хотят? Спокойно, спокойно…»
– Кто использует? – спросил Виктор, ибо лучшего ничего в голову не приходило.
– Ну, если бы мы знали… Но я бы удивилась, если бы об этом знали вы. Судя по всему, вы хроноагент четвертого рода.
– В смысле?
– Есть четыре рода хроноагентов. Хроноагент первого рода – это тот, кто, действуя конспиративно, выходит на лиц, от которых зависит ход истории, и пытается на них влиять. Но это хорошо для фантастов. Открывать ногой кабинет первого лица хотят слишком многие. Включая разных проходимцев и агентов иностранных держав. Поэтому власть либо создает механизмы защиты от таких личностей, либо превращается в марионеточный режим, а у марионеток есть свои хозяева, которые тоже не допустят, чтобы их куклами играл кто-то другой. Короче, там, где мир поделен на хозяев и марионеточные режимы, хроноагентам первого рода делать нечего. Даже сверхспособности не помогут. Помните Распутина?
– Он что, этот, хроно… агент?
– Не суть важно. Экстрасенс с сильным влиянием на царскую семью. И что? Его просто ликвидировали.
В терминале на столе Светланы что-то пиликнуло, и она быстрым движением пальцев отбила на клаве ответ.
– Хроноагент второго рода, – продолжала она, – это человек из будущего, которого сильные мира сего сами приближают к себе за знания о будущем и который сознательно направляет их действия в нужное ему русло. Вроде Василия Блаженного или кого-то из экстрасенсов. Тоже любимая тема фантастов. Попадешь в прошлое, тут тебя к царскому столу, гуся жареного пододвинут, кубок нальют, – а расскажи-ка, как наше государство обустроить, Константинополь прибрать, и вообще так, чтобы были у нас полная демократия и права человека при крепостном праве. Как вы понимаете, по умолчанию царь не глуп, а если нет, то и не он решает. Если царь кого-то использует, как информатора, он знает искажения в канале связи. Почему юродивых звали? Потому что юродивый – дурак, он никакими интересами при дворе не связан, терять ему нечего, кроме своих вериг, речи не контролирует, несет все, что слышал, как автоответчик, да его еще вином напоят, чтобы разболтался. И вообще царю выгодно этого дурака провидцем выставить, для психологического давления на свиту – дескать, вот вы тут у меня все под колпаком. А хроноагент – как его проверишь? На дыбу его, болезного, и дознавать, кем подослан. Короче, все это сработает лишь в том случае, когда в государстве власть подорвана и местная знать готова стать марионеточной. Дескать, ах-ах, какие у вас стеклянные бусы, какие вы все передовые, мы тоже хотим в ваш образ жизни. Помните, как у вас там Горбачев на мобильник от «Нокии» пялился?
– Вы знаете про нашу реальность?
– Как видите. Поэтому вы можете иметь свой взгляд на нее, но намеренно искажать не советую. Теперь хроноагент третьего рода. Человек с закладкой в мозгах. Сам по себе простой, в политике неискушенный, манипулировать чужим мнением не способен, так что допросы, психологическое давление, даже пытки – это бесполезно, из сознания у него ничего не выкачать. Но он зомбирован, психологически обработан перед переходом, и, обретя доверие, он незаметно начинает подбрасывать информацию, заложенную в подсознание. Знаете, у Стругацких был такой роман – «Жук в муравейнике»? Там немножко другое, но принцип тот же – в нужный момент работает программа. Если с агентом третьего рода работают просто ученые, обществоведы, в общем, интеллектуалы, которые в вопросах дезинформации несведущи, диверсия будет успешной. Если работают профессионалы или политики значительной величины, знающие толк в интригах, такого агента, скорее всего, вычислят. Вы понимаете, о чем идет речь.
– Ну да. А что, этих хроноагентов в самом деле так много, что… Хотя, извините, это, наверное, тайна.
– У нас просто хорошие аналитики. Теперь, собственно, ваш случай. Агент четвертого рода предназначен для обществ, где уже есть средства массовой информации и хотя бы примитивные понятия об информационной войне. Он не зомбирован, действует согласно своему разумению, обычно просто стремится выжить в новых для него условиях. Как непрофессионал без подготовки, быстро попадает в поле зрения органов госбезопасности. Обычно у него при себе минимум предметов первой необходимости, указывающих на принадлежность к другому времени. Собственно, то же, что и у вас. Согласны?
– В чем?
– В том, что у вас минимум предметов.
– Были еще пакеты. С продуктами.
– Это тоже минимум. И вот как только установлено, что это случайный человек, ни в каких местных делах не заинтересован, но имеет массу информации о будущем, у лиц, принимающих решения на уровне страны, возникает большой соблазн это уникальное явление использовать в своих целях. То есть то, что с вами в других временах происходило примерно то же самое, – это не случайность. Это ваше задание. В деталях может быть отличие, но в целом – типовое задание. Оно определено вашим характером, вашими знаниями и так далее. Поскольку вы не меняетесь, вас используют для одних и тех же заданий. Понятно?
– Не совсем.
– Ну, представьте себе, что детям дали куклу… – она посмотрела на Виктора и на мгновение задумалась, – ну, положим, не куклу, а игрушечный пистолет. Они будут играть в войну: пыщь-пыщь, пиу-пиу. Дадут другим детям – они тоже будут играть в войну, и так далее. А когда есть несколько игроков, каждый из которых хочет изменить свой статус игрушечным пистолетом, – это уже не жук в муравейнике. Это слон в муравейнике. Если манипуляция не обнаружена, то последствия могут быть глобальными. Это понятно?
«К чему она клонит? Если человеком начнут играть, то кто виноват – тот, кто играет, или тот, кем? Виноват, что он плохая игрушка? Хотя тот, кто играет, себя винить не будет».
– Как-то, знаете, не верится, что эта игрушка заставит правителей действовать против их интересов.
– Ну, это просто. Из теории нейронных структур следует, что принципиально новая информация приводит к рождению новых или гибели имеющихся у системы элементов. Информационные процессы могут приводить к разрушению окружающего материального мира, а раз процесс обучения неизбежен, то неизбежна гибель элементов, а, значит, обеднение схемы… чувствую, это до вас опять не доходит.
– Ну почему же не доходит? – возмутился Виктор, которому, честно говоря, надоело просто выслушивать проявления Высшего Разума. – Короче, любую систему можно обучить так, что она развалится.
– Вы интуитивно уловили суть теории? – удивилась Светлана.
– А почему нет?
– Ну что ж, пойдем дальше. Каждая человеческая цивилизация – а их на Земле несколько сотен – это своего рода сеть, в которой постоянно рождаются и умирают знания и информационные связи. Каждая цивилизация устанавливает для себя порядок, при котором она будет устойчива: принципы отношений между людьми, мораль, законы, деловые принципы, порядок воспитания детей. Каждая цивилизация защищает этот порядок, запрещая определенные вопросы или определенную информацию, которая для этого порядка опасна. Необязательно за высказывания будут отрубать голову или сажать – можно скомпрометировать говорящего, забить информационным шумом, но так или иначе опасную информацию изолируют. Кстати, в так называемом свободном мире в тюрьму посадить тоже могут: например, отрицание холокоста – это информация, которая разрушает Израиль и систему сионистских организаций.
– Но геноцид-то был, – дипломатично возразил Виктор.
– Конечно был, и против евреев с цыганами, и против славян, так что неонацистов мы тоже не оправдываем, их работы подрывают и СССР. В общем, информационное оружие – это способы пробить барьер, закинуть смысловой вирус, или, как у нас называют, деструктивную информацию. Такую, что заставит общество, институты власти воевать против самих себя, когда страну сама же власть и разрушает. В общем, если заметите, что власть ведет страну к гибели, прежде чем с этой властью бороться, сперва поищите, не стоит ли за этим кто-нибудь извне.
– Будем искать, – машинально ответил Виктор.
– С вами все в порядке? Может, позвать психолога?
– Нет-нет, это я так, задумался, – поскорее ответил он, а про себя добавил «Черт его знает, какой тут у них психолог».
– Знаете, люди могут испытывать эмоциональный шок, узнав о том, что они хроноагенты. Поэтому для реабилитации инструкция предусматривает помощь психолога.
«Люди… они… множественное число… Может, здесь просто такой способ убирать инакомыслящих? Ну да, угроза хроноагентов, а под это дело можно и любого, кто ничего не совершал, важно ведь не совершать, а быть собой… А что они со мной так возятся? Нужен живой хроноагент, чтобы оправдать репрессии? Кстати, это же и признательных показаний не нужно».
– Если вы уже привыкли к ситуации, – продолжала Светлана Викторовна, – то сейчас подойдут специалисты, и вы им все расскажете.
«Все – что? Им нужны против кого-то показания? В кооперативе?»
– Привыкаю, – ответил Виктор, стараясь сохранять вид наивного человека. – А рассказать о чем? О будущем?
– О прошлом. О ваших визитах туда. Как попали, при каких обстоятельствах, чего от вас требовали представители власти, как вы выполняли их требования, что им сообщали, на что это должно влиять. Детектор лжи пока применять не будем, пока все на доверии, только видео– и аудиозапись. В ваших интересах – чтобы мы получили сейчас чистую картину. Что-то поменять, приукрасить – этим вы никому лучше не сделаете. Обеденный перерыв, с полпервого до полвторого, можно будет погулять во внутреннем садике.
– Прогулки уже разрешены.
– Практически. Дело в том… – Она замялась, встала со стула, зачем-то взяла еженедельник, но, не став листать, просто поставила на стол вертикально, слегка опершись руками, – дело в том, что стрелявший в вас бесследно исчез.

Глава 5
Трудно быть багом

К вечеру после ужина – на этот раз в столовой, по талонам бесплатного питания для командировочных – его вновь проводили в «убежище». Число охранников оптимизировали до одного. Почему – Виктор так и не понял, как и того, что значит «бесследно исчез».
Было ясно одно – надо поддерживать физическую и моральную форму. Он опять побрился – мысль о возможном ночном вызове не оставляла его, и он хотел встретить этот момент приведенным в порядок, – принял душ и нашел среди кассет в тумбочке «Путь в «Сатурн». «Это должно придавать силы», – сказал он себе.
«Итак, меня пока изучают, – рассуждал он, глядя на экран. – И правильно делают. Чем больше изучат, тем меньше причин видеть во мне угрозу. Слон в муравейнике… Угораздило сразу налететь на этих журналистов. Хотя, конечно, если о моем появлении знают на Западе, то это уже гарантия, что… Да нет никакой гарантии. Если что – просто как жертва этой самой перестрелки на вокзале, и все. На Запад только лохи надеются».
Самое паршивое в том, что эта роковая брюнетка отчасти права, подумал Виктор. В информационном обществе обычный человек, просто будучи самостоятельной личностью, может стать разрушителем общественных устоев. И дело даже не в том, что до него домогается государство, чтобы сотворить произвол, как об этом пишут всякие диссиденты, даже не в том, чтобы над ним хотел сотворить произвол кто-то облеченный властью, нет! Все это случаи известны и понятны, и человек, даже при полной невозможности противостоять произволу, все-таки чувствует, что на его стороне правда. Страшно было то, что он действительно может представлять собой опасность, и в этом случае сама совесть будет требовать ограждения его от общества только за то, что он существует, какой есть, каким его сформировала вся предыдущая жизнь, система и то же общество.
Этот печальный факт камня на камне не оставлял от тех надежд, которыми было пронизано светлое, солнечное утро российского интернета в том самом девяносто восьмом нашей реальности. В ту пору собравшиеся в сети интеллектуалы, знавшие английский со словарем, слова из трех букв URL, FTP и WWW, а также где в настройках Нетскейпа менять шрифты на кодировку KOI-8, честно надеялись, что новая технология вернет наше общество от демократии представительной, потонувшей в партийных интригах и сливах копромата, к прямой интернет-демократии, простой и незамутненной, как античный форум. Они мечтали о мире, где каждая кухарка сможет управлять государством через электронные собрания граждан и общаться с руководителями всех уровней через чаты и рассылки. Они мечтали о слиянии миллионов людей в коллективный разум, который из разных точек России и мира напишет Великую Энциклопедическую Книгу, где будет собрана вся мудрость о ходе реформ, борьбе с кризисом, коррупцией и миграцией, и, конечно, о защите прав человека и окружающей среды.
Все эти мечты о галактической интернет-демократии уперлись в человека, точнее – в его личность. Пока в Рунете сидел советский человек, точнее, квалифицированная и морально устойчивая часть ИТР, дорвавшаяся до модема 14400 бод и мечтавшая о 56К, как о манне небесной, с ее уровнем образования, моральным кодексом и привычкой, как в песне, раньше думать о Родине, а потом о себе, интернет-демократия казалась такой же близкой, как мировая революция в 1918 году. Но стоило только в мировой паутине оказаться детям той самой демократии, ради которой все и затевалось, то есть тем, кто гребет под себя и кому без разницы, каких размеров его отечество, стало очевидным, что либо демократия, как государственный строй, этих своих детей сожрет, либо они ее, но кто-то кого-то должен. Коллективный разум превращался в коллективный троллинг, электронные собрания – в организацию взаимных плевков в острой или хронической форме, а сами сервисы общения последовательно заплывали спамом.
Интернет уперся в собственное противоречие, с коим и был рожден. С одной стороны, все понимают, что если троллей и прочую шушеру не гнобить самым тоталитарным образом, то они заполонят все пространство, с другой стороны, если гнобить троллей, они создадут свои форумы, где троллями уже будут считаться нормальные люди. Интернет по своей технической природе демократичен, как публичный сортир, где каждый может нацарапать на стенке любое мнение по любому вопросу. Однако любое мнение ценно лишь в той степени, в какой отражает наличие знаний и мозгов у того, кто его высказал. И если в равной степени давать говорить каждому и считать одинаково ценным мнение этого каждого, то мы довольно быстро упремся в то, что пространство окажется забито множеством мало– или вовсе даже неквалифицированных мнений. При этом нормальные люди, увидев это, просто не будут там писать и даже читать это не будут. То есть интернет в его нынешнем виде дал право человеку свободно думать и говорить, но лишил его смысла делать и то и другое.
Более того, стремление каждого к личному самоутверждению, ставшее основной моралью нынешнего общества, ведет к тому, что любая борьба мнений в интернете из поиска истины превращается в борьбу личностей или групп за место в информационном пространстве. Чем дальше идет спор, тем менее важно, зачем он был начат, тем важнее своим постингом стать на голову противника; и так до тех пор, пока демократический обмен мнениями окончательно не превращается в излияние дерьма.
В довершение всего годы свободного виртуального общения сограждан привели к привычке отрывать свое «Я» физическое от «Я» сетевого. Юзер почувствовал себя Фантомасом, который может в любой момент натянуть на себя любое «Я», что угодно с ним сделать и заменить другим, а если надо – наплодить сразу целый десяток. Возможность изгаляться над собственным сетевым «Я» приучила относиться с пренебрежением и к сетевому «Я» окружающих, и эта привычка к безответственности будет подсознательно переноситься на любые инструменты виртуального общения, даже если там не будет анонимности.
И если мы, находясь в здравом уме и твердой памяти, хотим сделать из этой виртуальной помойки инструмент общественного самоуправления, то у нас только два варианта. Либо придется вновь привести всех пользователей и-димокраси к стандарту добропорядочного советского человека, либо надо плюнуть на принципы и пользоваться этой непосредственной интернет-демократией как красивым прикрытием волюнтаризма, что тоже есть выход.
Внезапно ожил телефон. Резкая электронная трель оборвала речь немецкого офицера из разведшколы: Виктор надавил на паузу на телевизорном пульте. Хорошо останавливать немцев пультом, усмехнулся он про себя. Охранник снял трубку и спустя секунду протянул ее Виктору:
– Вас.
В трубке послышался голос Светланы:
– Виктор Сергеевич, вы еще не ложитесь спать?
– Нет. Смотрю кино.
– Вы не возражаете, если я к вам зайду уточнить кое-какие детали? А то гонять вас туда-сюда уже поздно.
«А инструкция это позволяет?» – подумал Виктор, но неожиданно для себя спросил:
– А вы еще работаете?
– Да… Надеюсь, что дома ругать не будут.
– Ну подходите, может, побыстрее разберемся.
Она появилась из-за застекленной двери прихожей, внеся с собой какую-то вечернюю свежесть и все тот же преследующий повсюду запах дымка от сжигаемых листьев. В овраге дачи, и за запретами трудно проследить, подумал Виктор.
– Ну, как вы устроились?
– Великолепно.
– Хорошо, что не теряете чувство юмора.
– Абсолютно серьезно. По сравнению с положением секс-рабынь из бывшего Союза в Лондоне из нашей реальности мое положение можно считать королевским.
– Вы имеете в виду женщин – асоциальных элементов, выехавших за рубеж?
– Я имею в виду женщин, вывезенных обманом или насильно и которых избивают и заставляют отдаваться клиентам до тридцати раз в день. Таких данных о нашей реальности в досье нет?
– Вы хотите меня шокировать?
– Нет. Просто хочу объяснить, почему я не принял от Запада миллион, если такое поведение выглядит странным.
– У нас оно не выглядит странным. Чего бы вы здесь больше всего хотели?
– Работать. Самое время работать. Понимаете, для нас на заводе в перестройку не колбаса была главное. Мы не колбасы требовали, черт с ней, яйца можно есть, кур, нашли бы что, все бы это наладилось. Нам, выученным работать, исследовать, приученным мечтать о завтрашнем дне, надо было самореализоваться. Внедрить изобретения, рацухи, создать, черт возьми, то, что лучше JVC, «шарпа» или «соньки». Надоело быть вторыми и третьими, хотелось быть первыми, как Королев, Курчатов, Попов, те, про кого писали книги, снимали кино, чьи портреты вешали в аудиториях института. Это была великая мечта инженера. Большинство в этом не признавалось, нескромно вроде, но в подсознании у всех это было – чтобы государство смогло взять от нас все, на что мы способны, для чего учились.
– Ну а как же очереди, все эти бытовые неудобства, дефицит…
– Светлана Викторовна, я вам вот что скажу. В конце перестройки приезжал к нам в Брянск один демократ… как же его звали-то… а, вспомнил: Артем Тарасов. Первый легальный миллионер. Он куда-то там выдвигался. Ну так вот, он ведь не колбасу нам обещал! И даже не черную икру всем! Он обещал такой строй, где в человеке ценят новатора. О швейной машине нам рассказывал, которая шьет взад, вперед, вбок, чуть ли не фанеру, еще про что-то, сейчас уже не помню… Народ чуть не на руках его носил.
– А потом?
– А после реформы о нем не слышно стало, не знаю уже. Но вот что главное: вот здесь, у вас, я увидел то, что он нам тогда обещал, такой строй, общество свободного труда. Он обещал, а вы это здесь сделали. Вот теперь, при такой жизни, только работать. Машины создавать, дороги высокоскоростные строить на триста, на пятьсот километров в час.
– А дороги-то зачем? – удивилась Светлана и, по-видимому, искренне.
– Ну как же?.. Ну, вот что с Китаем сейчас подписывают, и вообще… Мобильность-то населения повышается.
– А, это… Но это в основном технология на экспорт, у нас ее развивать не будут. Нерационально.
– В смысле дорого?
– Не дорого, а нерационально. Помните, в шестидесятых сверхзвуковые пассажирские самолеты делали? Ту-144, «Конкорд»… Они не прижились. Нерационально.
– Постойте, но как же Франция, Германия, Япония, тот же Китай…
– Но это когда начиналось-то? Альтернативы физической мобильности в то время просто не было. Поэтому за рубежом создали из этой мобильности культ, ввели ее в экономическую теорию, чтобы оправдать развитие огромной технической структуры скоростных железных дорог, которая сама себя лоббирует. А теперь посмотрите на Россию. У нас огромные пространства, и людей на них мало. Вы представляете, сколько надо строить дорог и с какой скоростью ездить, чтобы человек смог наши необъятные пространства охватить? Здесь нужна иная технология, когда человек в долю секунды перемещается в любое место Союза.
– И вы ее нашли? – ахнул Виктор.
«Так, может… так, может, и по времени они перемещают?!»
Светлана улыбнулась:
– Конечно, нашли. Компьютерные сети. Основной транспорт будущего. Человек, не выходя из дома, не выезжая за город, может в любой момент перелететь и в Магадан, и в Ригу, и в Ташкент. Он может так ездить в командировки, посещать строительные объекты – а уже есть такая технология телекамер через сети, – может присутствовать на совещаниях, делать чертежи машин в десятках организаций, разбросанных по стране, управлять огромными фирмами и даже ставить опыты – ведь основную часть информации ученым теперь дают не личные наблюдения, а сигналы приборов. А сигналы можно передать по сети куда угодно и обрабатывать где угодно.
– Но ведь не все же так можно решить. Например, вживую съездить к родственникам, да и на юг… На море не будешь просто смотреть.
– Если надо срочно к родственникам, у нас удешевляют авиаперевозки. Первые пассажирские машины у нас строили на основе бомбардировщиков и военно-транспортных самолетов, а сейчас основное – это экономичность. А на юг главное – правильно организовать сервис. Раньше человек мучился несколько суток в вагоне, теперь, войдя в поезд, он начинает отдыхать. Ездят же люди в круизы на теплоходах по Волге или Днепру, там вообще медленно, но они отдыхают, я сама так с детьми ездила. Купались на каждой стоянке, сколько городов новых повидали…
– Мне тоже доводилось. Красивые места в России…
– Вот как только человек садится в поезд – это для него железнодорожный круиз в двухэтажных вагонах. Даже питание каждому по диете определяют, как в ведомственной поликлинике врачи указали. Компьютерные сети в умелых руках – это все. Только важно четко разделить, где вопрос решает переброска информации, а где человек должен остаться человеком, живым, чувствующим, а не уходить в почтовые романы. Культура здесь еще не сказала своего последнего слова.
– М-да. Скажите честно, зачем вам при всем при этом неандерталец из капиталистического прошлого? Кроме научного интереса и проверочных мероприятий, каких вшей он с собой завез?
– Вот вы как… А я только что хотела вас спросить, как вы смотрите на перспективы демократизации СССР. Без развала страны, конечно.
«Провокационный вопрос? Или… А что меня провоцировать? Я вообще-то тут из демократической страны, значит, как честный гражданин, в демократию просто не могу не верить».
– А что, знаете, у вас получится. Вы только, пожалуйста, как японцы говорят, лица своего не теряйте. Демократия – это не право личности, это право личностей уживаться вместе, рассудить по справедливости… Это, это… как вам сказать, это диктатура закона, ума и совести; этими тремя вещами невозможно злоупотребить.
– Я смотрю, вы взволнованы.
– Так. Наболело. Понимаете, ходишь тут у вас и завидуешь – почему мы не смогли так же?
– У вас еще все в будущем. Вот вас изучим, посмотрим, какие в вашем мире, как говорят на Западе, баги. Может, и найдем что посоветовать.
– Хочется верить.
«Баги, значит, будут по мне изучать… Ладно, не бери в голову, по ком им еще их изучать-то?»
– А пока вот это вам оставлю… – И она положила на стол ярко-зеленый пластмассовый футляр размером примерно с органайзер, напоминавший то, что Виктор заметил у подростков возле подъезда Мозинцева в первый раз; за коробкой появились адаптер питания и шнур. – Всего доброго, а то в семье заждались.
– Вам тоже всего доброго. До завтра!
Ее силуэт в элегантном красном пальто растаял в ярких лучах люминесцентных ламп гостиничного коридора; вместе с лучами в номер залетело свистящее эхо от пылесоса горничной, убирающей ковер, распалось, растеклось по обоям и потолку – и замерло, отсеченное закрывшейся дверью. Виктор раскрыл футляр: внутри обнаружилась клавиатура немного побольше, чем у недавно вышедших из моды в нашей реальности китайских записных книжек, и жидкокристаллический экран с почтовую открытку, по виду черно-белый. Он передвинул рычажок «Вкл.»: на экране, одна сменяя другую, появились надписи:
«Компулятор КМТ407П идет загрузка…»
«Обнаружен канал открытой радиосети. Войти под именем Сварог14 Д/Н?»
Виктор нажал «Д», на что девайс ответил «Вход в сеть с правами 1 уровня»: здесь это соответствовало тому, что у нас обычно называют «guest». Впрочем, здесь guest’а, как такового, не существовало из-за отсутствия анонимности.
На экране высветилось что-то вроде интерфейса браузера Lynx под терминал VT100 и восьмидесятисимвольный дисплей; тут Виктору стало понятно, что качественная каталогизация в здешнем вебе – это жестокая необходимость.
«А сервак небось распознает клиент и сразу выдает под него страничку, – попутно заметил он. – Стало быть, компулятор – это нетбук, только менее продвинутый. Интересно, зачем мне его дали? Прорыв информационной блокады? Или смотрят, не попытаюсь ли с кем-то связаться, дать сигнал? Ладно, глянем теперь Уголовный кодекс».
…Отдельной статьи за хроноагентство Виктор не нашел, и это его немного обнадежило. Правда, это значило лишь то, что сведения о попаданцах будут держать в секрете, да и припаять шпионаж по формальным признакам при желании всегда можно, даже если ни одно государство мира не признает его, Виктора, своим агентом или хотя бы гражданином (а кто в таких случаях признает?). В разделе «Преступления в сфере информации» были вполне предсказуемые статьи за несанкционированный доступ, создание вредоносных программ, а также нарушение деятельности государственных компьютерных систем путем физического воздействия на аппаратуру, носители информации и средства передачи данных. Зато среди госпреступлений, в числе прочего, обнаружилось разъяснение, что к антисоветской агитации и пропаганде, в частности, относится публичное отрицание справедливого характера Великой Отечественной со стороны СССР, решающей роли последнего в разгроме фашизма, освободительной роли РККА, а также многонациональности характера фашистского геноцида. Виктор хихикнул: последним сразу долбанули и по нацистам и по сионистам. Кстати, отрицать или умалять роль партии в победе советского народа над фашизмом как раз не запрещалось: то ли партноменклатуре показали место, чтобы не выпендривалась (и опять интересно, кто именно? не сама же?), то ли, наоборот, эта роль казалась здесь очевидной.
«Партократию, как класс, здесь сдерживают информационным оружием! – вдруг пронеслось у него в мыслях. – Ну да – прямой пиар ограничивают, критику хоть через заднее крыльцо, но пропускают, и, видно, полного идеологического контроля не дают, да еще эта фраза про демократизацию, если это не провокация, конечно… А как же она, эта партократия, не взяла реванша, что ее держит?»
«Кстати, сегодня уже неделя, как я здесь, – подумал он спустя минуту, – всего неделя, а почему-то такое чувство, что в этой реальности и родился. Может, это действительно так? СССР – наша историческая родина, и мы оказались из нее изгнаны, разделены, рассеяны по лицу земли? А может, не только СССР? Где наша земля обетованная – на Красной площади в Москве, на Владимирской горке в Киеве? А может, на Косовом поле?»
– Простите, занавеску можно открыть? – спросил он охранника; тот кивнул. Виктор погасил свет и раздвинул шторы. Над подсвеченным прожекторами фасадом планового корпуса сияло чистое ночное небо, и самой яркой и крупной звездой, пересекая черноту, плыла БКС, поднебесный авианосец этой новой и не во всем еще понятной, но уже ставшей такой близкой ему России.

Глава 6
Регрессор

После ясной ночи утро выдалось туманным. Светлана Викторовна закрыла форточку, чтобы сырость не заползала в кабинет.
– Как освоились с техникой?
– Все гениальное просто, – ответил Виктор, – странно только, что у нас не стали развивать это направление. Знаете, тут у меня за ночь кое-какие соображения возникли, вы не возражаете, если я ими поделюсь?
– Конечно. Я слушаю.
– Вы вчера сказали, что стрелявший исчез бесследно. В каком смысле бесследно? Просто опытен и не оставил следов?
– Это соображения или вопрос?
– Это вопрос, на котором строятся соображения.
– Хорошо. Он исчез бесследно в прямом смысле. Когда поднимался на чердак, видеонаблюдением зафиксировано, куда делся – ни в одной записи нет. На крышу не вылезал, внутри не спрятался, никаких ходов нет. Исчез. Постойте… Вы думаете, что…
– Я думаю, что он открыл огонь и ушел через точку перехода.
– Оружие и боеприпасы были брошены метрах в двадцати от огневой позиции. Кстати, все из нашей реальности. Получается, с оружием перейти нельзя? Тогда все понятно.
– Оно разбирается в оружии? «В Зону нельзя ходить с оружием…» Или он думал, что нельзя…
– Интересная версия, Виктор Сергеевич. Хроноагент – наемный убийца… Мы ее еще не отрабатывали. Но пока в ее пользу только нелогичность фактов. И еще вопрос – кто и зачем?
– А если тот же, кто и посылал?
– А зачем?
– Вы не рассматриваете варианта, что я могу быть только прикрытием для основного хроноагента? Меня перебрасывают к вам, я тут же оставляю кучу следов, ЦРУ высылает своих людей, вы по их следу выходите на меня, все силы задействованы, а в решающий момент – бац! – ни хроноагента, ни киллера, ничего. А настоящий агент спокойно действует.
– Какие у вас основания так считать?
– Слишком много улик. Зачем, например, мне подбрасывают монету? Хотят показать, что мне жандармерия прислала черную метку? А вызов по телефону на Володарку? Если бы я повелся, это бы выглядело так, как будто я имел с кем-то разговор в лесу на выезде.
– Занятно, хотя пока и бездоказательно…
– Да, как и предположения насчет того, что должен скорректировать хроноагент.
– Что за предположения?
– Исправить последствия действий первого хроноагента.
– Вы считаете, что был первый?
– Я не помню случаев в истории, чтобы ваше ведомство бросало столько сил на никем не доказанные гипотезы и разрабатывало целые теории. Либо был хроноагент, либо была достоверная информация о нем.
Светлана молчала примерно с минуту; вообще Виктор заметил, что на размышления при сложном вопросе у нее обычно выходило не больше минуты.
– Ну что же, – наконец ответила она, – хроноагент был, один, давно, двадцать лет назад. С тех пор ждем других.
– И он изменил историю.
– Как видите.
– Это был хроноагент четвертого рода?
– Четвертого, Виктор Сергеевич. Только теорию мы тогда быстро выработали. Привлекли фантастов якобы писать фантастический детектив, популяризующий четкую работу наших спецслужб с людьми из другого времени. Они нам идей и накидали. И еще, самое главное – хроноагент своей миссии не выполнил. Мы отреагировали совсем по-другому. Его рассказ о будущем должен был навести на мысль, что перестройку и реформы надо начать раньше, тогда неизбежный распад Союза принесет меньше жертв. А мы начали совсем другое. То, что сохранит нашу страну… точнее, уже сохранило. Значит, вы считаете, что второй хроноагент должен исправить положение?
– Именно так! С какой стати уже третий раз у меня происходит одно и то же? Залетаю в прошлое, здрасьте-здрасьте, а тут уже до меня кто-то произвел МНВ – минимально необходимое воздействие, – и мир идет уже в другую сторону. Причем, заметьте, я появляюсь в нем не в момент изменений, а тогда, когда он сложился, когда первый попаданец уже давно ни на что не влияет, а все идет своим естественным путем. И появляюсь именно накануне кризиса. Это совпадение или это задача?
– А вы, как я понимаю, исправлять это прошлое как раз не хотите? И потому вас закинули, чтобы подставить нам?
– Причем сразу. Вы должны были взять меня еще у Самолета, но ваши сотрудники взяли ложный след.
– И ваш отъезд с Ингой был бы выходом из игры здесь? Живой вы начали действовать не так, как ложная цель, и тогда они  решили подбросить труп с монетой?
– А киллер с понтом ушел в другое время и обрубил концы.
– Тогда получается, что они  должны знать методы нашей работы или догадываться. Мы ориентировали население, чтобы обращали внимание на людей с необычными способностями, а они , наоборот, могут прислать того, кто не умеет делать что-то известное современному человеку. Кстати, не забывайте, пожалуйста, что они  – это пока только предположение.
– Ну, спецслужбы второй реальности пользовались точками перехода для поворота истории. Это факт.
– Но не факт, что они стоят за всеми случаями. Наоборот, кто-то мог использовать их самих. Хотя опять-таки что-то определенно утверждать мы сможем только в том случае, если обнаружим этого вашего второго. Кстати, он должен вас знать очень хорошо, и не только по фотографии.
Виктор задумался. Светлана тоже молчала, видимо, ожидая реакции. В комнате стало тихо, необычно тихо – по крайней мере, Виктору эта тишина показалась странной.
«Почему меня так удивляет эта тишина? – подумал он. – Такое впечатление, что не хватает чего-то привычного. Шума улицы? Нет. Динамик на стенке молчит? Нет, нет, в этом ничего нового… А, вот оно. Нет шума кулеров. Монитор на столе стоит, а шума системника нет. Для терминальной станции достаточно маломощного процессора, и кулеры не нужны».
Он решился первый нарушить молчание.
– Светлана Викторовна, – начал он, – я понимаю, что перед пришельцем нельзя из осторожности раскрывать все карты, но мне кажется, что если вы расскажете о первом контактере, то мы с вами сможем лучше нащупать истину. В конце концов, если бы моей задачей было вытянуть именно эту информацию, то ни я, ни те, кто гипотетически мог меня сюда закинуть, не стали бы действовать таким глупейшим способом. Наверное, на это необходима санкция вашего руководства…
– За мои полномочия не волнуйтесь, – улыбнулась она. – Хотите кофе? Нас тут недавно оснастили автокофеварками «Экспресс-миньон».
– И кофе «Нескафе»?
– Вы уже у нас были? Двадцать лет назад такой дефицит! В Москву ездили, в очередях стояли за этой коричневой баночкой…
«Это просто какой-то День сурка…»
– …А вообще хотя сейчас это время и критикуют за мелкобуржуазность, но ведь мы с вами жили тогда не только джинсами, дисками и погоней за дефицитом. Были и тогда мечты, в стройотряд ездили на Атоммаш, жили в вагончиках… Даже вот колхоз – иногда жалко, что теперь его отменили, что-то в нем было для студентов. Я, например, там со своим будущим мужем познакомилась.
Кофеварка фыркнула и наполнила две чашки.
– Ну вот, теперь проще слушать будет. Значит, первый хроноагент был выявлен в семьдесят восьмом году.
Светлана дала короткую очередь по клавишам и повернула экран к Виктору. Он ожидал увидеть портрет попаданца, но вместо этого медиапроигрыватель крутил кинохронику предолимпийских времен.
«Проверяет? Следит за реакцией? Знакомо или нет?»
– В руководстве страны к этому времени уже назрел кризис, – продолжала она. – Трижды Герой Советского Союза Леонид Ильич Брежнев начал физически дряхлеть и терять контроль над ситуацией в верхушке. Новое поколение партийной элиты, которое не участвовало в войне и привыкло жить приобретательством и покупкой зарубежного дефицита, все меньше было заинтересовано повышением уровня отечественных потребительских товаров. У этого поколения, которое сейчас условно называют «подлесок», сформировался двойной комплекс неполноценности. Во-первых, это чувство ущербности всего советского по отношению к зарубежному, доходившее до культа импортного барахла, а во-вторых – чувство невостребованности из-за того, что кресла освобождались только для захоронения у Кремлевской стены. Система была слишком стабильной. Плюс к тому руководители республиканских ЦК чувствовали себя ущемленными, потому что на роль генсека не пустят человека из нацменьшинств, и исподволь подходили к мысли отделиться и быть полновластными царьками. Обществоведы не только не смогли дать «подлескам» какую-то цель, кроме дележа кресел, погони за льготами и зарубежными шмотками: хоть и было среди них много людей умных и талантливых, но вместе, как система, они превратились в церковь, в организацию, которая отстаивает догмы. Даже не из страха, а потому что в этой части науки были такие правила продвижения. Вы наверняка сами это помните.
– Да. Поэтому я в гуманитарии и не пошел, хотя говорили, что есть способности.
– Короче, хроноагент был спичкой, поднесенной к соломе.
– И почему не загорелось?
– Не учли психологии русских. Они думали, что Андропов будет действовать как разумный номенклатурщик, то есть побежит за орденом. Его же на этот пост поставили именно потому, что он не станет использовать КГБ, чтобы взять власть. А он поступил как службист. Он решил, что терять нечего, и долг присяге требует от него брать власть в стране профессионально, то есть действуя в рамках закона.
– Законный переворот?
– А чего стоят спецслужбы, если они где-то не смогут в интересах своей страны сделать переворота? Прежде всего Юрий Владимирович представил результаты Брежневу. И подал информацию так, что тот был вне себя. Человек понял, что ему осталось жить три года и не нужны ему ни ордена, ни коллекция автомобилей, ни все эти хвалы в его адрес, а надо бессмертие души. А чтобы обрести это бессмертие, политику надо войти в историю как спасителю Отечества, а еще лучше – мира. Как кофе?
– Вскрытие покажет.
Она хихикнула так, что дрогнула рука; коричневые волны в чашке вышли из берегов.
– Слушайте, ну предупреждайте, я хоть сначала на стол поставлю…
Света вытащила бумажные салфетки и промокнула капли на матовом пластике цвета ореха.
– В результате Андропов получил санкцию генсека на операцию «Ответ», – продолжала она. – Это от «Наш ответ Чемберлену». Создавать теорию нового общества привлекли тех, у кого голова свежая, – технарей, того же Альтшуллера с его прикладной диалектикой, марксистский андеграунд вроде Кагарлицкого, он как раз самиздатом начал баловаться. Из зарубежных даже Гэлбрейта и Окито подключили, правда, они не знали, что работают на КГБ. И представьте себе, вскоре чисто на уровне здравого смысла получили программу перезагрузки советского общества. Вам в институте рассказывали, что уровню производительных сил должен соответствовать уровень производственных отношений?
– Ну да. В теории. Когда до феодализма и капитализма доходили, еще понятно, а как они дальше связываются…
– И неудивительно! После Ленина у нас этими производительными силами философы не занимались! Считали, не их графское дело железки изучать. Так вот, вышло, что после крупного машинного производства – ту, того, что у Маркса, – у нас еще два уровня развития производительных сил получилось. Значит, первая промышленная революция – это вы знаете, это Маркс описал, это механизация. Паровая машина стоит, трансмиссия по зданию, механизмы, станки крутит, объем производства этой машиной ограничен. Отсюда буржуазия, то бишь прямые хозяева этих заводиков, которые еще в состоянии охватить то, чем она руководит, ну и пролетариат – неквалифицированная рабсила, неграмотная, работает за копейки. Сейчас такое производство либо вынесено в страны третьего мира, например, полукустарная продукция из Китая, либо для него на Западе нанимают мигрантов, часто нелегалов, создают подпольные цеха – и там эти мигранты пашут, как рабы, как Марксовы пролетарии. Понятно?
– Угу. То есть пролетариат теперь – это Равшан и Джамшуд.
– Не знаю, кто это, но чувствую, что вы поняли. Вторая революция – это электрификация. Электропривод, конвейер, релейная автоматика. И вот этот массовый поточный выпуск требует других отношений. Во-первых, значительная часть рабочих должна быть грамотной и образованной. Читать чертежи и техпроцессы, знать, что такое электричество, законы физики, подчас иметь руки ювелира и сообразительность шахматиста. Такая рабочая сила не может быть дешевой, ей нужны школы, детсады, больницы, дома отдыха, потому что человек с улицы по невежеству наделает убытков в сто раз больше, чем ему заплатили. Во-вторых, производство стало сложным, и частный предприниматель не может сам разобраться в сложной организации большого завода. Поэтому предприниматель уже не хозяин. Хозяин – аппарат, инженеры, технологи, управленцы. А он – финансист, для него экономические понятия сворачиваются в узкую сферу операции с деньгами. Вот на этом этапе экономические науки не только у нас, но и во всем мире вырождаются, превращаются в узкие ремесленнические дисциплины для бухгалтеров, банкиров и составителей госбюджета. В-третьих, для фордовского производства уже нужна не столько максимальная сиюминутная прибыль, сколько стабильность. Конвейеры легко запустить, но трудно перестраивать. Отсюда необходимость как в общем планировании экономики, так и в определенной унификации человека, подгонки его личных интересов под общественные. И частный предприниматель в этой системе уже получается фигурой лишней, ненужной. Вот Сталин методом проб и ошибок и создал общественный строй под конвейерные производительные силы. Поэтому страна быстро развивалась.
– Это я помню. Но потом-то она все равно затормозилась.
– Сталин умер, началась новая промышленная революция – кибернетизация. Электронная автоматика позволила сделать гибкое автоматизированное производство, которое можно быстро перестроить: вот сейчас нужен самокат – делают самокат, нужен самосвал – делают самосвал. А система-то советская у нас старая осталась, под конвейерную систему, с отраслевыми министерствами, с прямым планированием. И вот эта команда, о которой я вам рассказывала, выработала новую советскую систему, где производственные отношения уже сконструированы под новый уровень производительных сил. Сталин брал за основу американский опыт, теперь взяли японский. Ну, вы из нее кое-что уже видели, так?
– Кое-что. Правда, чисто хозяйственное, до устройства государства не дошел.
– Будет время – ознакомимся. Правда, нового классика марксизма у нас не появилось, гениальных открытий в теории – тоже. Но зато удалось наконец-то понять и использовать то, о чем эти классики писали. Команда выработала не декларацию, не пустой манифест с кучей правильных слов, которые так любит рождать определенная часть нашей интеллигенции, возомнившая себя духовными господами. Команда написала техпроцесс изменения общества – точно так же, как в свое время физики создавали атомную бомбу и космические ракеты, а не просто познавали истины. При Сталине физика и математика стали производительной силой, теперь на производство стали работать философия и политэкономия. Оставался вопрос внедрения. То есть технология легальной смены власти и элиты.
– И тогда использовали то, что удалось выкачать у попаданца? Перестройку, гласность, прочее? Только в другую сторону?
– Ну почему выкачать-то? – удивилась Светлана. – Хотя я понимаю, вы десятилетия жили под давлением мифов о «кровавой гэбне». Хроноагент очень охотно все выложил, правда, первое время пытался выдавать себя за сталиниста, пострадавшего от либерастов. Очень уж себя запугал. Но его легко поймали на противоречиях в показаниях, да и Тофик Гасанович помог, он весьма плодотворно с нами работал. Помните, о нем еще «Техника – молодежи» писала?
– О ком это? А-а, вспомнил! Дадашев, мысли читал в начале семидесятых.
– Тут, Виктор Сергеевич, даже читать не пришлось. Хроноагент Дадашева узнал! Он же журналистом был и в конце восьмидесятых репортаж про него делал. Тут же раскололся, все выложил, что антикоммунист, что Союз ненавидит, что колбасы ему недодали…
– Колбаса – это для них святое.
– Мы поняли. Так вот, для операции нужна была ударная фраза. Как в рекламных роликах, чтобы не разъяснять народу мудреные слова и парализовать волю к сопротивлению номенклатурной верхушки. Надеюсь, я уже подвела вас к выводу?
– Конечно. Вы пуганули их тем, чего они больше всего боялись. Сталиным. А у народа Сталин ассоциировался с политической волей.
– Которая противопоставлена пассивной, апатичной, разленившейся номенклатурной верхушке. Конечно, это не способ для постоянного обновления элиты, но иного выхода не было. Либо мы – их, либо они – Союз. А дальше вы уже примерно должны представлять. Брежнева сменяет Андропов, операция пошла. Андропов же у вас что писал? Что надо разобраться, кто мы и где находимся. А у нас все было известно, оставалось действовать. И пока не опомнились, началось. Вброс компромата, война с троцкизмом, оправдание Сталина и Берии… Народ был просто в восторге: наконец-то наверху глаза открыли! Горбачев тогда сам отказался в генсеки идти, осторожничал. А потом уже Романов в начале восемьдесят четвертого пришел, как либерал, как компромисс, вокруг которого прижатая элита сплотилась, ища новой стабильности. Ну как вам наш вариант?
– Интересно. А сажали много?
– Тех, кто заслужил. Взятки брал, махинаторствовал. Репрессий не было, да и не нужны были. Больше пришлось думать, как бы одной тенью репрессий до смерти не перепугать. Но это не главное. Главное, Виктор Сергеевич, что покушение на вас было инсценировано.
– Как инсценировано? Кем?
– Одна пуля аккуратно в плечо фрау Лацман, легкое и кость не задеты, две пули в бронежилет нашего сотрудника, в наиболее защищенные зоны. Кто-то этот спектакль разыграл.

Глава 7
Найти кошку в стоге сена

– Вы считаете, что своей версией ввожу вас в заблуждение? – спросил Виктор.
– Я считаю, что кто-то всех нас пытается водить за нос. Вас же необязательно убивать физически. Следствие поручат опытным сотрудникам, они быстро придут к выводу об инсценировке, и получаемые от вас правдивые и искренние сведения будут рассматриваться нами как дезинформация. Вас планировали убить информационно. Понимаете?
– То есть вы бы капитулировали?
– Те, кто устроил ваше попадание, точно выбрали время. Во-первых, в СССР грядет смена власти, а вы – тот фактор, который может спровоцировать групповщину и драчки между лидерами. Во-вторых, внешний кризис и формально угроза термоядерной войны – хотя с американцами уже идут переговоры создать общие глобальные силы безопасности. Ядерные технологии расползаются, и не только они. В руках террористов или авантюрных политиков в будущем может оказаться оружие не менее опасное, чем ядерное, но более компактное и дешевое.
– Что за оружие?
– Эту информацию мы вам предоставить не можем. Если у вас его еще не создали и не применили, то лучше, если утечки не будет. На чем мы остановились… В-третьих: скоро понадобится новая перезагрузка системы. Информатизация и наноинженерия создадут новый уровень производительных сил, и ему понадобится новый уровень производственных отношений. Исследования уже идут, и вы – информационный фактор, который может существенно повлиять на выводы.
– Значит, в меня стреляли, чтобы вы решили, что я дезинформатор. Теперь, чтобы ввести противника в заблуждение, вы сделаете вид, что поверили мне, и будете держать у себя по программе защиты свидетелей. Я правильно понял?
– Нет. Где-то завтра-послезавтра вы вернетесь на работу.
– Я, кажется, догадался, почему КГБ направило работать со мной именно вас, – после некоторого раздумья произнес Виктор. – Точнее, почему направило именно женщину. Женщины руководствуются нечеткой, вероятностной логикой, если женщина говорит «да», то с вероятностью пятьдесят процентов это значит, что она говорит «нет».
– Ну, это естественно. У женщин в хромосомном наборе ядра клетки две X-хромосомы. Поэтому женщина, рассуждая, быстро прокручивает цепочку вариантов и выдает ответ, который внешне мало связан с исходной посылкой. Короче, если бы агент-два хотел вас убить, он давно бы это сделал. Штыру же он не колеблясь ликвидировал. Что-то узнал у него и ликвидировал, как свидетеля. А вам подкидывает монету, куда-то зовет… Похоже, он ищет контакта с вами, но почему такими странными способами – непонятно.
– Хотите, как на живца?
– Виктор Сергеевич, вы же знаете, во что превратили вашу страну. И здесь может произойти то же самое, даже еще хуже. Вы же видите, для второго хроноагента человека убить – раз плюнуть. Вы думаете, его к нам – с добрыми намерениями? Посланец высшего разума?
– Не совсем пойму, чем он вам так опасен. У вас тут целая теория, как фильтровать базар прогрессоров, мощный аппарат, поддержка населения…
– Во-первых, не надо исключать у агента возможных сверхспособностей. Во-вторых, обстановка. Мировая постиндустриальная система находится в состоянии глубокого системного кризиса, который после первого обострения стал постоянным, глубинным, и выхода из него не видно. У вас, кстати, наверняка то же самое начнется лет через десять – пятнадцать: распад СССР и эксплуатация ваших природных ресурсов его отсрочит, но не отменит. Сейчас «свободный мир» теряет все то, чего он достиг в семидесятые – восьмидесятые. Вводится шестидесятичасовая рабочая неделя, повышается срок выхода на пенсию, потому что нет средств на ее выплату, снижаются бюджетные расходы, выбрасываются на улицу полицейские, «белые воротнички» – служащие госучреждений, учителя – под предлогом рационализации расходов и так далее. Урезано исследование космоса, остались только расходы на звездные войны, и развиваются частные и частногосударственные прибыльные проекты. И на этом фоне наш Союз как заноза торчит. У нас рабочая неделя в полтора раза короче, возможность духовно развиваться, восстанавливать силы, и при этом у нас рост производства, всеобщая и полная компьютеризация и ударные космические силы… Виктор Сергеевич, они сейчас смотрят на нас так, как брежневский мещанин смотрел на житье в ФРГ, они там слюнки пускают: «Ах, вот они умеют, а мы нет, зачем нам эти демократические и либеральные ценности, дайте нам работу». Естественный выход для США и стран НАТО – это война. Они уже сделали теорию, что у СССР нет права иметь столько природных ресурсов, когда их гнилая система катится в пропасть, что у них есть право эти ресурсы силой отобрать. И они уже вбивают это в мозги своему обывателю. Скажите, долго Гитлеру требовалось убеждать немцев, что они имеют право силой забрать земли на востоке? Сегодня они планируют захватить Югославию, завтра нападут на СССР. Что вы так смотрите? У нас есть агентурные данные о готовящемся нападении США на СССР.
– У них что, башни свинтило? Это же ядерная война.
– Войну предполагается вести в три этапа. На первом этапе применение ядерного оружия предполагается локализовать в космосе, а война ведется против космической гражданской инфраструктуры – систем связи, глобального позиционирования, метеосистем и так далее. Космическая война должна сплотить развитые страны вокруг США и истощить Союз экономически и морально. Как только Союз ослабнет, планируется начать второй этап – активизацию на территории СССР террористических, национал-сепаратистских, религиозно-экстремистских организаций, чтобы заставить нашу страну воевать с собой же, втягивая в эту войну одну часть народа против другой. Это деморализует армию, позволит инфицировать ее мнениями, что основной враг общества – это бездарное и авантюристичное правительство. И на заключительном этапе, когда изнутри удается парализовать действия РВСН, США допускают локальное применение ядерного оружия для более быстрой ликвидации военно-экономического потенциала СССР. Или вы надеетесь лично смыться отсюда, а что здесь будет с вами же, с вашими родителями, с той, которую вы любили, с вашими детьми, другими, но по сути вашими, – на это все вам наплевать?
«Похоже, у них была еще одна причина: с женщиной спорить невозможно…»
– Что я должен делать?
– Знаете, как ловить черную кошку в стоге сена?
– Никогда не пробовал.
– Она сядет возле норы караулить мышь. Короче, есть стереотипы действий. Поэтому мы будем повторять то, что с вами делали во время предыдущих миссий. Хотя бы наиболее типичные моменты. Это сделает действия второго хроноагента более предсказуемыми. Ну и если вдруг к вам кто-то явится эвакуировать вас обратно в ваше прошлое… простите, будущее, – попробуйте довести до их сведения, что мы хотим вступить с ними в контакт и гарантируем полную неприкосновенность в случае согласия.
– Если они захотят слушать.
– У вас есть другие варианты, как говорят в вашей Эр-Эф, разрулить ситуацию? Капитуляцию не предлагать.
– Я бы сам себя удавил, если бы вздумал ее предлагать.
Светлана встала из-за стола и подошла к окну: с обратной стороны стекла, там, где к раме был на липучках приделан термометр, застрял неведомо как залетевший сюда кленовый листок. Был он желтым, как весенний цветок мать-и-мачехи, и как живой трепыхался от гулявшего по нагорью ветра.
– А у нас просто нет другого выхода, – медленно произнесла она, наблюдая за листком. – Знаете, у меня сын грезит о космических войсках. Пробовала говорить с ним – отвечает: «Мама, ты же знаешь, какое там настоящее товарищество, и в каждом личность видят». Как будто на гражданке ее не видят. «Мама, ну кто же вас с Алиной еще будет защищать, и бабушку…» Нет, я, конечно, понимаю, что правильно, только… Ладно, вернемся к делу. Нам надо еще многое обсудить.
– Да, тем более что я пока не представляю многих деталей, – задумчиво сказал Виктор. – Не понимаю, как будет распутываться эта история с дамочкой из ЦРУ и паспортом, какие должны быть варианты моих действий при контакте с хроноагентом… Наконец, непонятно, почему хроноагент выбирает какие-то сложные и непонятные пути встречи со мной. Вам не кажется, что он меня боится?
– Не будем гадать. Значит, прежде всего вы подписываете прошение о предоставлении вам убежища в СССР, как жертве преследований экстремистских организаций, затем прошение о предоставлении советского гражданства. Эмигрантскую легенду вам якобы сочинила Лацман для вашей легализации в СССР, используя инцидент с нападением неизвестного, и эта легенда якобы объясняет советским властям ваш нелегальный въезд. Получаете гражданство, получаете на этом основании паспорт, подписываете обязательства о неразглашении – вы у нас достаточно много услышали, – ну и приступаете к работе. Мозинцев признает попытку спекуляции валютой – это по нашей части – и выводится из игры. Вы посещаете Лацман в больнице и носите передачи, но отношения между вами якобы охладевают из-за того, что она обманывала вас, выдавая себя за латышку, скрывала наличие ревнивого поклонника… ну, этого достаточно. Хозяева Лацман получают от нее разъяснение, что это необходимо для того, чтобы ослабить внимание КГБ к вам и заодно прояснить обстановку со вмешательством третьей силы. Диски якобы погибли при перестрелке на вокзале – кто-то наступил ботинком на пакет, а от сломанных вы избавились, чтобы не вызывать подозрений. С убежища вас снимают, поскольку «маньяка» спугнули, он скрылся или залег на дно, то есть напрямую не угрожает. Однако в отношении вас, как иммигранта-беженца, проводятся проверочные мероприятия, и ЦРУ вынуждено организовать информацию, подтверждающую эту легенду беженца, чтобы мы вас не раскрыли как хроноагента. В итоге организация вашего выезда откладывается, и за это время на вас может попытаться выйти второй хроноагент. Мы, со своей стороны, обещаем сделать все, чтобы обеспечить вашу безопасность…
– Спасибо, – ответил Виктор. – Я не ребенок, не надо успокаивать. Просто за время до… до контакта со вторым хотелось бы успеть сделать как можно больше полезного. Используя то, что я знаю о будущем, – хоть и не знаю, что из этого для вас пойдет. Хочу чувствовать, что не зря жил, что что-то и здесь после себя оставил. И учтите, что это тоже повторяющийся элемент сценария, или как его там.
– Знаете, вы вот произнесли это, и у меня закралось сомнение, действительно ли вы из Эр-Эф. Или же Эр-Эф не совсем такая, как мы представляем ее по первому агенту.
– Я и сам бы хотел разобраться, какая она. И вообще это для меня не Эр-Эф, а Россия.
– Извините. Наверное, мы тоже многого не знаем о России, хотя и живем в ней, дышим ее воздухом, любим, делаем богатой… Для вас что-нибудь придумаем.
Белое одеяло тумана медленно текло по оврагу в сторону Десны, и от проснувшегося солнца порозовели верхушки высоток на Советской. Светлана медленно подошла к окну и, приоткрыв фрамугу, впустила в кабинет легкое дыхание брянской осени.

Глава 8
«Здравствуйте, я ваша гида»

– Это все имущество?
Пожилая худощавая комендантша соцдома «Парус» переводила взгляд с ордера на Виктора и обратно.
– Пока да.
– Повезло вам. В общежитии неделю не пожили – сразу социалку. Хотя по стажу, наверное, уже полагается?
– Да. Но мне не по стажу, мне с учетом условий работы и приоритетной отрасли. Ну и, честно говоря, пришлось похлопотать.
– Все равно повезло… Вот ключи. Четыреста двадцать шестая, запомните. У нас нумеруют по этажам, как в учреждениях. Квартера меблирована, свое что покупать хотите – сдадите, чтоб на вас не висело.
– Это хорошо. На Западе тоже меблированные комнаты сдают.
– Я знаю. У них там вода дорого. И электричество. Идемте туда, там лифт.
– А мебель по-крупному я пока брать не буду. Сначала квартиру – кооператив или кредит, а потом уже мебель.
– Если хотите свою квартеру, сперва женитесь.
– Холостым нельзя, что ли?
– Вот непонятливый-то… Дешевле выйдет! То на одного пятнадцать метров полезной берете, а то на двоих двадцать, оно ж на каждого дешевле, и кухня большая. Да и то кухня у нас тоже нормальная. Экспериментальный комплекс.
Дом действительно был не совсем обычный – галерейный, четыре прямых крыла были соединены центральной башней под углом друг к другу в виде буквы «Х». Галереи, по причине неюжного климата, были застеклены длинными лентами окон наподобие веранды, образуя сплошную стеклянную плоскость фасада, размеченную для соблюдения приличия горизонтальными полосами цветного стекла на уровне перил. На полу вдоль этой прозрачной стены стояли натащенные жильцами цветы в горшках и кадках, дабы в галерее можно было гулять, словно в зимнем саду. Двери в квартиры прятались попарно в небольших нишах, а рядом прямо в галерею выходили забранные декоративными решетками окна кухонь, под которыми часто тоже ставили цветочные кадки или горшки, создавая импровизированный палисадник. «Как это у них кухонными запахами по всему дому не несет?» – удивился Виктор.
– Вот с этого места по это – ваш участок, цветы поливайте, у нас соревнуются за красоту этажа. Проходите в квартеру.
Квартира оказалась сквозной планировки. Оказавшись на кухне, Виктор сразу понял, почему нет запахов: над плитой висел большой вытяжной колпак. Жилая комната была метров четырнадцать, и в нее врезалась маленькая застекленная лоджия; благодаря этим лоджиям наружный фасад «Паруса» был расчерчен сверкающими зеркальными полосами, будто колоннадой. Разумеется, присутствовал и совмещенный санузел с душем. В общем, архитектор попытался создать жилье, в котором было бы что-то и от деревенской улицы, где соседи ходят под окном, и от городской многоэтажки. Набор мебели мало отличался от того, что он видел в общежитии и гостинице. Телик с трубкой сантиметров на сорок семь был в углу на тумбе; под ним виднелся дешевый двухголовочный видак, который, по-видимому, здесь вырос из мечты брежневского обывателя в предмет первой необходимости.
Виктор открыл крышку секретера – за ней оказался изящный четырнадцатидюймовый монитор, судя по сухощавому корпусу – монохромный, примерно как те, которые они когда-то использовали для серверных станций, и под ним невысокий системник, размерами примерно с DVD-проигрыватель, только без каких-либо признаков дисководов, от него куда-то в стенку уходила витая пара.
«Что же у них тогда в Доме стахановцев, или как его здесь? Двадцать один дюйм и оптика?»
Покончив с формальностями, Виктор выглянул в лоджию. Внизу протянулась улица Якова Полонского – того самого, что написал «Мой костер в тумане светит». Оказывается, и ему довелось жить в наших краях. Вдоль мокрого асфальта протянулась череда невысоких, только что посаженных кленов.
Однако быстро они аэропорт застроили, подумал Виктор и посмотрел на часы.
«Так, а теперь в четыреста двадцать пятую. Там будет ждать сотрудник КГБ, передаст инструкции и какие-то вещи… сейчас увидим какие».
Звонок залился соловьем. Дверь открылась, и из висящего в прихожей динамика Виктора, словно волной запаха духов «Белая сирень», окатило звуками с детства знакомого лепинского блюза из фильма с Райкиным и Целиковской.
На пороге стояла невысокая женщина лет так тридцати пяти – тридцати семи, темноволосая, спортивного вида, но без худобы, с озорно вздернутым носиком и сияющими румянцем щеками на излучающем свежесть округлом лице.
– Это вас заселили? – улыбнулась она. – Меня Варвара Семеновна зовут, можете просто Варя.
– Виктор Сергеевич. Можно просто Виктор.
– Да вы проходите, знакомиться будем.
– Простите, у вас черного перца не найдется? – выпалил Виктор условную фразу.
– А вам из гастронома или с рынка?
– Есть разница?
– До рынка далеко, а в гастрономе рядом. Да проходите, что вы на пороге-то.
«Все вроде как совпадает».
Квартира внутри оказалась той же казенной меблировки.
– Да я, собственно…
– Капитан Доренцова. Можете не представляться, я знаю. Это я сотрудник, я. Вот удостоверение. Будем вместе работать.
– Очень приятно.
– Должна сразу вас предупредить: развития личных романов между нами не предусмотрено. У нас с вами есть задача, и мы ее выполняем.
– Ну вот и хорошо. Все-таки какое-то разнообразие сюжета.
– А вот разнообразия сюжета как раз не будет, – опять улыбнулась она. – Поскольку, по вашему же собственному отчету, вы легко вступали в связи, то и сейчас, по легенде, мы с вами познакомились, и вы должны на людях фиктивно за мной ухаживать. Ну, в рамках приличий, конечно. Приглашать в кино, в парк, в кафе, еще куда-нибудь. По магазинам вместе пройтись. Согласитесь, если вы все время будете ходить с мужиком, это странно выглядит. Короче, я вас по возможности открыто сопровождаю. Думаю, у вас получится выглядеть естественно – с полдюжиной женщин до этого у вас получилось. Как это у вас называется? Эскорт?
– Ну, эскорт у нас теперь другое называется… Но я совсем не против проводить время в вашем обществе, даже если мы будем просто коллегами.
– В нашем обществе, – поправила она. – То есть будет наружное наблюдение. Раз слово «эскорт» опошлено, постараюсь быть вашим гидом. Хоть «гид» и мужского рода, но… «вашей гидой» звучит ужасно.
Она протянула Виктору путеводитель «Наш Брянск» карманного формата.
– Внутри на схемах показаны улицы, где есть визеры. Старайтесь держаться их.
«Визеры? Это еще куда? Визиры? Визири?»
– Ах да, простите… Визеры – это кавээны… Ну, камеры визуального наблюдения, ближний обзор, – пояснила она, глядя на растерянное лицо Виктора. – Также отмечены секторы камер дальнего обзора.
– Ого! А я думал, они только у заводов торчат.
– Они там открыто торчат. Путеводитель не теряйте, там закрытые сведения.
– А если карманники сопрут?
– Сработает радиомаяк. Но не забывайте, что если второй хроноагент существует, то либо вы его прикрываете, либо…
– Понимаю. У вас пока нет основания доверять мне.
– Виктор Сергеевич… «Верить вам» или «не верить вам» – это не совсем то. Любой человек может ошибаться, им можно манипулировать. Поэтому чему-то мы будем верить, чему-то нет. Полного доверия к вам никогда не будет, но зато и полной утраты доверия тоже… Вот ваш телефон.
Из письменного стола появился черный моноблок ВЭФ – роботоподобного вида, угловатый, словно кирпич, с зеленоватым дисплеем с черными надписями.
– Не забывайте выдвигать антенну, когда делаете звонки, – вы, наверное, от этого уже отвыкли. В скрытном режиме передачи работает со сложенной, время непрерывной передачи – десять часов. Может работать как диктофон. Вот здесь, – и она перевернула мобилу оборотной стороной, – смонтирована фотокамера шестьсот сорок на четыреста восемьдесят элементов разложения. Всего лишь вдвое-втрое меньше, чем у больших электронных камер.
– Ноль три мегапиксела, – машинально перевел Виктор.
– Что?
– Это я так.
– Это спецзаказ, за рубежом никто таких не делает. У нас удивились, когда увидели ваш. Считается, что такое нужно только для оперативной работы.
– То есть…
– То есть если бы в Союзе был не «Волемот», вас бы задержали по подозрению.
– Всегда радовали достижения советской науки.
– Теперь работа… На время операции у вас командировка внутри города в ВТК. Это временный творческий коллектив.
– Я знаю. Руководил таким. Разработка получила медаль ВДНХ.
– Даже? А что же вы не сказали?
– Какая мелочь по сравнению с мировой революцией…
– И как потом?
– Потом была реформа.
– Вы так странно произнесли это! У нас так обычно говорят – «потом была война»… Официально ВТК создан по доработкам «Компаса», поэтому придется посидеть в КПЗ.
– Где?
– Ой, простите. Это у нас комплекс правительственных зданий так в шутку сокращают. До него от «Паруса» прямая дорога под теленаблюдением. В комплексе будете встречаться со специалистами по бытовке. Это воспроизводит вашу работу на Урицкого в третьей реальности.
– А как это объяснить ЦРУ?
– Наша забота. После работы отдыхаете и идем шпацирен.
– Муж ревновать не будет?
– Не будет, это же фиктивно! Тем более что под руку мы ходить не будем. Помешает достать оружие.
– Мы будем с оружием?
– Я буду.
Она сделала легкое движение рукой, словно фокусник, и в ее руке внезапно, словно из воздуха, появился бесшумный угловатый «вул». Еще взмах – и Виктор увидел две пустые ладони.
– Он уже там!
Виктор глянул в указанном направлении и тут же услышал рядом с собой щелчок; в согнутой в локте руке Вари уже красовался дулом вверх увесистый «вектор».
– Ваш трюк с резинкой здесь устарел. Постарайтесь не теряться и не попадать на линию огня.
– Знаете, Варя, мне почему-то кажется, что в следующий раз, если он будет, то до стрельбы не дойдет.
– Какие соображения?
– Что стоит агенту взять в заложники кого-то из моих близких? В моем времени?
Варя вздохнула:
– Риск, конечно, есть. Поэтому вас и выпустили и не приставляют кучу охраны. Пусть считают, что вы для нас ценности не имеете. Так, статист в игре с иностранной разведслужбой.
– Честно признаюсь – никогда о таких играх не мечтал.
– Знаете, а я в школе мечтала стать модельером. И гимнасткой. Они так красиво выступают, и их показывают по телевизору. В общем… Понимаете, кто-то должен все это защищать. Вот вы появились – и уже США, не дождавшись, пока уломает союзников по НАТО, готовятся сами прихлопнуть Югославию до конца года.
– Разве они… разве не в девяносто девятом?
– У них времени мало. Они вас боятся, как информационного повода. Чего там эти миллиарды «Майкрософт» в мировой игре за глобализацию…
– Тогда как они поверят в вашу игру? Что я не представляю для вас ценности? Как хроноагент поверит в это?
– Так они же сами пытаются убедить нас в этом. Что вы всего лишь обычный трудовой мигрант в Союз… Да, слушайте, чаю хотите?
– Нет, спасибо. Я только что попил.
– Обманываете из вежливости? Ладно, как хотите… Судя по лихорадочной подготовке, США нанесут удары по территории Югославии не позднее декабря. Из-за недостатка высокоточного оружия в районе конфликта будут широко использованы ковровые бомбардировки.
– То есть тысячи людей убьют из-за меня?
– Ну, не из-за вас… Но от вас зависит, сколько на этой планете погибнет. От каждого из нас зависит, сколько на этой планете погибнет, просто многие об этом не хотят думать… Короче, сейчас у себя устраиваетесь, идете обедать, и затем вас ждут в комплексе. Да, по работе. Это будет группа по бытовой технике, концептуальные и перспективные образцы.
– Почему по бытовке? Это сейчас ключевая отрасль?
– Так тут рискнуть можно. Фирм бытовки много, они соревнуются. А потом – прорыв на мировой рынок. Для пробы давайте сегодня по фотоаппаратам обмозгуем. Теперь стали делать везде пункты проявки, фотолюбительство в гору пошло. Оно же проще, не надо самому растворы разводить, печатать. Чего до обеда надумаете, можно с терминала сразу же скинуть нам, чтобы до встречи товарищи ознакомились. Будем бить потребительское общество его же оружием. Ну как, играете за нас?
– У нас бы так кто собрал, – грустно улыбнулся Виктор, – а то все импортное. Никак без Запада не выходит.
– Знаете, что я вам скажу? – Серые глаза Вари посмотрели на него в упор. – Смысл двадцатилетней вестернизации бывшего Союза в том, чтобы наверх всплыло как можно больше дерьма. А уж оно, это дерьмо, постарается показать, что Россия без Запада жить не может.

Глава 9
Месть глобальным оккупантам

Последнее время жизнь Виктора напоминала чат.
Как он дошел от «Паруса» до северных проходных КПЗ, в памяти особо не отложилось. Ни один нормальный человек не может жить ожиданием того, что с ним в любую минуту должна случиться какая-то гадость. От этого хочется уйти, занять себя чем-нибудь, взяться за новую работу, которую уже давно замышлял, или, наоборот, подбить хвосты на том, что уже на выходе, выполнить кому-то данное обещание или, наконец, просто погладить выстиранные вещи. Вроде бы был еще один способ – считать, что гадость уже произошла, но Виктор этого не понимал и не умел.
Аллея появилась, верно, лет пять назад на месте куска летного поля; частый ряд свежепосаженных кленов еще не создавал тени, красивые голубые ели (как их только не срубают здесь на Новый год?) выглядели детьми в шубках с капюшонами, стоящими посреди больших палисадников, где ближе к окнам уже приютились привычные кустики сирени и жасмина для деревенского аромата. Ближе к тротуару качались под ветром солнечные россыпи мелких осенних хризантем, а по серо-голубому небу, что разбилось по мелким лужицам у края дороги, пробегали круги от редких капель дождя.

В пестром платке из каштанов и кленов,
В ярких румянах рябины лесной
Осень-цыганка гадает влюбленным,
Что же случится грядущей весной.

Тайная встреча, разлука и ревность
Будут гадалкой обещаны нам,
Листья как карты ложатся на землю –
Мастью червонной по желтым коврам…

Его еще удивляло с непривычки, что по нижним этажам нету знакомого лоскутного одеяла рекламных щитов; в нашей реальности они закрывают окна магазинов и создают внутри искусственный, нездоровый мир подземного бункера, освещенный светом десятков энергосберегалок, торчащих из потолка, – почти натуральным, но безжизненным. Здесь же большинство витринных окон лишь частично были прозрачны, чтобы не отрывать человека внутри от живого мира улицы и показать реальные вещи, если это магазин. Часть же витрины, обычно сверху, была с рифленым стеклом, которое преломляло падающие с полуденного неба живительные лучи солнца и направляло их в самые дальние уголки кабинетов и залов. Культ экологии, добравшийся до его СССР конца восьмидесятых, здесь тихо перетек в повседневную традицию.
Группа должна была собраться на третьем этаже облисполкома, в небольшом конференц-зальчике с бледно-зелеными стенами, где стол в виде подковы окружал десяток легких полукресел. Небольшие мониторы на столе и лазерный проектор, которыми показывали презентации на экране у основания подковы, Виктора уже не удивляли; более странной и чужеродной казалась белая пластиковая офисная доска на одной из стен. Как-то не прижились в России эти офисные доски. Раскидистый хамеропс в кадке на полу у окна, попаданец из пятидесятых, тихо шевелил, словно зелеными веерами, огромными перьями своих то ли ветвей, то ли листьев.
Виктор переступил порог; в комнате еще не было никого. Где-то в отдушине тихо шумел централизованный кондиционер. Возле двери на стене отдыхал плоский динамик – деревянный, в тон мебели. Виктор повернул его ручку и подошел к столу. В программе «Рабочий полдень» звучал по чьей-то просьбе красивый зарубежный вальс, светлый и торжественный, и звуки теноровых тромбонов нежно и завораживающе касались душевных струн.
– Уже здесь? – раздался сзади певучий голос Светланы. – А я думала, буду первой. Еще обед не кончился.
– Просто первый раз, – замялся Виктор, – боялся не рассчитать.
– А вы случайно не трудоголик? Вы попросили максимально использовать ваши возможности… как там у Стругацких это называлось – прогрессора – и не обговорили вознаграждения.
– Оказывается, сталинизм – это американский прагматизм? Или бойтесь данайцев, трояны приносящих?
– Интересны мотивы.
– Назло.
Светлана приподняла брови.
– Кому или чему?
– С начала нового века пошла волна управленцев, которые знают только один способ заинтересовать человека – попытаться психологически сломать, подчинить его своей воле. Так проще, можно меньше платить, особенно если набрать слабых, безвольных. Занимаются не столько организацией, сколько ищут у людей слабые места. То есть как управлять не предприятием, а мозгами, чувствами, чтобы другие думали и действовали за них, как зомби или роботы. Новая система, и она хочет господствовать.
– Но это же оккупанты. Я как-то в свое время изучала партизанское движение, как его организовывать, контрпартизанские тактики… Это методы оккупантов.
– Ну вот и мотив.
– Месть… Да, мотив. Понятный и объяснимый. Только знаете… После войны у нас тоже был энтузиазм из мести. Из мести фашистским оккупантам-разрушителям, их следам, что они оставили, – руинам, пожарищам, из мести Штатам, с их атомной бомбой. Только вот этот энтузиазм из мести наших партийных шишек развратил. Они думали, что на этом всегда играть можно, – и не замечали, что жизнь советского человека надо делать удобной и душевно комфортной вплоть до деталей, до мелочей. Надеялись, что народ им будет всегда подмахивать акт на приемку социализма с недоделками. А вот как у вас… Обычно в таких случаях в ответ коллектив начинает выживать слабых, которых легче нагнуть. И не надо думать, что вот кто-то там тоже человек хороший.
– Предлагаете жить по законам зоны? Вали актив?
– Послушайте, а что, вам дали выбор? Поодиночке вас всех сломают, рабами сделают. А если бесхребетник будет знать, что, прогибаясь, он может очутиться у параши, – он еще трижды подумает. Нашу элиту тоже баловать не надо, да и вам стоит о перспективах подумать.
– Как не очутиться у параши? Об этом всегда надо думать.
Светлана хихикнула:
– Надо подумать… ну, хотя бы не только об однокомнатной в соцдоме, а как у людей. К этому вопросу потом вернемся, а сейчас уже товарищи должны подойти. Да, кстати, они все предупреждены, что вы хроноагент, так что конспирироваться не надо.
– Можно? – В двери показалось лицо улыбающегося человека лет сорока с темной шевелюрой и густыми темными, как у Волонтира, усами.

Группа оказалось человек в семь. Виктор вспомнил, что одно время это число считали оптимальным для «коллективного мозга», но теория теорией, а как пойдет?
Эхом загрузки замигали монохромные офисные мониторы, – для документов самое то, для презентаций мало, но ничего, и на цветные обновим, подумал он. Главное, они везде, и час назад он набирал текст доклада у себя дома, а теперь его уже все изучили, и для памяти он на экранах вместе с ремарками. Это же еще девяносто восьмой, только девяносто восьмой, для нас в двадцать первом такое уже привычно… а тогда, в нашем девяносто восьмом – вечная нехватка машин, чертов бьющий током коаксиал, зависоны сети и грандиозные планы создания региональных сетей для бизнеса, государства, населения, которые в двадцатом столетии так и остались на бумаге. Все познается в сравнении.
Первым слово взял Двупольский, Борис Викторович его звали, Виктор глянул по справке в терминале, из регионального филиала НИИБыттехники. Именно тот, лет сорока, темноволосый, с пышными, как у Волонтира, усами.
– Ну что, раз начало все знают, начну с середины, пойдет? Мне понравилось то, что товарищ Еремин не стал, как это некоторые эксперты делают, распыляться на детали, на отдельные, частные новинки. Известно, что сейчас у них там хронический кризис перепроизводства, потребление непрерывно взвинчивается за счет формального обновления линейки моделей аппаратов и насыщения малоиспользуемыми функциями. Здесь видно главное – вытеснение в ближайшие десять лет пленочных аппаратов электронными, несмотря на дороговизну, и вытеснение это произойдет именно благодаря доступности компьютеров. Не нужна куча альбомов, пленок, можно держать все фотки в сети, выкладывать их там в альбомы. Альбомы в сети – вот, по-моему, гле ключ! Электронные рамки – это все-таки дорого, да и смотрят их там, где они стоят. А в сети можно сразу и показывать альбом друзьям, можно оценивать фотографии, обсуждать. Отсюда намечается связка мероприятий по переходу населения на электронное фото. Первое – совершенствование технологий электронных камер с увеличением разрешающей способности на порядок, программного повышения резкости, устранение смазанности при движении и прочие программные трюки. Второе – связь камеры с терминалами, и третье – создание различных сервисов фотографий в сети, альбомов, сетей социального контакта, где можно было бы размещать снимки без всяких специальных знаний. Я понятно говорю?
Ему закивали.
– Ну и попутно два направления. Это использование электронной камеры как небольшой видеокамеры – со временем так можно будет даже фильмы снимать, – и развитие программного обеспечения для обработки изображений, решающего типовые потребительские задачи. Это простая ретушь изображений, создание виньеток, коллажей, поздравительных открыток на основе снимков. Это также может все быть в комплексе с вышеуказанными сервисами. Так что план кампании на две пятилетки можно готовить. Ну, конечно, хотелось бы предостеречь от перегибов, преждевременной ликвидации автопроявочных сервисов, как и от ликвидации производства кинопленки. У вас, Виктор Сергеевич, нет возражений?
– Нет, – поспешил ответить Виктор, – наоборот, некоторые профессионалы в кино предпочитают снимать на пленке, а потом перегонять в цифру.
«Масимов Тимур Николаевич», – моргнуло на мониторе ФИО следующего выступающего. Без указания места работы и должности. Оратор был чуть старше сорока, темно-коричневый костюм, выбрит, обыкновенная канадка с пробором, а так – как-то не особо запоминался.
– Ну что, товарищи? Здесь все с допусками, так что можно открыто говорить, что операция «Ответ» вступила в завершающую фазу. Это подготовка и начало мировой экспансии СССР.
«Ого! – подумал Виктор. – Освоение шестой части суши – уже прошлое? Нам нужен мир? В смысле – весь? А почему нет! Кому он не нужен! Тем, кто хочет «как все цивилизованные»? Но почему-то те, которые сейчас хотят больше, чем все цивилизованные, больше и имеют».
– Когда-то мировые державы вели политику военной экспансии, сейчас главное – экономическая, захват основных ресурсов, а в электронном обществе – ключевых информационно-технологических ресурсов. В данном случае я убежден, что, планируя торговую интервенцию, мы должны сразу же инвестировать средства за рубежом в создание ресурсов в сети интернет, которые и позволят реализовать все достоинства электронной фотографии. Какие по этому поводу есть соображения у товарища Еремина?
– На мой взгляд, это надо реализовывать в виде мультисервисных порталов, в основе которых лежит поисковик. Поиск в интернете – ключевой сервис. Ну вот что-то вроде Google. Может, даже как-то с Сергеем Брином контакт наладить.
– Брин? – переспросил Масимов. – Так он же у нас.
– «У нас», простите, это где? – осторожно осведомился Виктор.
– В Союзе. Вовремя успели, а то семья еще в семьдесят восьмом на ПМЖ в Штаты намылилась. Пора выполнять обещание, делать его мировой знаменитостью. Пока что у него только отец прославился – получил изображение Фомальгаута Б.
«Это как? Он у него математик был! Хотя… Вроде и смотал потому, что мечтал стать астрономом, а не дали… Этим и удержали? Возможностью сделать открытие? А как они узнали о роли его сына в Гугле? Ну да, первый попаданец. Хотя бы из глянцевых журналов».
– У Брина сейчас как раз тема – крупномасштабный гипертекстный поиск, – продолжал Масимов, – легко осваивает прогрессорское мышление, к стяжательству, как таковому, довольно равнодушен, основная мотивация – перспективы реализовать себя. Из недостатков – нетерпим к уехавшим за рубеж, позволяет себя провоцировать на конфликты с ними в телеконференциях во Внешсети, остро реагирует на попытки очернять отечественную науку. Ну и вообще у него не одного по поиску успехи, так что команду соберем. Любят у нас кого-то одного выпячивать… Какие, вы говорите, там сервисы?
– Собственно, все, которые можно разместить в сети, вплоть до совместных проектов, онлайнового перевода, снимков из космоса, интернет-телефона… И возможность организовывать, систематизировать свои материалы.
– Место для досуга и работы, в общем. Поэтому у меня к вам просьба изложить это все подробно. Скажем, в течение завтрашнего дня. Взаимосвязь сервисов, последовательность развития. Вообще ваш Гугл очень похож именно на наше советское видение информатизации общества…

…– Ну, что можно сказать о первом дне, – задумчиво произнесла Светлана, выключая свой терминал, – похоже, вы давали сегодня не деструктивную информацию. Без вас ход событий шел бы в том же направлении.
– А если ход событий в том же направлении деструктивен?
– Тогда зачем здесь вы?
– Логично. Только я не совсем понял: сталинизм собирается вкладываться в зарубежную частную собственность?
– Вы удивитесь, – произнесла Светлана, привычным жестом оглядывая себя в вынутое из сумочки круглое зеркальце, – но у нас взгляды на собственность не совсем по Марксу. У нас теперь по Конституции вся собственность – общенародная.
– В смысле – колхозной нет?
– В смысле – вообще вся. Все вообще до последней нитки в нашей стране – общенародное.
– Это… это как же? И… и… ну, эти, носки тоже общенародные?
– Поначалу у нас над этим многие тоже язвили. Только общественная собственность делегируется различным лицам. Начиная от государства и кончая отдельными гражданами. Права и порядок приобретения, владения, пользования делегированной собственностью определяют законы. То есть если вы купили носки, они делегированы вам в личную собственность. Если вы купили их на ворованные, делегирование недействительно. И так далее.
– А смысл так усложнять?
– Чтобы спор шел не о виде собственности, а о конкретных правах и обязанностях владения. В том числе и для государства, которому собственность только де-ле-ги-ро-ва-на. Механизмы делегирования надо строить так, чтобы она доставалась тому, кто употребит ее с большей пользой для общества. Ваши носки, например, нужны для того, чтобы вы в них трудились на общую пользу.
– Интересный взгляд. Значит, мне тогда и завод можно делегировать? На общую пользу?
– Правильно! Только вам придется обеспечить при равных условиях с госпредприятием лучшие блага своим работникам.
– Ну а если я им буду платить больше, госпредприятие получит больше прибыли и выпустит более конкурентоспособную продукцию, извините за мудреную политэкономию.
– Вот-вот. Если вы не сможете частным владением добиться лучших результатов, чем государство, то зачем вы нужны? Вы неэффективный для общества собственник и обанкротитесь. Это следует из принципа диктатуры трудящихся: эффективность определяется тем, сколько человек сделал для общества, а не сгреб под себя.
– То есть у вас принцип давить частника не вообще, а лишь там, где он проигрывает госсектору… Занятно. Но в мировой экономической теории я такого взгляда на собственность не встречал.
– А мы мировой словарь экономического новояза на помойку выкинули. Вам не надо объяснять, что это такое?
– Не надо. Оруэлла читал.
– Ну вот, экономисты мира создали такой язык экономической теории, в котором отражены интересы только магнатов. Эффективное предприятие у них то, что дает много прибыли. Но зачем тогда людям, человечеству экономика, если в ней не видно их интересов? Мы создали свой экономический язык. Запад, где ценят только деньги, тащит мир в пропасть, в глобальный безвыходный кризис, в глобальное рабство. Чтобы спасти планету, нам надо переходить от модернизации к экспансии. Надо приспособить наши идеи для устоев общества Востока и Запада, вернуть человеку человечность, дать голодающим Африки возможность прокормить себя, дать людям Европы спокойствие души вместо шопоголизма, ликвидировать рабские условия труда… Мы должны найти путь обустроить планету, создать мир без нищеты и дикой вражды народов. Мы никого не собираемся подчинять своей воле – мы хотим дать шанс народам обрести собственную. И для этого нам нужна экспансия. Мировая экспансия.

Глава 10
Горизонталь власти

«А что-то я не видел здесь частных заводов, – думал Виктор, возвращаясь обратно в «Парус». – Может, это все только пропаганда?»
А с другой стороны, подумал он через минуту, госсобственность здесь не растаскивали, стало быть, накопление пойдет медленно. Да и многим ли нужен этот бизнес? У нас в него идут по трем причинам. Одна часть людей идет, потому что иначе не заработать даже на нормальное жилье, или же не хочет иметь над собой всяких уродов. Большинство таких бизнесменов крутят баранки «газелей» и стоят на рынке, будучи, по сути дела, самой бесправной частью пролетариев, без социальных гарантий и, главное, перспективы. Просто на что-то заработать и найти более спокойное дело. Вторая часть бизнеса живет добычей любой ценой, не считаясь ни с кем, и лучше бы ее не было. И, наконец, есть третьи, их немного, и ими оправдывают существование частного бизнеса, как такового. Это люди, которые хотят реализовать какие-то новые идеи, задумки; обычно они много пашут, больших богатств не достигают и при встрече через пять минут начинают клясть нашу налоговую систему, взятки, бюрократизм, законы, депутатов, партии и, наконец, сырьевых олигархов, которые многое могут изменить, но не хотят. Глядя на третью группу, рассуждал Виктор, поневоле задумываешься, чем же было бы хуже для них здесь, в СССР, где от бизнеса очень жестко требуют социальной ответственности, но – предсказуемо, ибо требуемое определяет государство… да, именно государство, организация, а не первый встречный дурак, облеченный властью, который это государство собой заменил. И вообще что лучше для этой части бизнеса – диктатура трудящихся, которая требует только ума и порядочности, или диктатура жадных идиотов, что ищут лишь возможности обобрать или вообще отобрать? Первая категория бизнесменов в здешнем СССР с удовольствием сменила бы бизнес на хорошо оплачиваемую работу с гибким графиком, а что до второй, то раз ей на всех наплевать, то и всем на нее наплевать тоже.

– Ну, куда мы пойдем сегодня? – спросила Варя.
На ней были темная свободная куртка поверх свитера, джинсы, заправленные в высокие сапоги, и вязаная шапочка. В принципе можно так пойти куда угодно, даже в театр.
– Предлагаю в Музей леса.
– Читаете Юлиана Семенова? Штирлиц назначал встречи в музее.
– Ну, если не подходит…
– Подходит. В зале диорам во время показа гасят свет, это будет с нашей стороны провокация.
– Вам виднее. Кстати, можно посоветоваться: мне сегодня намекали на возможность заработать на ЖСК, или как его у вас тут. Это реально или разводка?
– Это реально. Только определитесь – в многоэтажке или малоэтажке.
– А что лучше?
– Мне больше малоэтажки нравятся. Ближе к природе, тише, уютней. Правда, их строят дальше от центра, они без лифта, мусоропровода, и туда канал домолинии позже расширяют.
– А там сколько этажей?
– Два или три.
– Ну, с третьего с ведром сходить до мусорки не проблема.
– Я тоже так думаю. Зато под окном рядом зелень… Ой, давайте мы лучше пойдем к бульвару Информатики, сядем на «тринадцатый» длинный, он как раз по Фокина до «Динамо».
– Ведите, вы лучше знаете… А почему бульвар Информатики?
– Ни в одном городе нет, а у нас есть. А вот где мы сейчас идем – это проезд Лыонг Ван Туи.
– А кто это?
– Юный герой Вьетнама. В память о том, что вьетнамцы приняли на себя удар американских агрессоров. Вы не возражаете, если, пока мы идем, я задам вам несколько вопросов?
– Пожалуйста.
– Вы сообщили, что переход в тридцать восьмой был организован МГБ из второй реальности. Переход был хорошо продуман. Вас не приняли за шпиона, вы не попали под репрессии, вообще, простите, на сексуальный курорт попали. Отсюда куча вопросов. МГБ во второй реальности должно иметь массу информации о третьей, чтобы так четко обеспечить выживание неподготовленного агента, знать о наличии кризиса настолько, чтобы осуществить МНВ – минимально необходимое воздействие. В МГБ должны были знать об этой третьей реальности. И про первого хроноагента у кайзера. Логично?
– Кстати, они не могли его сами к кайзеру заслать?
– Зачем Берии проваливать революцию? Потом, вас они вытащили, а его нет. Другой почерк. Но дело не в этом. Почему всю операцию в тридцать восьмом провел не Ковальчук, не сотрудники внешней разведки МГБ? Зачем вы им в этой игре? Непонятно.
– Думаете, я знаю ответ на этот вопрос?
– Думаю, вы знаете хотя бы немного больше нас.
– Может, мы устойчивее? Потому что великую войну пережили?
– Тогда почему у вас сейчас чтут дезертиров и предателей? Николая Второго, который во время войны отрекся, малодушно бросив пост главнокомандующего? В пользу наследника-пацана, которому в солдатики играть? Или Колчака? Что такое морской офицер, который согласился служить иностранной державе и выполнять секретные задания иностранной разведки? Про памятники Бандере и мемориалы эсэсовцам я уже не говорю.
– Так ведь Родину просто любить, когда она здоровая и счастливая. А вы попробуйте вот тогда, когда предателям памятники ставят. И когда всякие шкурники в форумах прикрываются цитатами из ирландских сепаратистов вроде Бернарда Шоу или Оскара Уайльда, а когда в ответ слышат что-нибудь из Ясира Арафата, выпадают в осадок и кидаются дерьмом.
– Может быть… Через сколько времени Берия отправил вас домой?
– Недели через две.
– То есть за две недели МГБ, не имея о хронотранспортировке ничего, кроме догадок в лучшем случае, уже умеет предсказывать точки перехода. У нас ученые бьются над этими вопросами уже двадцать лет – и ни малейших просветов.
– Может, просто потому, что у вас пытались создать научную теорию, а у Берии старались выйти на какой-то результат, не зная, как это работает?
– Наших тоже нацеливают на быстрые конечные результаты. Тем не менее… – И она развела руками. – Теперь смотрите. Вторая реальность достаточно владеет хронотранспортировкой, чтобы производить МНВ. Но не более. Ничего не напоминает?
– Дали братской стране автоматы Калашникова?
– Вы догадливы. СССР во второй реальности пользуется технологией хронотранспортировки, но ею не владеет. И потом, в бериевский СССР вы тоже попали удачно и продуманно. Как и сюда.
– То есть вы хотите сказать, что у нас, как у Азимова, где-то есть Хранители, которые прикрываются второй реальностью?
– Конечно. Иначе системность попаданий хроноагентов будет слишком заметной. Кстати, память они вам не стерли. Для чего-то им надо, чтобы вы помнили о первом и втором задании.
– Может, хроноагент становится непригоден, если ему стирать память?
– Может… Давайте поспешим. Наш «тринадцатый» подходит.

Бульвар Информатики был улицей с двумя неширокими проезжими частями, разделенными зеленым островом с деревьями, клумбами и скамеечками. Ходил здесь в основном троллейбус – поток легковых и маршруток шел южнее, по бывшей взлетной полосе, огражденной пластиковыми щитами от шума. Троллейбус доезжал до конца бульвара, сворачивал на Крахмалева и оттуда уже спускался по Фокина в сторону Набережной. Распогодилось, и желтый свет уходящего солнца морзянкой мигал в проезжающей мимо окон листве. Группа подростков на задней площадке оживленно кучковалась вокруг оранжевого компулятора. Громко расхохотались; на смех обернулся пенсионер: «Потише нельзя, в общественном месте едете! – Извините, извините. – Отец, да это тут Шпарей всех заводит, не обращайте на него внимания, он дурак. – Лысый, ща выйдем. – Успокоились все, я сказал…»
– Красиво у вас тут, – решил нарушить молчание Виктор. Неприятно просто сидеть и ждать неизвестно чего.
– А как же! Теперь снова архитектура, а не коробочки. И не как на Западе. Там ведь что главное? Внешний дизайн. А у нас – создание живой среды обитания. Посмотришь по Внешсети, там у них не микрорайон, а гроб, мавзолей. А людям надо, чтобы под окном соловьи пели. Кстати, сети у нас тоже самые в мире красивые. Ни одного серого ресурса нет, художники разрабатывают типовые решения, шаблоны и выкладывают. Лучшие в мире школы сетевого дизайна. И везде много картинок. У них интернет для того, чтобы увести человека в виртуальную реальность, у нас – для того, чтобы перенести весь наш богатый мир в электронный вид. Пусть за рубежом глядят и завидуют.
«Серый ресурс – это как когда-то сайты без обоев были, – догадался Виктор. – Ни разметки, ничего, только надписи крупным шрифтом и серый фон в Нетскейпе по умолчанию. А ведь правда. В эти годы даже у правительственных ведомств США была масса унылого…»
Зашипели двери у остановки возле серо-розовой хрущевской четырехэтажки.
– «Школа номер два»!
Троллейбус с печальным вздохом выпустил их во влажную прохладу улицы и покатил в сторону универмага. Над чередой тенистых деревьев на другой стороне возвышался квартал довоенных домов с высокими потолками – простых, как рабочий класс, и монументальных в своей соразмерной грубости, с белыми вертикальными лентами кирпичных пилястр на фасаде и стеклянными полосами лестничных клеток. Трудовой переулок отделял этот квартал от такого же прямоугольно-лапидарного, как корпус фабрики или хлебный элеватор, здания школы номер два. Глядя на эти корпуса, Виктор подумал, что, наверное, сложно было дать переулку какое-нибудь иное название, чем Трудовой или Индустриальный. И еще он подумал, что тут прекрасное место для снайперов, – учитывая то, что квартал был не замкнут и вдоль переулка дремлющим рыжим котом улегся то ли с двадцатых, то ли вообще с дореволюционных времен низкий кирпичный сарай с большими воротами.
На переходе Варя нажала на кнопку, остановив движение, что, по мнению Виктора, было совершенно излишне, потому что по улице никто не ехал; но порядок есть порядок. Они шли именно по Трудовому – так было ближе к северному выходу из парка.
– Не вертите головой, – тихо сказала она, – привлекаете внимание. Крыши и так под наблюдением. И еще. Если что, не вздумайте закрывать меня своим телом.
– Вздумаю. Вы женщина. Вам рожать.
– А вы охраняемый объект. И к тому же недисциплинированный.
– Я подчиняюсь законам жизни.
– Вы подчиняетесь необузданным страстям. Как эти ваши оккупанты-олигархи. Надо будет подкинуть идею Тополю для очередного боевика. Антиутопии.
– Это который Эдуард?
– Он самый.
– Тогда подкину и название: «Завтра в России».
– Вполне. Коротко и ясно. Можно и психологическое обоснование развить.
– А что, у них какое-то обоснование?
– Ну да. Психологическое насилие олигарха рождено терроросредой. У этой среды следующие основные признаки. Во-первых, примитивное восприятие мира: свои – враги. То есть кровавые большевики и освободители-демократы. Во-вторых, чувство превосходства над жертвами. Они считают себя инициативной частью общества. Благодетелями, которые дают работу. В-третьих, малая чувствительность к своим и чужим страданиям. Это может быть следствием раздела общественной собственности, если в этом разделе участвуют бандиты или мафия. Может быть, просто эгоизм преследователя жертвы – они же воюют с совком, с большевизмом, с вековой отсталостью и ленью русского человека и еще черт знает с чем. Желание хапнуть всегда можно оправдать высокими идеалами. Ну как вам наша фантастика?
– Мрачновато как-то.
– Ну это же антиутопия, она должна быть мрачной. Терроросреда захватывает черную и серую экономику, контролирует политику… А за спиной стоят спецслужбы разных держав – от США до Китая. И уже неясно, кто кого из группировок куда завербовал и перевербовал. Такой вот сюжет.
– А не сложно?
– Писатель разберется.
…За Советской переулок шел между двумя стенами: с одной стороны высился крутой берег новых кольцевых трибун стадиона «Динамо», с другой – стена с колючей проволокой наверху, а за ней – следственный изолятор, стоявший здесь еще с царских времен, когда он был городской тюрьмой. «Интересно, Мозинцева здесь держат?» – мелькнула мысль. Но спрашивать не хотелось. Просто не хотелось. Дурацкая ситуация, когда гуляешь с дамой, вооруженной двумя пистолетами, подумал он. Да еще в каждой реальности голову ломать надо – где свежее видение мира, а где промывание мозгов, да еще одно с другим так укручено, что не разберешь. Наверное, надо быть проще. Варя красивая, идти с ней приятно. Да, надо попробовать о чем-нибудь активно про их систему поспрашивать, а не только слушать.
– Нам направо, – сказала она, когда справа за трибунами стадиона показались северные ворота парка, а слева – концертный зал филармонии. Виктор раньше не раз задумывался над этим странным соседством филармонии и СИЗО, но ничего, кроме соображения, что и то и другое должно находиться в месте тихом и уединенном, в голову не приходило. Тем более что дальше по Горького была детская больница.
Прямо за входом, справа, стояла новенькая детская карусель с конями – точная копия той, что поставили в этом углу парка полвека назад. Кони, олени, медведи и повозки со скамеечками. Только вместо лампочек светодиодные гирлянды.
«Спросить, как у них с коррупцией? Нет, прямо нельзя. Может сказать, что ее нет. Наверняка она будет говорить в первую очередь о достижениях. Хотя бы просто как человек и патриот родного города».
– Красиво сделали… Варвара Семеновна, а как в вашей реальности борьба с коррупцией, взятками, какие успехи? Удается выявлять?
– Ну, у нас выявлять – не главное.
– Это как же? – удивился Виктор, до сих пор уверенный в прямо противоположном. Деревянная лисица, ожидавшая на краю дорожки бесплатного сыра от вороны на ветвях, казалось, скосила на него взгляд и прищурилась.
– Кто больше всего вредит взяточнику? – спросила Варя.
– Ну, эти, как их… Правоохранительные органы.
– Больше всего вредят взяточнику окружающие его честные служащие, – ответила она, косясь глазами по сторонам. – Они потенциальные свидетели, конкуренты, они могут заменить его на посту, помочь тому, у которого пытаются вымогать взятку, и так далее. Поэтому взяточник пытается что? В первую очередь выжить честных, создать коррупционную систему сверху вниз. Чтобы все были повязаны. Значит, наша первая задача в аппарате советских учреждений – защитить честных. И уже опираясь на них, выявлять взяточников и устранять их. А на втором месте уже идет техника – ротация кадров, чтобы связями не обрастали, контроль расходов и разные профессиональные штучки. Потом, у нас обязаны сообщать не только о попытках взяток, но и о признаках складывающейся коррупционной обстановки.
– А это что такое?
– Скажем, призывы к неисполнению советского законодательства. Это когда сотрудникам начинают говорить: «В нашем учреждении закон – это я, кому не нравится, могут уходить». У нас, кому не нравится, обязаны об этом сообщать, да и кому нравится – тоже. Или, к примеру, говорят: «Вы не забыли, кто вам деньги платит?» – имея в виду не государство, а конкретную личность.
– То есть у вас считают, что человек уже начал путать свою шерсть с государственной.
– Именно. Но все же главное – сохранить честный, порядочный слой работников. Иначе будем менять жулье на жулье. Или мириться с жульем, потому что заменить не на кого, а это смерть всей борьбе с коррупцией. Если позволить взяточникам выживать с места честных, то и те, кто борется со взятками, и следствие, и прокуратура, и судьи, и даже те, кто пишет законы, постепенно будут подкуплены. Понимаете?
– Если правильно понял – у вас решили менять среду?
Варя хихикнула:
– Вы что, серьезно? Менять среду – утопия. Но в среде же разные люди. Кто мешает брать для государства лучших? Почему надо прятаться за среду, за традиции, как за бабий подол? Да в конце же концов, разве воля руководителя эту среду не меняет? Неужели ж не ясно?
– Да ясно… В общем, у вас сильная рука.
– Как у вас все упрощать любят! Сильная рука, слабая рука… Рука должна быть длинной и справедливой. Иначе мы сами создадим терроросреду. Ну вот, он еще открыт. Вы заметили, мишек реставрировали?
Два огромных, вырезанных из толстого ствола дерева «медведа» наподобие традиционных дворянских львов возлежали на стилобате у высокого, авангардно-треугольного крыльца музея, где из вершины треугольника свисало кольцо с резным глухарем. Невысокая лестница вела к дверям с барельефами на створках. Вместе с запахом прелой листвы и треньканьем звонка трехколесного пластикового велосипеда – чей-то малыш катался по дорожке, не пропуская ни одной лужицы, чтобы разрезать литой шиной цвета морской волны розовеющие под нехитрой машиной облака, – все это дарило чувство возвращения к чему-то домашнему, родному, давно забытому. Он вспомнил: здесь они ходили с Лидой с параллельного потока, но в музей не заходили, он появился потом, лет через десять, на месте их скамейки, и Виктор, заходя в это здание, хоть на несколько минут задерживался на том же самом месте. Их роман тогда закончился ничем, неожиданно, но оставил после себя какое-то светлое послевкусие, чувство перехода на какую-то новую ступень жизни: то ли они изменились, то ли мир вокруг них, но когда им потом доводилось случайно разговориться, они никогда об этом не жалели.
Варя поднялась по гранитным ступеням и положила руку на деревянную шерсть одного из мишек.
– А знаете, – сказала она, – вы, наверное, действительно воздействуете. У меня вдруг мысль возникла: неужели, чтобы наши верхи взялись за ум, должно произойти чудо?
– Так это… Разве они у вас не это?
– Они – это. Но не явись первый хроноагент – вы видели. Не мне вам, как говорится.
– Может, я действительно информационный вирус? Кидаю диссидентские идеи.
– Или – прививка. Ослабленный штамм, чтобы выработали иммунитет. А может, я просто прочла чужие мысли.
– При ваших достоинствах вы еще и телепат?
– Не всегда. Не лезу в личное, несмотря на женское любопытство.
– Выдаете служебные тайны?
– Вам уже можно сообщить, что с хроноагентами работают экстрасенсы.
«Ага, «детектор лжи пока применять не будем, пока все на доверии»… ну да, как же».
– Это предсказуемый ход. Главное, вы не падаете в обморок, как Мессинг.
– Тренировка. Ну, давайте уже заходить. Я замерзла.
В фойе стоял тихий полумрак; посетителей не было, и под потолком тихо дремали чучела птиц. «А вдруг здесь окажется точка перехода?» – внезапно подумал Виктор, и в его груди заныло какое-то ожидание неизвестности.
Послышались шаги. Экскурсовод в темном костюме, появившийся из дверей справа, чем-то напомнил дворецкого.
– А вас, наверное, больше уже не придет?
– Не знаю, – честно признал Виктор, – просто решили вспомнить и зайти. Как когда-то.
– А, ну тогда, как постоянных посетителей… Без сдачи найдется, а то кассир куда-то отлучился? Вот там, на столике, оставьте деньги и оторвите два взрослых. Да, брошюры, книги о лесе, значки? Сувениры на память, фильмы? Сейчас я витрину подсвечу.
Виктор взглянул на Варю.
– Нет, значки не будем, – решила она.
– Тогда проходите. – И экскурсовод распахнул двери в зал справа, где стояла почти полная колдовская темнота. Мягкое резинополимерное покрытие, разрисованное под подстилку из опавшей листвы, приглушало шаги.
Двери сзади закрылись, и тьма обволокла Виктора; он знал, что Варя где-то здесь, и он даже представлял где: по правую руку в полушаге. В воздухе разнеслись первые аккорды тихой мелодии из невидимых динамиков: казалось, они рождались внутри него самого, и спустя секунды в них уже вплеталось нежное пение птиц и шелест деревьев. Еще спустя несколько секунд спокойный, доверчивый, перегнанный в цифру голос диктора начал свой неизменный рассказ.
«Комната психотерапии, – внезапно подумалось Виктору. – Идеальная комната психотерапии. Сюда можно заходить стрессы снимать».
Между тем уже забрезжил слабый свет: это занималась заря на первой диораме, изображавшей весну в лесу. Всего по временам года было четыре диорамы и еще целый ряд, посвященных разным зверям и иным видам лесной природы, включая неожиданно разнообразный и необычайный мир болота, не уступавший по своим загадкам, пожалуй, даже «Тайне двух океанов». Из них Виктору почему-то больше всего запомнилась композиция с зимней лесной дорогой ночью, на которую вышли волк и волчица: автору как-то необычайно удалось передать голодный блеск в глазах зверя.

…– Ну что, ждали, что будет, как в кино про шпионов?
На улице уже стемнело, и рыжие огни невысоких, в половину человеческого роста, светильников с шарами загорелись вдоль дорожек; Виктор только сейчас обратил внимание на этот новый способ освещения парка.
– Да. Ждал чего-то вроде.
– В нашем деле важно терпение. Сложнее всего, когда месяцами ничего не происходит, но каждый момент чего-то ждешь. Вообще наша работа – одна из скучнейших. Но, поскольку о ней мало кто знает, люди сочиняют легенды.
– У вас тут вообще все похоже на большую легенду. Например, плохо верится в то, что решена проблема коррупции. Насчет честных – это я понял. Ну а если коррумпированы те, кто должен защищать честных? Если коррумпированы все?
– Знаете принцип – разделяй и властвуй? Теперь это называется – баланс сдержек и противовесов. Прокуратура следит за КГБ, КГБ следит за партией, партия следит за исполкомами и советами, исполкомы и советы – за хозяйственниками… В этой системе ни одно ведомство не может захватить абсолютной власти, потому что на него ополчатся все. А власть Романова в том, что он поддерживает равновесие сил.
– Почему это не везде получается?
– Хотели спросить, почему это у вас не получается?
– Хотел не хотел… Не будем спорить.
– У вас там США заинтересованы в продажности власти. При этом американские холуи будут вам говорить: «Вот видите, это у вас власть такая плохая, разберитесь со своей властью, прежде чем говорить что-то про США». Это ложь: именно США диктуют такие условия, при которых власть в других странах будет слабой, неэффективной, продажной.
– Очень похоже на пропаганду.
– Как хотите, так и думайте. Поищите сами ответ, почему в соседней с вами Белоруссии с коррупцией намного лучше. Народ-то одинаковый.
– Откуда вы знаете про Белоруссию? Ах да. Глупый вопрос. Ну а насчет «думайте, как хотите» – ловлю на слове. Если что – я только выполнял ваше предписание.
– Вы еще, оказывается, и бюрократ к тому же… Давайте пройдемся по Горького к Трудовой. Люблю тихие улицы.
– Тихие, темные, пустынные… Не боитесь?
– Сейчас я боюсь, что у нас будет то же, что и у вас. Не смогла бы жить в вашем телепатическом фоне. Физически. Ложь, грязь, похоть, страх, злоба… Хорошо, что вы не экстрасенс.
– Можно в деревню поехать.
Они вышли из ворот парка на Горького и не спеша зашагали вдоль металлической арфы ограды в сторону филармонии. Улица была тихой и пустынной, но все же не темной. На коммунхоз при здешнем сталинизме было грех жаловаться.
– В деревню, говорите. А вы знаете, что у вас может быть новое раскулачивание и голод?
– Это предсказание?
– Это логика.
– Кто же будет раскулачивать? Необольшевики какие-нибудь?
– Нет, просто бандиты. Будут легализовывать деньги, создавать агрофирмы, отбирать у фермеров и бывших колхозов землю. Образуют терроросреду с местной властью, милицией, прокуратурой. Станут помещиками, местными вождями племен, будет только один закон – сила. Как у батьки Бурнаша. Тихая гражданская война. А потом какой-нибудь кризис, выведут капиталы, и будет голод. Как сценарий?
– Это сценарий.
– Он может у вас стать реальностью. Если ничего не менять.
– Варя, я вот слушаю… А у вас такое не может стать реальностью? Ну вот придет какой-нибудь дурак и устроит, как полвека назад с кукурузой. Или хуже. Ваша централизованная система от дурака застрахована?
– Конечно. У нас сильная горизонталь власти.
– В смысле вертикаль?
– Горизонталь в смысле горизонталь. Сталинизм – это когда что сказали, то и подразумевают.
– И как это горизонталь? Я, конечно, понимаю, что если вертикаль прогнется, то это горизонталь…
– Не в этом. Понимаете, при троцкистах власть выстраивалась только вертикально. Росли вверх: инструктор обкома, завсектором, второй секретарь, первый… А число начальников ограничено. И человек ждет, когда шеф уйдет на пенсию, его снимут или помрет. И чем выше, тем сложнее. Тупик, нет смысла новым кадрам расти. Да и тому, кто в кресле сидит, нет смысла вниз падать. Вот так и загнивали. А теперь есть горизонталь власти. Служащий может наращивать блага, не только занимая руководящее кресло и увеличивая число подчиненных, а за квалификацию, за честную и преданную службу. И можно никем не руководить, а жить, продвигаясь по горизонтали, не хуже начальника учреждения. Выбор вариантов есть. И на руководящее кресло тоже есть из кого выбрать, и нет вокруг него такого ажиотажа и подсиживания. Нет смысла прогибаться. Нет смысла плодить руководящие должности под людей. Там, где есть куда двигаться умным, нет места для дурака.
– Логично, – ответил Виктор. Просто хотелось на это все что-то сказать, но трудно было найти что. Он вдруг поймал себя на том, что подсознательно, с первого момента пребывания здесь поставил себе цель: не меняться. Не меняться в ответ на то, что видишь и слышишь, не меняться от логики и чувств. Не то чтобы это было бы запоздалым проявлением детского упрямства или желанием подростка заново переосмыслить изменяющийся мир; это был даже не эгоизм, не попытка защитить свою личность любым путем. По идее это должно было мешать адаптации. Эмигранты, что уезжают в другую страну и пытаются там прилично устроиться, сами не замечают, как система переделывает их на свой образец; они считают себя русскими, они полагают, что раз они получают письма от соотечественников и бывают в России, то они продолжают и оставаться для России своими. Это не так: система жизни быстро переделывает на свой лад большинство из них, и они уже агрессивно требуют, чтобы Россия, оставаясь внешне на себя похожей, стала копией той среды обитания, к которой они приспособились. Живая, естественная Россия становится для них внутренне чужой и некомфортной.
«Я боюсь здесь потерять свою Россию? Или свой Союз, реальный, в котором жил и который был немного не таким, как здешний, – свою память, свое прошлое? А может быть, будущее? То общество, которое еще может вырасти из России или СССР у нас и будет лучше, мудрее? Разве у нашей реальности нет надежды на чудо? А может, я просто привык к тому, что если кто-то когда-то пытается менять наш менталитет – то это очередное ограбление? Стихийное сопротивление? Может, из-за этого я и здесь? Другие просто вживались и не хотели ничего менять?»
Навстречу им, занимая почти всю ширину тротуара, двигалась гурьба людей в основном зрелого возраста, в настроении, видимо, с юбилея. Варя слегка тронула Виктора за рукав, и они сошли на обочину. Лица людей были разгорячены, глаза блестели; голоса и смех для здешнего, внешне сдержанного мира казались необычно громкими, словно в этой реальности внезапно кто-то врубил рекламную паузу.
– Нет, ну слушай: на каждом корпусе бортового редуктора мы имеем по шесть рублей экономии. На каждом! А в год сколько выйдет?
– Погоди, Ефремыч. Ты сперва скажи: технологи подписали?
– А что технологи? – нарочито игривым голосом воскликнула женщина, попутно разглядывая себя в зеркало складной пудреницы. – Нет, ну что технологи? Технологи давно подписали. Миша, ты бы еще про АСУТП вспомнил.
– Про АСУТП – это как с Вельцманом сцепились?
– Хоть бы и с Вельцманом. Он ведь со своей стороны прав оказался.
– Со своей стороны. Со своей у нас все правы. А со стороны дела?
– Нельзя же превращать дело в штурмовщину… За исключением.
– А я что говорю…
Голоса и шаги постепенно затихали, удаляясь в сторону Октябрьской.
– Иностранцы удивляются, – заметила Варя, – всякое неформальное общение у нас в конце концов сводится к производству. У них наоборот.
– Наболевшее выходит, наверное.
– Наверное. У них работают, чтобы выжить, у нас живут работой.
– Послушайте, – Виктору вдруг захотелось нарушить киношную правильность этого мира, где даже навеселе люди уходят в производственные проблемы, – мне все-таки как-то в душе не верится в то, что у вас все так хорошо урегулировали. Ну, я понимаю, на «ящике» можно было порядок навести, там собирали не худших все-таки, но чтобы везде, по всей стране? Ну, вот, например…
Он оглянулся по сторонам, словно ища в этой улице, замирающей в мечтательной тишине, в цветной мозаике окон домов, что просвечивали сквозь поредевшую листву, своих союзников.
– Ну вот, например, даже если посмотреть вокруг – вот там, за оградой, детская больница, римское палаццо сталинского времени… Вот прямо, через дорогу – бывший Дом печати, дань Ле Корбюзье. Сзади – китайка-пятиэтажка с лоджиями. На углу домики еще небось довоенные. К чему я это? Даже здесь, на перекрестке, разные эпохи. А в обществе, в нем ведь и разные эпохи, и разные люди, и разными они рождаются, вот как вы, как ваша горизонталь или вертикаль, сумели привести их так, что они вместе друг с другом все стыкуются? Без трещин, без зазоров?
Варя вздохнула:
– Вопрос… Ну, как вам сказать-то, мы просто живем в этом, и все это как-то… ну, естественно, как вода, воздух, как туман над Десной, как…
Она не договорила.
За углом на Советской, за желтым спортзалом, послышался визг тормозов и дикий, нечеловеческий, внезапно оборвавшийся вскрик.

Глава 11
Дыра в паутине

– Идемте туда. Быстрым шагом. Вы чуть впереди. На полкорпуса. Следите за движением.
– Думаете, провокация? – спросил Виктор.
– Увидим. Нас прикроют…
Виктор занес ногу, чтобы перейти дорогу напрямик.
– Не здесь! К переходу!
– Зебра спасет?
– Там визеры. Не бегите.
Улица наполнялась движением. Виктор увидел, как неподалеку, через аллею между незыблемым, словно прибитым к земле белыми столбами пилястр, монолитом сталинского спортзала и пытавшимся оторваться от земли модернистским кубиком бывшего Дома печати пробежала женщина. Была она в куртке и сером брючном костюме, с большой черной спортивной сумкой на плече, и мчалась наперерез, через просветы в зеленых изгородях из кустов.
– Смотри! – Виктор кивнул в ее сторону.
– Да, да… – промолвила Варя, не оборачиваясь. Виктору показалось, что лицо ее несколько побледнело; может быть, это лишь показалось ему из-за холодного света ртутной лампы, падающего из алюминиевой раковины уличного фонаря. Спустя мгновение где-то в подсознании у него мелькнуло, что спутница ведет себя так, словно видит сцену происходящего подобно компьютерной игре в тот самый момент, когда камера летает над местом действия, показывая героев и врагов.
Спустя мгновение послышался быстро приближающийся свистящий звук, и со стороны Фокина через перекресток, мерцающий желтыми глазами ночных светофоров, промчался серебристый спортивный суперкар, точь-в точь как тот, что был у памятника летчикам. Загремели решетчатые ворота детской больницы, и оттуда с мигалками выкатился снежно-белый с красной полосой автобус реанимобиля с целой кучей мигалок на крыше. Из глубины Советской донеслись звуки двухтональных сирен. «Милиция или ГАИ», – догадался Виктор.
Огни фар звездами моргали сквозь еще густую листву: стройный забор из железных прутьев, по замыслу архитектора очертивший периметр площадки перед спортзалом, давно обзавелся зеленой шевелюрой из стихийно выросших здесь деревьев и кустов. Тревожное чувство висело в холодном вечернем воздухе, и, невольно подчиняясь ему, Виктор начал ускорять шаги, стараясь приблизить зебру перекрестка.
– Не спешите, – не оборачиваясь к нему, внезапно произнесла Варя каким-то сырым голосом, – наша помощь там не нужна.
– Уже подъехали?
– Вообще не нужна, – ответила она после секундной задержки.
Они не спеша продвигались по тротуару, оставаясь, наверное, единственной беспечной парочкой на четыре квартала в округе. Внутри у Виктора Сергеевича что-то тревожно заныло. Когда знаешь, что именно произошло, все как-то проще.
Из-за ветвей постепенно проглянуло место происшествия; оно оказалось на Советской, на левой полосе, у перекрестка следующего квартала, там, где над кронами деревьев, оставшихся от снесенных домишек частного сектора, возвышался, сверкая большими квадратами освещенных окон, массивный силикатный торец корпуса роддома. На проезжей части, со включенным дальним светом, стоял тяжелый коммунхозовский КамАЗ цвета аквамарина, с большим угловатым кузовом и вилкой, чтобы цеплять мусорные контейнеры. Напротив, у тротуара, остановился реанимобиль, поблескивая мигалками, позади КамАЗа выглядывала желто-лиловая гаишная машина, а в метре от камазовской морды навстречу грузовику торчало джеймсбондовское серебристое чудо, но, судя по всему, причиной ДТП было вовсе не оно.
Они спокойно перешли перекресток на зеленый: на всякий случай Виктор вертел головой, как летчик-истребитель в кабине, но ничего страшного не заметил. У троллейбусной остановки возле спортзала, метров на полсотни ближе к Трудовой, также кучковался народ, тревожно поглядывая вдаль. Из-за этой кучки показался молодой человек в расстегнутой светло-коричневой кожаной куртке и быстрым шагом приблизился к ним.
– Вадим? – с многозначительно-вопросительной интонацией в голосе произнесла Варя.
– Не надо туда. Давайте прямо по тротуару до остановки за гастроном. Прикрываем.
– Концы?
– Откинулся. Под переднее угодил.
– Пьяный?
– Нет вроде. Экспресс не сечет. Шеф в трансе. Говорит, ехал с нормальной скоростью, а этот хренобель явился из воздуха прямо перед капотом.
– Ну, так говорят, если теряют внимание за дорогой.
– Да не врет он насчет скорости-то. По визерам так пятьдесят.
– А на визере что?
– Кусты там в визере, только кузов и заметно. А напротив, со спортзала, КВН был развернут вас встречать. Вэ-пятнадцатый-то сдох на перекрестке, вот и развернули.
– И с ПРН не доложили?
– Не-а. Наверное, думали подскочить исправить.
– Втык будет порнографам от Шерги. Ой, будет…
Вадим полез в карман и вытащил оттуда плоский радиофотик.
– Скинули уже… Не встречали такого?
На мелком дисплее Виктор разглядел лицо человека с полузакрытыми глазами. Ни ужаса, ни гримасы страданий – только застывшее удивление. «А я думал, так только в рассказах бывает…»
– Мне кажется, я его раньше видел, – ответил Виктор, возвращая фотик.
– Кажется или точно? – в унисон пропели Варя с Вадимом (кстати, читатель уже заметил, что у всех троих имена с одной буквы?)
– Кажется, точно. Два раза. Один на Молодежной, когда паспорт проверял, на лестнице. Чуть не налетел на него. Другой раз – когда ехал с «Лития».
– Это когда звонили?
– Ага. Он сзади меня сидел. Только не заметил, на какой он выходил. Артефактов при нем никаких?
– Чего? А, ну понял, – ответил Вадим и прижал невидимый за воротником свитера ларингофон. – «Ясень-3», здесь «Клен-21». Фото опознали. При осмотре странного не заметили? Непонятных предметов, знаков? Вас понял.
– Отвезут к нам, рассмотрят, – продолжил он, обращаясь уже к Виктору. – Мутный он. Прописки нет, фейс машина не распознает. По уголовке не светился.

…– Не оборачивайтесь.
«Во всяком случае, на Ковальчука не похож. Ну и хорошо. А может быть, плохо. Что скажешь, Варя? Ау!»
– Хотели что-то спросить? Лучше говорите словами. Не так выматывает.
– Нет, ничего. Проверка связи.
– Давайте без проверок. И так уже сегодня как выжатая.
Гастроном светил огнями из полукруглых окон; невысокое здание послесталинских времен, непременный спутник рабочих поселков, чем-то напомнило Виктору кусок средневековой крепости с угловой башней.
– Виктор Сергеевич, простите, если можно, вы не могли бы отвлечься от мыслей о происшествии? Хотя бы на время. Действует, как будто отравилась. Надо переключиться.
– Конечно. Это вы меня простите, я должен был догадаться… Коррупцию мы обсудили, а как у вас тут с демографией?
– Нормально с демографией… Государство женщине за воспитание детей зарплату платит.
– В смысле пособие на детей?
– В смысле зарплату. Воспитание детей считается трудовой деятельностью на дому. И премии за достижения детей. В школе там, воспитанность, поведение, хорошие поступки.
– То есть за хорошие поступки дают премию, а с премии покупают что-нибудь ребенку, и он понимает, что хорошие поступки делать выгодно?
– И что хорошо воспитывать выгодно. Примерно так.
– И можно быть домохозяйкой?
– Ну, если много детей. А если один-три, чаще еще и работают. Были бы деньги, а уж на что потратить…
– И как же у вас бюджет выдерживает?
– А почему он не выдерживает? Больше детей – больше трудовых кадров в будущем. Да и на Западе хватило бы, просто там у общества много паразитов. И выходит: людям на заработанную ими пенсию не хватает, эту пенсию можно отымать, повышать пенсионный возраст. А у олигархов отымать роскошь, те деньги, что они за счет чужого труда нахапали, нельзя, это святое. Прислужников олигархов кормить – это тоже святое, всякие лишние звенья, чтобы пропихивать товар в конкурентной борьбе, – это святое. А у нас и женщинам на воспитание хватит, и на БКС. Вон, видите, летает.
– Да, небо проясняется. А почему вы думаете, что это наша летает, а не американская?
– Американские тоже летают. Но в это время наша проходит, «Жемчуг-3».
– И как же тогда американцы надеются измотать нас в космической войне?
– Хотят этой войной объединить мир против нас. Все сокровища континентов направить против нас и выиграть. Вот почему нужна экспансия… Давайте в гастроном зайдем, я на вечер себе возьму.
…Оплот советской торговли внутри был консервативным и с прилавками. На стене для привлечения публики висел телевизор, как в зале ожидания, шел круглосуточный новостной, и человек пять то ли от нечего делать, то ли кого-то ожидая в теплом и чистом помещении, пялились на экран. На экране шел замес английской полиции со студентами, протестовавшими против роста платы за обучение. Студенты жгли покрышки, полиция пускала в ход водометы: многовековые традиции борьбы за права человека давали себя знать.
– Во бараны, скажите! – обратился к Виктору какой-то полный мужик из гастрономотелезрителей, с обветренным красным лицом и толстыми губами, в расстегнутом кожане, когда они с Варей проследовали мимо к прилавку. Виктор обернулся на спутницу, ожидая инструкций. Варя была спокойна и безразлична.
«Надо делать вид, что ничего не произошло».
– Да я вот про этих говорю, про студентов, – продолжал мужик, глядя на Виктора. – Они против кого протестуют? Против своего родного правительства. А оно уже у них давно ничего не решает. Потому что как? Глобализация. Все решает дядя из Ва-шинг-тона. А этим баранам что? Подсовывают всяких английских премьеров, королеву подсовывают. Которые ни бе ни ме ни кукареку, потому что обязались. Единым, так сказать, мировым путем. Вот так: протестуй – не протестуй… Верно я говорю? Ну, про Англию?
– Верно, – согласился Виктор. – Англия жжот.
– Во, – глубокомысленно изрек мужик и продолжал бормотать, обращаясь уже к другим зрителям.
– Сначала в мясной, – подсказала Варя. – Нам нужна…
– Экспансия, – подсказал Виктор.
– Какая экспансия?
– Что брать будете, дама?
Продавщица отдела была сухощавой, пожилой – лет, наверное, шестьдесят: работающая пенсионерка.
– Да вот я думаю: на котлеты фарш брать или полуфабрикаты?
– Дама! Я вам так посоветую: берите мясо куском, оно более свежее, чем полуфабрикаты. Я вам подберу почти без косточки. Да и косточка для бульона пойдет, – отчеканила старушка и нацелилась острой сталью двузубой вилки на избранную цель на поддоне холодильного прилавка.
– Да знаете… У меня сейчас кухонный комбайн в ремонте.
– Вон мужчина ваш прокрутит. Мясорубки-то у всех валяются. У вас же на кухне телевизор есть, так может крутить и футбол смотреть. Вы, мужчина, болеете?
– Понимаете, – ответила Варя чуть смущенно, – это просто знакомый. Сослуживец.
– Варвара Семеновна, какие проблемы? – вмешался Виктор. – Конечно, я прокручу.
– Дама, даже не сомневайтесь. Вот такое свежее мясо, можно даже не думать…
Можно думать.
Можно думать, мелькнуло у Виктора. Если женщина выбирает мясо, она о нем и…
Что у нас наболевшего? Экспансия. Будем думать быстро. Экспансия. Почему? За экспансию – Троцкий. Троцкий – мировая революция. Сталин – «в одной стране» и борьба за мир. Почему? Когда строишь в одной стране, нужен мир. А Троцкий тогда почему? Что там у Маркса с Энгельсом? Мировой рынок – мировая революция, мировой рынок – мировая революция… В одной стране задавят. Почему не задавили? Империализм. Делили мир. Делили мир на империи, победа в отдельно взятой империи , вот оно что… Троцкий – экспансия, Сталин – за мир, почему опять экспансия? Почему экспансия, если Сталин?
– Вот этот вот, пожалуйста… На сколько потянет?
Надо спешить.
Отход от сталинизма? Почему? Глобализация. Глобализация – конец империализма. Сталинизм – способ сохраниться. Дальше надо наступать. Троцкизм? Нет. Нет глобальной цели. Это новый сталинизм. Нет глобализации, перезагрузка империализма. Дальше? Конвергенция? Может быть.
– Сколько это с меня?
Ф-фух, вроде успели…

Глава 12
Тайна двух полушарий

– Никак не могу привыкнуть, что на кухне нет второго телевизора.
Виктор крутил ручку мясорубки на кухне у Вари и отправлял в коробчатый алюминиевый раструб куски мяса, сала и размоченного в молоке хлеба, которые с аппетитным хрустом пережевывал шнек. Идея братской помощи в приготовлении ужина еще в гастрономе как-то незаметно переросла в идею сделать ужин общим; видимо, смерть незнакомца так серьезно давила Варе на психику, что ей надо было отвлечься; Виктор тоже не хотел сидеть остаток вечера в пустой квартире. Здесь, на кухне, он уже немного привык к этой несколько странной планировке и к тому, что из-за занавешенного тюлем окна в это позднее время льется холодноватый свет ламп ЛДЦ и за ним, как по палубе теплохода, изредка проходят соседи. Из-за двери казенная «Юность» доносила «Ну тупы-ы-ы-е!» Задорнова. Видимо, судьи мира достали своей простотой во всех реальностях.
– Варь, а может, переставим телевизор сюда? Я наращу кабель.
– Не надо. Сдается, что мы здесь ненадолго.
– Если это говорит экстрасенс… «Ты уедешь к северным оле-э-эням…»
– Только не надо подражать Бекасу.
– Хорошо. «Дан приказ – ему на запад, ей – в другую…»
– Я, кажется, начинаю понимать, почему вас используют хроноагентом.
– Почему? Если это, конечно, не служебная тайна.
– Вы можете разговаривать с незнакомыми.
– В смысле?
– У вас значительно доминирует левое полушарие. Вы реагируете так, как подсказывает ваше сознание и воспитание, ваши убеждения, критический и логический анализ реальности. Поэтому другие люди могут воздействовать на вас, только войдя в доверие, и – как Штирлиц – либерализмом и логикой. А в иной реальности вы не склонны кому-то слепо доверять и подозрительны к чужой логике, видя в ней подвох. Поэтому вам не так опасно заговаривать с незнакомыми, – а в другой реальности это придется делать. Это раз. С точки зрения тех, кто вас послал, вы более определимы. Не станете непредсказуемо меняться в другой среде. Это два.
– А если вот это самое левое полушарие не доминирует, чего тогда?
– Они бывают разные. Тех, кого зовут простыми людьми… ну, считается, что они в обычном состоянии сознания, так вот, они ищут удовольствия, покоя и безопасности и руководствуются привычкой. Такими манипулируют проще, апеллируя к потребностям. Есть люди легко внушаемые, что живут иллюзиями, мечтой, верой в чудеса, – такими управляют, взывая к чувствам. Есть люди, у которых доминирует правое полушарие: это примитивные существа, которыми движут инстинкты. Чтобы ими манипулировать, надо обращаться к этим инстинктам и детским переживаниям.
– То есть остальных всех можно водить за нос, кроме психов?
– Ну, психов, хоть они непредсказуемые, можно водить. Давить страхом, страданиями вколоть что-нибудь подходящее. Кроме просто психов, есть еще люди, например, над которыми довлеет какое-то одно сильное чувство, например, навязчивый страх. Но вот такие, которые вообще не поддаются, тоже есть. В разных религиях их обычно считают святыми. Они особой тренировкой достигают такого состояния, что гипнотизер на них не действует.
– Тогда почему не послали святого?
– А может, и посылают. Только не в качестве хроноагента четвертого рода. Слишком яркие. Да и вообще… Казнят таких часто.
– Может, общество давно инстинктивно борется с попаданцами, оттого большая их часть ни на что не влияет?
– Может. Давай я сменю тарелку и тряпку на пол положу. Плохо, что нет кухонной машины, из нее не капает.
– Варя, вы психолог по образованию? Хотя, конечно, странный вопрос.
– У меня несколько образований. А также спортивная и боевая подготовка.
– В нашей реальности вы бы смогли сделать карьеру в бизнесе. Два способа убеждать людей, и оба верные.
– Обманывать людей нехорошо. Если только это не война. Если каждый хозяин воюет со всем обществом, это печально… Дайте вот это.
Варя забрала у Виктора глубокую тарелку и переложила из нее несколько оставшихся кусков мяса на другую, дополнив горку только что нарезанного; затем тут же подошла к мойке и смыла стекший мясной сок. В ней чувствовалась домашняя привычка к чистоте, даже пахло от нее не цветочным ароматом, а какой-то свежестью осторожной волны на утреннем пляже Бимлюка, когда ленивое море тихо качает вдали бородатые от водорослей буйки ограждений.
– Значит, вы изучили тайну двух полушарий на случай войны?
– Не только. Это одна из причин, почему у вас рухнул социализм.
– И от какого же полушария он рухнул? – Скользкий кусок сала чуть не выскочил из воронки, но Виктор успел его придержать пальцем.
– Ну, вы помните, что было при вашем социализме? Идеологическая борьба, идеологическая, как ее, работа. Идео-логическая. Идея в расчете на логику. Левое полушарие. На большинство это не действует. А еще вспомните фантастов вот наших пятидесятых, шестидесятых… – и она хитро прищурилась, – какими они людей будущего изображали? Ой, мясо!
Теперь шнек вытолкнул из воронки упрямый кусок говядины; с возгласом «Оп!» Виктор поймал его на лету и продолжал осторожно вдавливать пальцем внутрь кровожадного агрегата.
– Ну, какими… – задумался он, – сильными, мужественными… А! Понял.
Они там все излагают мысли железной логикой, вспомнил Виктор. Они же все в светлом будущем ученые, а ученые должны мыслить логично. Как в вузе говорили – логически стройно.
– Правильно мыслите, – подтвердила Варя, – ну все, хватит крутить, отвинчивайте.
– Второй раз перекручивать будем?
– Нет. Это двойная мясорубка, две решетки, два ножа. Она сразу мелко делает.
– Поэтому и крутить тяжелее?
– Да. Снимайте, я помою.
– Да давайте я помою.
– Не надо. Гайку только открутите и сзади… ну, вот потому сейчас у нас эту идейно-воспитательную не навязывают, а в основном на это самое. Удовольствие, покой, безопасность. Зажгите горелку.
– Счас… а спички где?
– А тут новый дом, тут от батареи.
– У нас тоже сейчас такие. Значит, рецепта делать людей будущего нет?
– А зачем? – Варя вскинула брови вверх. – Кто вам сказал, что общество господства левых полушарий будет разумным и счастливым? Кто вам сказал, что оно не утонет в бесконечных спорах, интригах и демагогии? Поэтому у нас действуют осторожно, пока стараются только поддерживать долю людей, руководимых логикой, и немного, постепенно ее повышать – и смотреть, что будет. Повышать природным путем, вот этой вот всеобщей рационализацией.
«То есть вправлять мозги влево», – подумал Виктор.
– Ну а вы как думали? У них, за бугром, тоже общество мозги вправляет! Вот эта их реклама действует на инстинкты и повышает долю людей примитивных, рефлексирующих. Поэтому, чтобы сдержать всю эту тупую массу прилично одетых дикарей, там нужна церковь.
– Мягко подводите к мысли, что и у нас возвращение к духовным традициям, строительство храмов, объединяющая роль церкви и прочее – только потому, что в новой России из людей делают баранов, а этих баранов кто-то пасти должен? – неожиданно и сухо ответил Виктор.
Он ждал, что Варя рассердится. Но она лишь мягко улыбнулась, так, что на щеках появились ямочки.
– Вас сильно обидит, если я не буду отрицать?
– Не знаю.
– Сковородка внизу, в духовке, поставьте, пожалуйста, чтобы грелась… Разве вам самому такая мысль в голову не приходила? Честно?
Он не стал возражать, каким-то шестым чувством заподозрив, что Варя его на что-то провоцирует – а может, это была лишь ложная подозрительность, – и полез в духовку. Вопреки ожиданиям, сковородка оказалась не продвинутой. Тяжелая чугунная блямба с высокими краями, на крышке лежала ручка с деревянной рукояткой.
– А у нас сейчас с антипригарным продают, – решил он похвастать.
– А сами какой пользуетесь?
– Н-ну… у нас еще советская, чугунная, есть – и пользуемся. А что?
– У нас тефлоновые запрещены. Что-то там нашли и на всякий случай запретили.
– Тогда мне повезло… Кстати, странно, что у вас мобилы разрешены.
– Они излучают меньше зарубежных. Огонь убавьте, а то пригорать будет.
Она ловко катала из фарша аккуратные колобки на деревянной, присыпанной мукой доске, прихлопывала их рукой и отправляла на черный круг сковороды, где они нервно подрагивали в шипящем жире, распространяя с детства знакомый запах. Кому-то повезло с хозяйкой, подумал Виктор. И еще ему вдруг пришло в голову то, что совместное приготовление котлет сближает гораздо быстрее, чем совместный ужин в ресторане. Хотя бы в духовном плане.
Он взял лопаточку из нержавейки и стал переворачивать котлеты и отправлять те из них, что уже обрели на обеих сторонах хрустящую румяную корочку, в зеленый эмалированный чугунок, в душной темноте которого им (котлетам) предстояло провести совместное время в духовке.

Глава 13
Луженые глотки свободы

За окном сыпал неторопливый осенний дождик, постукивая каплями по карнизам. Виктор раскладывал в гостиной небольшой стол-книжку: ужинать решили здесь. Телик, который здесь привычно примостился в углу на тумбе с видеокассетами, вещал о происшествии в Израиле: группа хасидов-фанатиков набросилась с ножами на участников гей-парада. Две категории жертв холокоста оказались не в состоянии жить в одном обществе. Попутно, не совсем к поводу, телекомментатор вытащил палестинскую проблему, драку в кнессете, а заодно и сексуальное рабство, которому на земле обетованной подвергали женщин, нелегально вывезенных из восточноевропейских стран, недавно ставших на путь демократии. К положительным аспектам израильской политики было отнесено расширение сотрудничества с СССР в вопросах борьбы с международным терроризмом. Но мысли Виктора были далеки от международной политики.
Лем ошибался, думал Виктор, бытовая обстановка прогрессирует гораздо медленнее. Вот эти массивные березовые стулья, например, вполне могли быть и в начале пятидесятых. Никаких суперкресел-трансформеров. Видимо, человека тянет к чему-то естественному, что создает иллюзию уверенности и покоя, а значит, безопасности. «Удовольствие, покой, безопасность…» Формирование советского человека приличной мебелью?
На кухне что-то запищало. Варя вышла с мобильником, глядя на дисплей, потом вынула из сумочки «Кристалл-98» – такой же, как тот, что Вика показывала ему в кооперативе в первый день пребывания, – и, соединив оба аппарата кабелем USB, застучала по клавишам.
– Шифровка пришла, – пояснила она, – до утра вам надо не покидать жилкомплекса.
– Что-то случилось? Связано с этим ДТП?
– Связано. Пострадавший схож с типом, что стрелял на вокзале. По записям камер – правда, там сложно точно определить, но процентов семьдесят есть.
– Может, они  ликвидировали киллера?
– Может. Это что-то меняет?
– Пожалуй, нет, – сказал он после минутной паузы.
В комнате повисла напряженная тишина; первой молчание нарушила Варя:
– Да, еще: в вашу квартиру занесли приемник с КВ-диапазоном. Перед сном надо будет послушать Запад.
– Что именно, на какой волне, когда?
– Все равно. «Свободу» там… чего поймаете.
– А смысл?
– Не знаю. Может, аналитики боятся, что без привычной антисоветчины у вас будет нервный срыв.
– Глупости.
– Я не знаю почему. Но это же вам не трудно, верно? Вы боитесь, что это попытка вас компрометировать?
– Да ничего я не боюсь… Лишь бы ловил нормально.
На экране шел диспут о реформации церкви. Варя взяла пульт и переключилась.
– Сейчас по третьей кино будет.
– «Севастополь»? Я читал анонсы. Крутой блокбастер?
– У тебя жаргон подростка – вээсовца… Прости, ты же и есть вээс… Внешсеть. Ну, в этом, вашем интернете.
– А у вас подростков пускают во внешсеть?
– Они быстро осваиваются… А «Севастополь» завтра будет. Сегодня «Джордж из Динки-джаза».
– Романов любит фильмы своего детства?
– При чем тут Романов? Разве у вас в будущем телезрители не заказывают фильмы по сети?
– Ну, как сказать… Каналы смотрят на рейтинги, хотя, когда смотришь, что показывают, непонятно, откуда эти рейтинги берутся…
– У нас просто заказывают и общаются, какой фильм лучше снять.
– Так просто? А вдруг закажут что-то антисоветское?
Варя вскинула брови. Когда она вскидывает брови, она напоминает актрис золотой поры Голливуда, подумал Виктор.
– В смысле – антисоветское? Когда вот вы жили в СССР, вы куда-нибудь писали, чтобы в газете, или еще где, напечатали… ну, скажем, Солженицына?
– Я похож на психа?
– Тогда в чем вопрос?
– Нет вопросов… А почему «Джордж из Динки-джаза»?
– А про него говорят в фильме «В бой идут одни старики». Вот народ и решил узнать, что за кино. Вы смотрели?
– Нет. Не застал… – задумчиво произнес Виктор и, помолчав, добавил: – А, да, чего хотел спросить-то. Что это за реформация такая?
– Да так, приближение церкви к народу для лучшего обслуживания.
– Церковь – вид обслуживания?
– Ну да. Хотят сделать как у баптистов. Богослужения на современном языке, священников распределить по участкам, чтобы не в храмах собираться, а вроде красных уголков, скромно, но зато больше беседовать с прихожанами по душам, ходить не в рясах, просто в темных костюмах… Разве вы верующий?
– Вне лона церкви.
– И мне это тоже как-то… Тарелки в буфете. О, слушай, я тут по случаю одну штуку взяла. Давайте попробуем.
Она достала из стоящего возле кровати целлюлозного пакета коробку, вынула из нее небольшой белый круглый цилиндр из стеклянной крошки и, поставив на середину «книжки», щелкнула выключателем. Внутри вспыхнул желтый трепетный огонек.
– Светодиодная, на батарейках.
– Китайская?
– Нет, из Стари. Кооператив делает, у него автоматизированный цех. По программе закрепления населения в районах.
Она удалилась на кухню, и за ней из растворившейся двери донесся восхитительный, знакомый с детства запах сочных котлет. Виктор достал из мини-серванта пару рюмок и на всякий случай протер их бумажной бактерицидной салфеткой из белой пластмассовой банки, чем-то напоминавшей упаковку салфеток для мониторов. Салфетки, кстати (и к счастью), ничем не пахли.
– О, «Алушта», сухое? – воскликнула Варя, выходя из кухни с большим овальным блюдом под крышкой, из-под которого выбивался легкий аппетитный пар. – Шесть медалек…
– А я думал, вы это уже прочли в мыслях.
– Ну, надо же и сюрпризы делать… Это вино для пикников, шашлыки там или барбекю – слышали, что у нас в малоэтажках теперь модно во дворе делать летние кухни для барбекю? Защищает от кишечных инфекций.
– Барбекю защищает?
– Нет, столовое красное… Начинается! Скорее рассаживаемся.
И она погасила люстру. Комнату наполнило мерцание светодиодных свеч, призрачный свет телеэкрана, утратившего краски, и охрипшие от многолетнего лежания в жестяной коробке звуки тромбонов, перемежаемые писком морзянки. Все-таки британский джаз начала сороковых ни с чем не спутать, подумал Виктор. Как много взял от него советский джаз конца пятидесятых! И вообще хорошо об этом рассуждать, когда побываешь и там и там.
– Ну, за все хорошее! – игриво улыбнулась Варя.
– За позитив! – поддержал Виктор и, поднеся бокал к губам, вдохнул сафьяновый аромат фиалки, резеды и цветущего винограда.
Котлеты были прелестны, как, впрочем, и их гарнир из буквально таявшего во рту жареного картофеля с зеленым домашним горошком. Варя по-детски непосредственно смотрела старую комедию, время от времени заливисто смеясь с ложкой у рта; Виктор подумал, что такие ленты – прекрасная возможность хорошего и здорового отдыха вечером.
Собственно, главное в фильме был Джордж Формби. Представьте себе, что Савелий Крамаров – это бард с лицом Фернанделя, он играет и поет на банджо, и делает всякие трюки наподобие Луи де Фюнеса; вот это примерно и есть Формби. Правда, тонкого английского юмора в куплетах о провонявшей дедовской рубашке и мистере Ву, который подался окна мыть, Виктор так и не уловил, но в целом история музыканта, которого приняли за Джеймса Бонда, оказалась прикольной, а от самого Джорджа веяло непередаваемой добротой и обаянием.
– Знаете, мне хотелось бы побывать в Англии, – призналась Варя, когда британская разведка поймала всех фашистских шпионов, которые так и не смогли смыться с подводной лодки. – Скажем, в Лондоне, но не сейчас, а где-то в конце тридцатых. Мне кажется, англичане должны были быть тогда милейшими людьми.
– Не знаю, – пожал плечами Виктор. – У них сейчас проблема с мусульманами, и как бы они отнеслись в то время к людям из СССР, ничего сказать не могу. Может, нормально, а может, ксенофобия была бы.
Вино начинало слегка действовать, и Виктором овладело что-то вроде эйфории. «Какая идиллия, – думал он. – Вечер, великолепный ужин, приятная дама, светские беседы при свечах. Даже без всякого романа, просто так посидеть».
– С исламом – это у них не ксенофобия, – прервала его размышления Варя. – Наши аналитики полагают, что проблема – пассивный протест. Ну, то, что не только иммигранты исповедуют ислам, а его принимает коренное население.
– В смысле – протест?
– Ну, как это объяснить… Часть людей не принимает мира, в котором главное – унижаться перед боссом, пахать с утра до вечера, чтобы только купить разрекламированные шмотки или тупо смотреть в ящике развлекательные шоу, а потом, как все, коньки отбросить. Им нужно что-то, ради чего стоит не только жить, но и умереть, ведь смерть ко всем приходит… Раньше это была идея социализма, всемирного общества справедливости, борьбе за которое надо всего себя посвятить, собой жертвовать за счастье людей всей планеты. Социализм на Западе придушили, вытравили из мозгов, а свято место пусто не бывает, вот и получили ислам. Так что не в исламе дело, не было бы его – было бы какое-нибудь язычество или любая секта, но что-то, что объяснит человеку – вот он не просто умрет и его зароют, а он совершил священную жертву, что есть что-то выше его личной судьбы и личной жизни. Либерализм этого объяснить не может, там личность важнее всего, и все бы было хорошо, если бы люди были бессмертны. А если все мы уйдем – значит, что-то должно быть выше, важнее нашей временной личности, прав личности, которые лягут в гроб вместе с нею… Непонятно?
– Наоборот. Даже очень все понятно. Гитлер тоже на этом сыграл.
– Ну вот… А западное общество не стало разбираться в причинах, оно менять себя не хочет, имущий слой боится пойти на жертвы. И все это стихийно прорывается, выходит наружу иногда в самых странных формах… Религия, идеология здесь ни при чем. Это психология, свойства сознания и подсознания.
– Угу. Слушай, а где здесь прокат кассет и почем за сутки? – спросил Виктор, которого после «Алушты» мало волновали вопросы классового подсознания. До него вдруг дошло, что они часа два как перешли на «ты», не испытывая ни малейшего неудобства.
– На Фокина. А тебе обязательно нужны ужастики?
– Почему ужастики?
– В прокате только Запад. Культовые боевики, ужастики.
– А если я, например, хочу Гайдая посмотреть?
– Так это бесплатно в видеотеке. Пара кварталов отсюда к Медиадому…
…Виктор приоткрыл узкую дверь на полутораметровую лоджию своей новой берлоги. В лицо ему плеснула свежесть, ленивый ночной дождь все так же стучал по карнизам, и водяная пыль носилась в свете фонарей. Тихие, вкрадчивые звуки слоуфокса «Голова в тумане» Дюка Эллингтона из кухонного динамика неторопливо расплывались в сумерках комнаты, словно дымок из курительницы благовоний.
Хороший вечер, подумал Виктор. Романтических отношений не завязалось, но Малдер и Скалли тоже вроде весь сериал глядели друг на друга и говорили о делах. Красивый треугольник: Малдер, Скалли и эти, как их там, которые засылают. Завтра надо будет самому приготовить что-нибудь и пригласить Варю. Будем ходить в гости по очереди.
Он закрыл дверь, подошел к выключателю и нажал белый рычажок: свет трехрожковой люстры осветил закоулки четырнадцати метров жизненного пространства. Проветривать не было необходимости: комната и так прекрасно вентилировалась через отдушины.
И тут он заметил, что на рамах окон и двери на лоджию появились маленькие плоские коробочки, от которых вниз тянулись прилепленные пленкой тонкие провода. Защита от лазерной прослушки? Нет, не похоже. Скорее, детекторы прослушки.
Еще на столе-книжке появился оранжево-красный «Турист 26–05» с цифровой настройкой, часами и будильником – приемничек размером примерно с китайские «Кипо» или «Мейсон», которые у нас обычно берут продавцы, чтобы слушать в магазине. Грозненский радиозавод, вспомнил Виктор, неужели осилил? Ладно, это на сон грядущий. Займемся сначала любимым делом попаданца, благо компутерная сеть под рукой. Интересно, а миелофона они тут, случаем, не изобрели?
Он открыл секретер. Так, к терминалу тут нужен ключ на COM-порт. Ключ ему дали. Как они здесь не любят набирать логины и пароли, в отличие от американцев… а может, и правильно. Когда железо глубоко персонифицировано, в этом есть смысл.
«Здравствуйте, Виктор Сергеевич!»
Здравствуйте, здравствуйте… где там у вас лексикон под графику? А мониторчик ничего, хоть и монохром. Для работы очень даже приятный: трубка, а глаза не утомляет, практически как TFT. Нужен ли деловому монитору цвет? У нас об этом думать уже поздно…
Покончив с делами, Виктор долго ходил возле стола-книжки. Задание слушать вражий голос было ему непонятным, а значит, подозрительным.
А вдруг и в самом деле провокация, подумал он. Снимут на видео, как слушаешь, – и за антисоветскую деятельность. Хотя в принципе они и так могут, зачем им извращаться-то? Контакт с агентами иностранной разведки и липовый паспорт побольше потянут. Или это просто эксперимент?
Он взял приемник – судя по весу, батареи были на месте – и, развалясь на диване, выдвинул антенну и крутанул ручку громкости. Эфир показался непривычно безмолвным. Ах да, тут же бесшумная настройка. Ладно, просканируем…
«Свободу» на 25 метрах он поймал довольно легко, сузил полосу – приемный тракт легко придавил цифровые глушилки. Удивительное дело, подумал Виктор, одни придумывают, как глушить вражий голос, другие изобретают для народа все лучшие устройства, чтобы слушать его.
– Есть такой термин, – вальяжно изрекал какой-то деятель культуры из поуехавших, – мне он очень не нравится, но он очень верно характеризует воззрения людей, для которых победа в Великой Отечественной войне не просто одна из замечательных побед русского оружия, финал трагедии, и т. п., а культ. Культ почти религиозный, фанатичный, яростный. Культ, во имя которого оправдываются любые зверства что тогда, что теперь. Культ, затмивший всю тысячелетнюю историю России, временами и уничижающий ее, ради четырехлетней не самой удачной и до предела трагичной войны. Этот термин – победобесие. Плохой термин. Но я иначе определить не могу. «Пускай сдохло пять миллионов, зато – победа!»
«Боже, какая…» – подумал Виктор и, не найдя слов, почти инстинктивно выключил «Туриста». У него было такое ощущение, словно ему подсунули дерьма на бутерброде.
«Какая, к черту, тысячелетняя история?! – воскликнул он чуть ли не в голос. – Все, вся история, вся Россия, весь народ, все воспоминание о нем – это только в случае победы. Победи немцы – ничего бы не осталось. Никакой памяти о России с ее удачными, неудачными войнами… Все или ничего. Вся история России была лишь подготовкой к этим трагическим, но великим годам спасения человечества от нацизма; никогда раньше в истории человечества такого не было и, надеюсь, больше никогда не будет. Россия, СССР определили путь развития мира. Неужели это не ясно? Или нет… все им ясно, они просто хотят, чтобы мы забыли об этом…»
Он встал, пошел на кухню и попил холодной воды, чтобы успокоиться.
«Они хотят, чтобы мы забыли об этом, – продолжил он уже более спокойно. – Народ, который живет сознанием того, что он может пойти на любые жертвы, чтобы сохраниться как народ, – непобедим. А они и тогда хотели и сейчас хотят сделать из нас рабов, быдло».
Виктор вдруг вспомнил, как пару месяцев назад был в одной организации, ставил бухгалтерский софт; на одном из рабочих мест комп не включался, и директор бросил доложившей сотруднице: «Будете уволены!» Была в этом какая-то бессильная злоба ничтожества, дорвавшегося до власти, которая прорывается каждый раз, когда это ничтожество сталкивается с обстоятельствами, в которых ничего не смыслит; и вот эта руководящая беспомощность, страх перед разоблачением, что директор, для проформы заезжающий в фирму утром и вечером, – обыкновенный паразит, обкрадывающий персонал, и выливались в крик «Будете уволены!». Таким и надо, чтобы мы забыли о Победе; вместо Победы им нужен для народа культ вечной вины за «преступления большевиков», чтобы все чувствовали себя в долгу перед жалкими лузерами, бесстыдно продувшими за зеленым сукном истории и русско-японскую, и Первую мировую, и за полгода после Февральской революции просто развалившими великую державу. Если бы тогда, до Первой мировой, в России что-то подправить…
«А не пора ли сажать за покупку должностей в бизнесе? – вдруг подумалось Виктору. – Ведь угробят дураки Россию, ей-богу, угробят…»
Экспериментировать с глотками свободы больше не хотелось; вернувшись в комнату, Виктор аккуратно поставил «Туриста» на стол и постелил себе на диване.

Глава 14
Цифровая западня

Вопреки ожиданиям, Виктор проснулся с необычайным ощущением бодрости. Комната была наполнена чуть прохладным воздухом, таким чистым, как будто вокруг был не микрорайон, а сосновый лес; в ванной отчетливо чувствовался йодистый запах моря и водорослей. Романовская «Алушта», по-видимому, теперь действительно служила только процессу правильного пищеварения.
По первому каналу ТВ шла утренняя гимнастика с элементами аэробики для разных возрастных групп, и Виктору просто захотелось помахать руками и попрыгать вместе с девушкой на экране, почувствовать, как все тело наполняет ощущение свободы и тепла. Зарядку сменили кадры новостей о том, как страна встает вершить новые великие дела, и Владивосток уже отчитывался пройденными метрами тоннеля на Сахалин. Казалось, что понятия серых будней не существует, что все вокруг делают что-то такое, о чем потом можно будет с упоением рассказывать всю жизнь; хотелось скорее влиться в этот поток, чтобы успеть поучаствовать в сотворении мира.
Из шкафа пискнуло. Виктор вытащил из футляра ВЭФ – индикатор был уже на последних квадратиках. В тумбочке отыскалась зарядка – угловатый пенал с двумя шнурами, как блок питания к ноуту. На кухне запел чайник.
«Интересно, а воздух – это специально для меня? Или это комплекс такой, для здоровья населения? Даже пенсов – тут же вроде большинство пожилые? Ну да, для работающих пенсов. Нехватка трудовых резервов»…

В облисполкоме на очередной сейшн на этот раз собралось десятка полтора, народ галдел, бурно что-то обсуждая, и Виктор подумал, что сейчас его засыплют вопросами. Публика была разношерстной: от мужчин за сорок в темных и серых тройках, у большей части которых из нагрудного кармана вместо платка торчали очки и авторучка, до двадцатилетних ботанов, одетых в стиле гранж и кое-как прибивших расческой полухипповые космы. Похоже, что пиплы в основном жили в науке и сегодня вырыли из шкафов то, что, по их мнению, отвечало нормам приличного общества.
Светлана перехватила его еще до дверей, в пустынном коридоре. Сегодня она выглядела в этой компании самой стильной: длинное темно-коричневое шерстяное платье в английском стиле до середины икр, белый сетчатый жакет, прическа с раскинутыми волосами а-ля София Ротару, которую дополняло крупное колье из самоцветов с монистом. От нее веяло энергией, и Виктор уже ожидал электрической искры от протянутой руки с тонкими пальцами.
– Ну как? – спросила она.
– Сто восемь.
– Шутите? Это хорошо.
– Что-то случилось? – на всякий случай поинтересовался Виктор.
– Пока ничего такого, что должно вас сейчас волновать. Приемник слушали?
– Да. Немного.
– И как?
– Разозлило.
– Понятно. После совещания с вами Веничев хочет поговорить, Степан Анатольич. Он не компьютерщик, обществовед.
– Надо что-то подготовить?
– Не надо. Вопросы, пожелания? А то у меня такое впечатление, что вы иногда стесняетесь за себя просить.
– Да нет вопросов. А, вот, кстати… нет, так, ерунда.
– Что именно?
– В коридорах народу мало. Это для меня специально?
– А почему должно быть много народу?
– Ну, с делами ходят… посетители разные.
– Сеть же есть! Зачем людей сто раз по кабинетам гонять? И потом, вы же сами рассказывали про бизнес-анализ.
– Ну это понятно, но личный фактор… Народ всегда хочет вживую решать.
– Если выдерживаются правила, если каждый знает, кто что должен делать, если четко разъяснено, как, в какой последовательности решать вопрос, – какой смысл бегать физически? Капать на мозги не получится – исполкомовских у нас тоже тренируют на предмет защиты от манипуляций… Да, все, пора, проходим.

– …И особенно хотелось бы отметить роль в будущем надежных и дешевых для пользователя дата-центров. Не только для советских предприятий и учреждений, но и для них, для капстран. Что значит, если их бизнесу будет выгодно хранить все свои данные, всю свою коммерческую информацию у нас? Они будут от нас зависеть, от наших серверов, коммуникаций, нашего софта на серверной стороне. Если мы будем сажать Европу на нефтяную иглу – это завязано на трубопроводы, а информационная игла – она везде, по всему шару, на нее весь мир можно посадить, пока мы идем вровень с другими странами по компам! У них сейчас эйфория, замена дорогих мейнфреймов на персоналки – а дальше выяснится, что самое дорогое для фирмы – это все-таки данные. Когда все переведено на цифру, потеря данных для фирмы – катастрофа! Особенно для крупной. Или утечка информации. Вот единственно не знаю, как сделать, чтобы к советским дата-центрам было доверие. Им же внушают, что мы враги, империя зла…
Виктор перевел дух и посмотрел на аудиторию.
«Не слишком ли агрессивно взял? – подумал он. – И что будет с миром, если Романов действительно мир на иглу посадит?.. А впрочем, чего я парюсь-то? Миру было дело до развала Союза? Вот и нам до мира…»
– Ну, вы знаете, это проблема решаемая… Можно?
Поднявшийся представился Николаем Федоровичем Кренкелем – однофамильцем знаменитого радиста-челюскинца, – было ему лет под тридцать пять, и понимание достойного прикида у него выражалось в свитере крупной вязки и фирмовых тверских джинсах.
– Итак, у нас есть задача на административном уровне: противоречие между желанием привлечь клиента и возможностями, определяемыми стереотипами мышления клиента. Формулировку задачи на тактическом уровне начнем с определения системы, ее изменяемой и неизменяемой частей. Что мы можем менять, то есть обучать? Психологию руководителя фирмы, лиц, которые подсказывают ему решения, информационный фон…
«Альтшуллеровский ТРИЗ в маркетинге? – мелькнуло в голове у Виктора; в советское время он периодически почитывал «Изобретатель и рационализатор». – Хотя… Почему бы и нет?»
Вскоре он уже и сам оказался незаметно втянут в обсуждение, как подросток в уличную компанию; что-то подсказывал, с чем-то спорил и даже пару раз с удовольствием выдал по памяти данные раньше, чем их успели найти по терминалам. Странная штука мозг: работает медленнее, решает быстрее. Идеи в этом странном совещании не то чтобы фонтанировали: скорее, их клепали на каком-то невидимом логическом конвейере, точно под заказ, и тут же приделывали к ним ручки и ножки, создавая план воплощения.
К обеду вырисовался целый план захвата человечества в цифровую западню, начиная от уже упомянутого заманивания в дата-центры и кончая социальными сетями, где собирали персональные данные, формировали мнение и организовывали массовые акции; особо перспективными были признаны такие, в которые можно было постить с мобильника, вроде твиттера.
– А еще надо внедрить мысль, что политикам писать в блоги с мобильника – это продвинуто и непосредственная демократия, – задвинул напоследок Виктор, – пусть их парламенты вместо работы в «Одноклассниках» сидят. И пусть госаппарату не доверяют, а ставят везде веб-камеры, чтобы непосредственно смотреть, и каждый политик заводит свои филиалы приемных у каждого столба, вот типа как он народ любит, что к нему напрямую обращаться можно. Тогда они сами себя зафлудят, и думать им некогда будет. Тем более что они по статусу троллей кормить обязаны.
«Однако меня понесло», – критически подумал он тут же, но взять назад вылетевших слов уже не смог.

Сейшн завершился образованием рабочих групп. Когда все закончилось, в зале остались он, Светлана и мужик лет под пятьдесят, чуть полноватый, в коричневой двойке с темно-красным галстуком; на лице его выделялись густые брови и плотный мясистый нос.
– А это и есть Степан Анатольич, – представила мужика Светлана.
– Очень приятно, – ответил Виктор, подавая мужику руку, – вы по общественным наукам?
– Да. Институт прикладного сталинизма, заведующий лабораторией промышленной политэкономии.
– Это… Что-то я здесь о таком не слышал.
– Ну, так мы закрытый институт. При КГБ.
– А-а, понятно… То есть ничего не понятно.
– Вы ведь в курсе, что чем реформировать Институт марксизма-ленинизма и Академию общественных наук, оказалось проще создать новые учреждения? Вот мы одно из них. Обслуживаем политиков. Точнее, и старые тоже обслуживали, но только обосновывали готовые решения, а мы даем практическую теорию, которую можно использовать.
– Хм, а если политики не захотят слушать, что они с вами сделают?
– Ну, во-первых, мы их не заставляем, во-вторых, мы все-таки при КГБ… Ну и потом, мы все-таки вроде физиков: нужен ядерный щит – их и слушают. А революционная теория – это тоже, знаете ли, бомба.
– То есть вы делаете бомбу. А чем я могу помочь?
– Да, собственно, ничем. Хотелось побеседовать вживую, уточнить некоторые данные о ваших проблемах.
– Каких? – спросил Виктор, мысленно ожидая чего-то вроде подвоха.
– Например, сейчас на Западе массовые протесты против урезания пенсий, повышения возраста выхода, все такое. У вас тоже протесты?
Виктор пожал плечами:
– Ну, протестов пока нет, хотя насчет повышения возраста – пытаются выдвигать… Вот странно только: с одной стороны, говорят, что на пенсии денег нет, с другой – на олимпийские объекты они почему-то находятся…
– У вас пенсии через пенсионный фонд?
– Ну да, а что?
– Тогда все понятно. Пенсионные фонды – они вроде как сами по себе, в них отчисляют предприятия пропорционально зарплатам работников, от этого должны образовываться накопления. С Запада слизали, надо полагать. Но это работает лишь в тех странах, где зарплаты высокие. А если в стране уровень зарплаты низкий, никаких накоплений не будет.
– И что же делать?
– Элементарно. Консолидировать фонд в рамках бюджета. Тогда можно уменьшить излишества и добавить пенсий.
– Так просто? Вы хотите сказать, что об этом у нас никто не подумал?
– Почему? Наверняка подумали. Руководство фонда подумало, что оно потеряет места, те, кто распределяет бюджет, – что на них будет лишняя обуза. И оба подумали, как разъяснить предсовмину, что этого сделать ну никак невозможно.
– У нас нет предсовмина. У нас премьер-министр.
– Ну, какая разница? Система абсурдна, но себя сохраняет.
«А у вас, значит, система абсурда не сохраняет, – с некоторой обидой подумал Виктор. – И вообще почему у вас все так по-умному, все выглажено, как английский газон, чуть сорняк пробьется – сразу соберется консилиум, как его лучше выдирать… Ну не бывает так в жизни. Не верю!»
– У вас, наверное, уже и никаких острых социальных проблем нет? – осторожно спросил он, втайне надеясь, что Веничев гордо скажет «Нету!» и тут он, Виктор, укажет на факты воровства и наркомании, хотя бы и в единичном числе.
– Ну конечно, есть! – воскликнул Степан Анатольевич, даже, как показалось Виктору, воскликнул радостно. – У нас даже классовые противоречия имеются.
– Между буржуазией и пролетариатом?
– Ну, сдались всем эти буржуазия и пролетариат… Новое общество – новые классы. Не паразитические, но – с разными интересами.
– А нас учили, что при социализме только дружественные классы, – с невинной улыбкой отпарировал Виктор. Он понимал, что провоцирует Веничева на спор, но – кто знает – может быть, в этом и был шанс увидеть изнанку здешнего благополучия.
– Ну, вас учили… В общем, НТР у нас выявила два новых класса, не антагонистических, но интересы которых не вполне совпадают. Первый – это растущий класс технической интеллигенции, к которой относятся и квалифицированные рабочие, и различные специалисты информационных технологий; также черты этого класса все больше приобретают рабочие, задействованные по японской системе в инновационном процессе. За рубежом этот класс называют интеллектуалами. Другой класс раньше называли творческой интеллигенцией, он тоже был узкой прослойкой, но в связи с развитием промышленного дизайна, дизайна интерьеров и ландшафтов, роста средств массовой информации, особенно компьютерно-сетевых, рекламы, несмотря на ограничения по информационному воздействию среды, этот слой растет до уровня влиятельного класса в обществе. За рубежом его называют криэйторами, то есть создателями. Я понятно объясняю?
– Да, в общем… – согласился Виктор, втайне признавая, что креативщики и впрямь размножились до числа целого класса. – А кто же кого угнетает?
– Ну, угнетает, не совсем то слово… Здесь другое. Понимаете, психологически наши технари – ну и вы, наверное, это сами по себе чувствуете – это люди, которые по роду профессиональной деятельности привыкли сталкиваться с естественными ограничениями своего личностного самовыражения: свойствами материала, физическими законами, стоимостью обработки и прочее, и которые, по причине сложности создаваемой техники, склонны к организации в группы, коллективы. В результате они склонны считаться и с разумными ограничениями в общественной жизни, диктуемыми необходимостью сохранения общества в целом, если при этом их существование достаточно комфортно как материально, так и с точки зрения уважения общества, развития творческих способностей и возможности себя реализовать. Причем им важна определенная стабильность и гарантии на случай неудач. Согласны?
– Ну, в общем, да. Как-то, знаете, больше хотелось зарабатывать, и чтобы работа творческая была, мыслей требовала. А бодаться с советской властью смысла не видел.
– Вот именно. Создатели же – это люди, склонные к эгоистическому мировоззрению, они ставят во главу всего личный успех. И это понятно, потому что у них работа в большинстве своем основана на личных эмоциях, а значит, глубоко индивидуальна. Вы можете, например, представить, чтобы несколько композиторов, с разным мироощущением, написали вместе одну песню? Ну вот. Поэтому криэйторов бесит все, что, по их мнению, ограничивает свободу их личного проявления, личного самовыражения, они склонны протестовать против всякого механизма общественного упорядочения и в общем-то против всякого общественного уклада, против общества, как такового. При этом они считают приемлемым для человека падение на дно общества в материальном плане, и многие их них, считая наиболее важным для себя именно эмоциональное, духовное состояние, находят в этом падении удовольствие и источник творческих сил. Я понятно излагаю?
– В общем, да. Художники там, они иногда готовы были афиши для кинотеатра малевать за копейки, но чтобы время для своей работы, для души вроде как было. Это у них бывает.
– Примерно так, да… Короче, общество, удобное для интеллектуалов, некомфортно для создателей, и наоборот. И те и другие стране нужны. Но сейчас, для модернизации, наше общество должно быть прежде всего удобно технарям. А создателям, людям чистого искусства, в нем не совсем хорошо, личной свободы им не хватает. Отсюда скрытый протест, фиги в кармане, пьянство среди работников творческих профессий – хуже, чем у шахтеров… Вот бьемся над тем, как это сглаживать.
«Теперь мне все понятно… Идеального общества все равно нет. И мне здесь хорошо потому, что просто этот строй под нас, под инженеров, заточен, а был бы я композитором – может, и чувствовал здесь себя, как в тюрьме. Сэ ля ви. Значит… Значит, коммунизма не построить. Вот и ответ этим чудикам».

Глава 15
Конец эльфийского питомника

– Значит, коммунизма не построить… – рассеянно произнес Виктор свою мысль вслух. Впрочем, в обществе, где умеют читать мысли, таить их особенно незачем.
– Что вы сказали? – переспросил Степан Анатольевич.
– Да так, подумалось…. Раз возникают новые классы – выходит, коммунизма не построить.
– А кто вам сказал, что коммунизм строят ? – спросил Веничев.
Заведующий лабораторией по революционным бомбам вдруг вошел в какое-то радостное внутреннее возбуждение, словно хотел показать сюрприз; от волнения он стал даже машинально почесывать нос.
– Н-ну… все… и Маркс говорил.
– Минуточку! Подойдемте к терминалу!
Веничев потыкал пальцами в клавиатуру, и через минуту в браузере высветилась цитата:

«Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние.  Условия этого движения порождены имеющейся теперь налицо предпосылкой. Маркс К. Немецкая идеология // Собрание сочинений. Т. 3. – С. 34». 

– Видите! Для Маркса коммунизм – это не строй! И его не строят! Это процесс, который висит в оперативке и убивает процессы социального расизма. Это, если хотите, антивирус.
– Простите, а как тогда называется то, что строят?
– Простите, а вам не наплевать на то, как оно называется? Что бы ни строили – главное, чтобы это было именно то, в чем нуждается общество сейчас, а не когда-нибудь после тяжких лет страданий. Вот, например, большевики ликвидировали крупную буржуазию. Но осталась частная собственность, буржуазия в форме использования административного ресурса партийно-хозяйственной номенклатурой и дельцами теневой экономики. То, что мы делаем сейчас, – строим систему, в которой этой новой буржуазии не находится места. Вот так мы делаем шаг за шагом к этому самому бесклассовому обществу, о котором вы говорили. В какой форме мы это делаем? В той, которая полностью соответствует условиям точки, из которой вышли.
– А, простите, Хрущев как же? – перебил Виктор, ошарашенный этой новой социальной геометрией.
– Хрущев? Хрущев говорил, что он строит коммунизм. На самом деле он выращивал химеру в виде потребительского общества, которое переплюнет Америку по мясу и холодильникам и которое должно питаться соками идей всеобщего равенства и братства. Братство потребиловку не оплодотворило! Поэтому мы смотрим на реальные интересы людей. Сейчас не пятидесятые, и мы уже не можем так опираться на крестьянские привычки к общему труду, как вы это видели во второй реальности. У нас население уже съехало в города, изменило жизнь, приучено к потребительскому мышлению. Поэтому мы и должны использовать это потребительское мышление, но, Виктор Сергеевич, не давать ему принимать ваших уродливых форм и не культивировать его развитие дальше. Мы ищем разные формы, как возвращать обратно народу созданные им ценности.
Веничев налил себе в стакан негазированной «Брянской минеральной», проглотил залпом и продолжал:
– Через кооперативы, через государственные акции, через централизацию финансов и кредита, через участие рабочих в управлении, через изменение стиля управления и выдвижения управленцев; разными тропинками и дорогами идут наши люди к будущему, но идут они ради себя, ради семьи, соседа, родных и близких, чтобы каждый видел, как это нам же нужно, а не политическому руководству. А как назовут – пусть историки думают.
– Хм, а что же тогда нужно политическому руководству?
– То же, что и вам. Вы работаете с заказчиками – и руководство работает с заказчиками, с обществом. Основной заказ – борьба с угрозой социального расизма, внешней и внутренней.
– Извините за наивный вопрос: а что же тогда, коммунизм, выходит, возможен с любого момента? И даже в нашем обществе?
– Должен быть с любого момента. Иначе какая же это теория?
– Постойте, это как же… Должна же быть какая-то сознательность, чтобы давать бесплатно…
– Да поймите же, наконец, коммунизм не в том, чтобы бесплатно давать, а в том, чтобы отнятое возвращать. По справедливости и, что важно, без лишних жертв. А бесплатность – это надо изучать, как меняется общество, мотивация людей… Впрочем, как вы заметили, троллейбусы у нас все же бесплатны, и тем не менее ходят.
– А все-таки когда можно будет распределять, ну, скажем, колбасу по потребностям?
– Когда общество сочтет это справедливым. Все экономические законы держатся на существующих в обществе понятиях о справедливости. Даже цена на свободном рынке. Обмен товарами совершается на тех условиях, которые обе стороны полагают справедливыми. Кстати, ПО у вас бесплатное есть?
– Есть, но…
– Никаких «но». Коммунизм всегда рядом, его надо просто видеть и сеять его там, где есть условия ему взойти и созреть.
Теперь за стаканом минералки потянулся уже Виктор. Вековая мечта человечества немедленно и без предоплаты – это надо было как-то пережевать и запить.
– Хм… Но тогда почему бы не сказать всем открыто, что у вас уже коммунизм?
– Да вы что! – Веничев всплеснул руками. – Наше общество еще на долгие годы вбило себе в головы миф о коммунизме, как о стране эльфов, совершенных существ, у которых между лопатками крылышки и которые размножаются исключительно высокими духовными помыслами, оттого и в эльфийской стране сколько себе ни бери, а всего вдоволь. Людям пока что легче смириться с мыслью о недосягаемости этого эльфийского питомника, чем понять, что коммунизм ходит рядом, простой и будничный, и совсем не то, о чем мечтали.
– Ну да, конечно… – протянул Виктор. – А вот еще такой вопрос: вы сказали, коммунизм возможен с любого момента?
– Именно так.
– Даже у нас, в нашей реальности возможен? Без всякой там пролетарской революции и диктатуры пролетариата?
– Ну, это, конечно, было бы лучше всего, – согласился Веничев. – Нравственный коммунизм. Так сказать, в своем чистейшем виде, на добровольной и сознательной основе.
– К сожалению, это утопия, – вздохнул Виктор.
– Почему утопия?
– Ну и какой же мотиватор заставит наших магнатов добровольно и сознательно действовать на благо общества? Дело не только в их морали. Они ведь заложники своей системы, она так устроена, что они иначе не могут.
– Есть мотиваторы сильнее системы.
– И какие?
– Инстинкт самосохранения. У нас ведь тоже шли бы к краху, если бы не пришел человек из будущего и не сообщил о катастрофе. И это заставило здоровую часть нашей элиты объединиться и действовать.
– То есть нам нужен прогрессор? Который сообщит о крахе системы? А откуда мы его возьмем?
– Да у вас их много. У вас всегда хватало людей, которые живут будущим, видят будущее, видят обрывы и ловушки.
– Но их никто не слушает без артефактов.
– С артефактами и любой может. А без артефактов… Одного не послушают, другого, третьего, а вот когда таких людей много – это уже движение.
– Все равно мне в этот вариант пока совершенно не верится. Слишком уж он с нашей действительностью, знаете…
– Ну что ж, – развел руками Веничев, – будущее нас рассудит.
По трансляции раздался бой курантов на обед; по дороге в столовку они обсудили еще несколько вопросов, на взгляд Виктора, второстепенных: например, почему женщины в РФ смотрят сериалы, сможет ли быть президентом РФ общественный лидер Татарстана и почему за двадцать лет в РФ не решена проблема с разменной монетой в кассах. Впрочем, в этом мог быть какой-то важный смысл, Виктору неизвестный.
– Не заговорили ли вас сегодня? – вежливо осведомилась Светлана Викторовна, когда после обеда они, уже без Веничева, вернулись в ее кабинет.
– Не, нормально. Тем более что завтра суббота.
– В том-то и дело, что суббота. Мы хотели бы попросить вас, Виктор Сергеевич, оказать помощь в одном важном деле.
– Я весь внимание, – ответил Виктор. На душе у него немного заныло: он знал, что такие вступления предшествуют предложениям далеко не из приятных.
– Помните, вы упомянули некоего Бориса Галлахера из третьей реальности?
– Да, помню. Но вчерашний покойник на него не похож.
– Это мы поняли. Речь о другом. В Брянск приезжает его внук, Уильям Галлахер.
– Понял. Постараюсь на всякий случай на глаза не попадаться.
– Как раз наоборот. Вы должны с ним встретиться в субботу в лесу около Шибенца, якобы собирая грибы. Это агент ЦРУ, он приехал специально для встречи с вами. По легенде, сведения о встрече вам должна передать Инга.
– Еще один шпион? И что ему надо?
– Вот это и попытайтесь выяснить. Насколько он будет склонен это сообщить, естественно. Официально он американский коммерсант, изучает возможности совместного туристского бизнеса в средней полосе СССР. Экологический туризм, сбор грибов, ягод. Знаете, у них в Европе…
– Знаю. А вы не рассматриваете такого варианта, что этому внуку Галлахера надо просто убрать меня, раз вывезти не получилось?
– Ну, мы надеемся, что до этого не дойдет… Если в ЦРУ решили, что мы вас расшифровали, то вряд ли они рассчитывают, что вас отпустят на эту встречу. Вот подстраховать вас в лесу мы на сто процентов не сможем. Если боитесь, можете отказаться.
– Боюсь, – честно признался Виктор, – но отказываться не собираюсь.
– Почему так?
– Здесь меня закрыли от пули. Я должник. Кстати, так и не удалось навестить вашего сотрудника, который это сделал.
– Ну, вы не сможете. Он в Сочи, в Фабрициусе – там космонавтов восстанавливают. И он знает, что вы здесь тоже в своем роде выполняете долг.
За окном порыв ветра закружил и понес редкую стайку листвы лимонных и багряных тонов. Скоро октябрь, почему-то подумал Виктор. И еще он подумал, что, в отличие от потянувшихся в теплые края птиц, этим листьям лететь недолго.
– Понятно, – произнес он, – какое будет снаряжение, легенда, инструктаж… и прочее?
– Ну, легенда все та же. Вы притворяетесь нелегальным мигрантом из Западной Европы, вас пока не трогают, о встрече вам сообщила Инга. Далеко в лес не заглубляйтесь, ходите по полосе вдоль шоссе на пару сотен метров. К вам подойдет человек в куртке стиля сафари, джинсовых брюках и сапогах и спросит, не найдется ли у вас антиникотиновых сигарет. Вы ответите: «Сигарет нет, могу предложить мятные леденцы».
Все те же старые пароли, подумал Виктор. Никаких штучек на микрочипах. Хотя, если работает, зачем менять? Опять же вещдоков никаких.
– А если начнет расспрашивать, почему меня отпустили и не трогают? Это же вроде как подозрительно.
– А вы знаете, почему вас отпустили? Вы ничего не знаете, вам ничего не сказали, отпустили под подписку о невыезде, повторно не вызывают. Держитесь естественнее.
– Держаться естественнее… Вы полагаете, что контакт с Галлахером – это и есть задание хроноагента?
– Пока мы можем только предполагать. Кстати, задание прослушать радио – это тоже подготовка к контакту. Вы же у нас из капстраны, а выглядите и говорите как советский человек.
– Ну, с имиджем я как-нибудь сам разберусь… Знать хотя бы приблизительно, чего он хочет, этот Галлахер, что будет спрашивать, что говорить.
– Увы, – развела руками Светлана, – этого Инге в шифровке не сообщили.
– Тогда остаются мелочи. Например, достать прикид грибника, корзинку, ну и сапоги резиновые. Вдруг в лесу сыро или вообще дождь пойдет?
– По прогнозу не обещали. По легенде вещи вы взяли в туристском прокате, но вам их прямо завезут в комплекс. Возьмете сумку у Доренцовой. Никакого оборудования – скрытых микрофонов, передатчиков – у вас не будет. У Галлахера может быть сканер, и это вас засветит.
– А мобильник?
– Тоже оставите. Объясните, что на всякий случай: вдруг КГБ через них прослушивает. Тем более что среди населения такие слухи ходят.
– В общем, если что, связи никакой.
– Образец вашего запаха дадут служебным собакам. В район встречи на природу выедут несколько «хозяев с питомцами».
– Уже хорошо. Тело хоть разыщут.
– Социального оптимизма вам не занимать. Давайте пройдемся по тому, что вы делали эти несколько дней после покушения, почему переехали, как познакомились с соседкой по комплексу, для чего ухаживаете за ней и так далее…

Глава 16
Помни о смертных

– Вот твоя сумка.
Это была авоська из синтетической рогожи – вроде тех, с которыми у нас ездят продавцы на базар, с большой желтой эмблемой Брянскспорттурпрокат на боку.
– Ты все проверь, вдруг размер не тот. А то будешь суетиться в последний момент, – настояла Доренцова.
Виктор вынул из сумки зеленый литой резиновый сапог с невысокими голенищами и одноразовой бумажной теплой подкладкой вместо портянок и посмотрел на подошву.
– Мой размер.
– Куртку, брюки, ножик для грибов…
– Ножик тоже моего размера?
– Раскладывается или нет. Одежда ношеная, после химчистки. Ярлыки и штампы прокатного пункта на месте. Квитанции в кармане сумки, оформлены на прокатный пункт возле гостиницы «Турист». Компас Андрианова наручный, полевая сумка через плечо внутри прорезиненная, в ней фонарик, спички, соль, галеты, шоколад, фляга, малая аптечка, перевязочный пакет, нож-трансформер туристский…
– А это зачем?
– А это в Союзе положено туристу брать в лес, вдруг заблудится. Как аптечка для автолюбителя.
– Как попаданец, я могу этого не знать.
– Это тебе объяснят в прокате. Кроме того, ты сообщил в ГО по терминалу, когда идешь в лес. Если горожане идут в лес далеко от дома, они это обязаны делать.
– Жаль, что тебя там не будет, – задумчиво произнес Виктор, когда осмотр подошел к концу, – там сосны и такой воздух…
«Где-то я ее видел, – машинально подумал он, – красивое круглое лицо, ямочки, когда улыбается… Где-то видел в моей реальности. Или это еще одно дежавю?»
– Что ты говоришь?
– Я не говорю, я думаю. Я где-то тебя видел. Но никак не могу вспомнить.
– Если ты очень хочешь, я могу помочь вспомнить. Гипнозом.
– Часто приходится освежать память подопечным?
– Для этого нужно, чтобы человек сам хотел… Ты хочешь?
– Да. А то буду все время думать, где мы могли встречаться, и это отвлечет.
– Ладно. Садись на диван и попробуй расслабиться.
Это было похоже на сон.

Это было похоже на сон, точнее, на какой-то зыбкий промежуток между явью и сном, когда человеку еще слышен шум в комнате, но перед его глазами складываются картины, рожденные умственным взором, над которым уже потеряло контроль его сознание.
Это был телевизор, кажется, еще цветная «Юность» с тридцатисантиметровым экраном, близко, наверное, на кухне, и глаз четко различал строки развертки. Камера движется, на экране видно чье-то лежащее тело, затем крупно лицо… все в крови, со слипшимися от крови волосами, округлое лицо… он сразу его узнал, и его пронзил какой-то инстинктивный, неконтролируемый ужас, но он не мог ни шевельнуться, ни издать звука. Камера поворачивается, опять кровь на полу… похоже, это тела детей, одно, второе, третье… Что-то бормочет диктор, всплывают только отдельные слова… «на территории… района… семья военнослужащего…», еще за кадром чьи-то рыдания… все это начало проваливаться в какое-то клубящееся бурое облако.
– Голова… – выдавил Виктор, когда понял, что вновь вернулся в комнату, – голова какая-то дурная, ничего не разглядел… Не получается, больше не будем.
– Не надо… – каким-то отрешенным голосом произнесла Варя, – я все видела, точнее, совидела…
– Что?
– Я даже знаю где… Я могла выйти за одного военного, его направляли служить куда-то в Чечено-Ингушскую. Я поняла.
– Ладно… Это же может быть просто мое воображение, ну, видел тебя, вспомнил новости, вот наложилось…
– Нет. Это из памяти. Я точно знаю. Значит, в твоей реальности меня и всех троих…
– Ну, мало ли в моей реальности… – пожал плечами Виктор, подумав про себя: «Везет мне на альтернативные судьбы знакомых женщин».
– Мало ли… – сухо и все так же отрешенно повторила Варя. – Я вот одного не пойму: Дудаев – он же офицер, присягу давал… у нас уважаемый, известный человек…
Виктора вдруг торкнуло; ему показалось, что и он прочел ее мысли, ее решение .
– Вот только глупостей не надо, – поспешно заговорил он, ругая себя за опрометчивый эксперимент, – он же ничего здесь  не совершил, понимаешь…
– Но он же, выходит, жил… все время живет с этим…
– Ну, мало ли кто с чем живет… Ты представляешь, сколько в Союзе, здесь сейчас ходит несостоявшихся бандитов, террористов, насильников, убийц-психопатов, наконец предателей, только потому, что здесь история пошла по-иному? И потом, разве дело в теле врага? Разве враг не убит в человеке… в этих тысячах людей тем, что им другая жизнь не позволила совершить злодейство? И вообще надо разобраться, кто виновник, кто на все это толкнул. Рейган, Клинтон, Пентагон, НАТО, госдеп, ЦРУ – разве не их рук дело?
– Ты прав… – ответила она после некоторой паузы, – все, я уже держу себя в руках. Тем более что завтра у тебя как раз встреча с агентом ЦРУ.
– Угу. Увидишь Галлахера – не трогай его, он мой. Буду разбираться с ним по-хроноагентски.
…Ночью Виктора кошмары не мучили, но сон, который он увидел, был странным и малоприятным. Он увидел огромный корпус хладокомбината на перекрестке Ульянова и Литейной, пустой, заброшенный, облезлый, с выставленными рамами; выходящий на перекресток фасад был отчасти завешан зеленой сеткой, создающей иллюзию ремонта, отчасти – гигантским плакатом «Брянск – город воинской славы!». Сияло солнце, везде блестели лужи, и проходящие машины разбрызгивали грязь на кирпичный забор.
«Вот так и вся Россия, – подумалось Виктору, когда он, проснувшись, лежал на диване в своей комнате под одеялом с закрытыми глазами. – Руины, прикрытые политическим пиаром и рекламой… Нет. Не хочу верить… это все от пропаганды… наверное, от нее».

Субботнее утро оказалось прохладным и ясным, как вода, что бьет из-под земли в лесном овраге из меловой кручи; чаша ослепительно-синего неба накрыла окрестности заречья, и ее края сливались на горизонте с такими же синими волнами леса; птицы притихли, и, словно запоздалые звезды, гасли на земле уличные фонари и прожекторы заводов и депо.
Белый пригородный ПАЗ на Фокино ждал на бежицкой автостанции. Рядом с выбеленным бетонным коробком павильона все так же уходил в небо пешеходный мостик станции Орджоникидзеград, совсем как в нашей реальности, и только длинная череда новеньких оранжево-красных маневровых тепловозов за забором, выкаченных для отправки в конце недели с БМЗ, напоминала о том, что здесь другое время и в общем-то другая страна.
В кассу стоять долго не пришлось – билеты были на улице в автоматах, обычных, за монеты. Эти ничем не примечательные железные коробки со скругленными углами и рыжими плазменными табло, похожими на очень увеличенные дисплеи старых мобильников, немного удивили Виктора; точнее, непривычным для него оказалась сама покупка билетов за белую и желтую мелочь – он слишком привык к тому, что в автомат надо совать бумажку или магнитную карту.
Заняв свое место и держа в руках пластиковую складную корзинку, он закрыл глаза и откинулся на подголовник, пытаясь представить себя в самолете. Радио в салоне играло что-то задорное, люди весело болтали о чем-то своем, но эта общая предстартовая лихорадка погони за дарами природы не передалась Виктору: на душе было тревожно.
Встреча со шпионом увлекательна только в кино. Виктор отчетливо представлял себе, что шпион вряд ли остановится перед убийством любого, кто случайно может ему помешать, способствовать разоблачению или угрожать выполнению задания. Шпионы действуют в окружении людей, для которых они враги, в стране, от которой не ждут для себя пощады, и понимают, что их работа уже сама по себе здесь тяжкое преступление, так что терять им нечего. Шпионов учат массе способов убийства, а также пыток, потому как для того, чтобы выкачать данные из человека, им могут потребоваться любые способы, да и времени много может не быть. Виктор понимал, что и Инга, если бы это вдруг потребовалось, убила его, и их отношения этому не помешали бы; впрочем, для нее это были и не отношения, а выполнение долга перед миром свободы и демократии.
«А если они решили, что не смогут меня вытянуть? – подумалось ему. – Тогда логично: ни вашим ни нашим. Ну, в крайнем случае, напоследок узнать самое важное, что интересует».
Двигатель зарокотал, и Виктор открыл глаза: он вспомнил, что еще не ездил по Бежице в эту сторону. «Хоть посмотрим напоследок…»
До Молодежной частный сектор, как и на Красноармейской, застраивался комплексами, в основном по левой стороне; правую, видимо, из-за близости к беспокойной сортировке решили отдать под малоэтажку. Над четырнадцатой школой появился мансардный этаж, а напротив, так же, как и во второй реальности, вырос соцкомплекс с обслуживанием на нижних этажах. Детская больница была отстроена заново; напротив, отремонтированный и выкрашенный, в глубине старого сада высился все тот же довоенный четырехэтажный дом, в который Виктор возвращался в тридцать восьмом.
Увиденный во сне корпус молкомбината на Литейной сверкал кремовым сайдингом, евроокнами и рекламой бежицкого мороженого; овощебаза у путепровода, которая в нашей реальности превратилась в оптовый рынок, трансформировалась здесь в комбинат хранения и переработки плодоовощной продукции. За линией расширялось троллейбусное депо, в сквере сталелитейщиков появились аттракционы, а на углу Литейной и Ново-Советской – какой-то памятник; автобус покатил дальше, и вскоре, за Северной, из массива леса показались корпуса нового отделения областной больницы – в этой реальности их достроили. Дорога на Антоновку и к месту, где во второй реальности в лесу скрывалась лаборатория номер 6-б, осталась слева, и автобус весело катил мимо полей, придорожных рощ и поселков, украсившихся новыми двухэтажными коттеджами с крышами из металлочерепицы.
На Шибенце для грибников был отстроен большой застекленный остановочный павильон под зеленым профнастилом. Синий плакат на стене призывал покупать «видеомагнитофонную камеру «Корвет-ВМК» с мини-кассетой». Виктор потолкался внутри, посмотрел расписание, людей, подходящих по приметам, не заметил и вслед за большинством приехавших направился в сосняк.

Углубившись в лес, он походил взад-вперед по тропкам, змеившимся вдоль шоссе; никого за полчаса не встретив, срезал прутик и начал шевелить подстилку, поддавшись знакомому с детства запаху грибов, который висел здесь, перебивая запах сосновой смолы и прелой хвои. Еще минут через десять ему попался первый масленок; Виктор осторожно его срезал и, зная по опыту, что гриб никогда не бывает один, стал искать вокруг. Вскоре он наткнулся на целое семейство, схоронившееся под опавшими иглами и увядшей травой; он присел и стал осторожно перемещать дары природы в корзинку, любуясь ровными, похожими на вьетнамки, коричневыми скользкими шляпками. Грибы были не червивы: видать, конец лета оказался удачным.
– Бог в помощь! Куртку не в военторге брали? – раздалось у него над головой.
Виктор обернулся: рядом с ним стоял человек в отечественной зеленке без погон и берцах. Лицо его показалось знакомым… точнее, даже не лицо, а улыбка. Улыбка Чеширского Кота.

Глава 17
Торг продолжается

– Нет, это из проката, – ответил Виктор, – знаете, дачи своей пока не завел, да и много одежды хранить негде. А ваша из Военторга?
– Из него, родимого, – согласился незнакомец, продолжая чеширски улыбаться. – Простите, не найдется ли у вас одолжить антиникотиновой сигаретки?
Виктор проглотил внезапно появившуюся слюну.
– Сигарет нет. Могу предложить мятные леденцы… – И, заполняя наступившую паузу, добавил: – Если только их дома не забыл, знаете, торопился…
– Не надо, – остановил его незнакомец, – признаться, я хотел спросить немного другое: нельзя ли позвонить по вашему мобилу? Я возмещу расходы, я понимаю, что это дорого. К сожалению, мой что-то подвел, наверное, аккумулятор, я в этом не очень разбираюсь. Извините, что так, окольным путем…
– Да ничего, только трубы я не взял. Вещь дорогая, вдруг потеряю или обчистят. А возле леса я с детства живу, привычно как-то.
– Это точно, – ответил незнакомец и усмехнулся. – Я вижу, вы меня узнали. Вам ведь показывали мое фото?
– Фото? Я был знаком с вашим дедом. Ваш дед – Борис Галлахер, верно?
– Откуда вы знаете?
– Встречались в Вашингтоне в тридцать восьмом. Когда я ездил к президенту Лонгу, – равнодушно произнес Виктор. – А что у вас дресс-код не совпадает?
– Что? Ах, это… – И Галлахер взялся рукой за куртку, невозмутимо проглотив фразу Виктора насчет Лонга. – Извините, упустил из виду. Я ведь все-таки представитель деловых кругов, а не Пирс Броснан. А вы, однако, подозрительны.
– Естественно. Кто мне даст гарантию, что это не провокация КГБ?
– Вы ждете провокации КГБ?
– А вы не ждете? Мало ли какие у них планы. Поймать, например, парочку иностранцев, объявить шпионами, получить награды. Тем более после такого бэтла.
– Вас допрашивали в КГБ?
– Да. Хотя немного странно.
– Что странно? И вообще – что спрашивали?
– Все о гражданке Ласманэ. Когда познакомились, при каких обстоятельствах, когда встречались, о чем говорили.
– И что вы рассказали?
– Все. Кроме самого интимного.
– Ну, значит, не все, раз вы здесь.
– Я же говорю – кроме интимного. Знаете, такое впечатление, что обо мне у них данные уже были.
– Хотите сказать, их интересовала Ласманэ, а не вы?
– Да я ничего не хочу сказать, просто спрашивали о ней, взяли подписку о невыезде и больше не вызывали.
– У вас не возникало впечатления, будто покушение инсценировано?
«И этот туда же…»
– У меня каких только впечатлений не возникало. Это не могли быть ваши люди? Или конкуренты?
– Что значит «мои люди»?
– Значит, что значит. В нашей реальности в России того же киллера нанять нет проблем, были бы бабки.
– Ну, в вашей… Не беспокойтесь, ни я, ни мои компаньоны не имеют к этому никакого отношения. Но в любом случае я бы вам не советовал задерживаться в гостеприимном Союзе.
– Советуете сматываться, и побыстрей?
– Пока не раскусили. Скажите честно: вам здесь нравится?
– Скажу честно: был бы аборигеном – стал бы патриотом. Для местных здесь спокойно. И даже в чем-то комфортно. Как в монастыре.
Галлахер расхохотался:
– Как в монастыре… Верно. Но вы многого не знаете. Главного. Вы не знаете, почему этой страной руководят не дураки.
– Ну и почему же?
– Это просто. Состояние постоянной угрозы.
– Что-то не чувствую.
– Ну, вам-то откуда… Вы простой советский человек, вы должны получать радость от творческих успехов и перспектив роста. Речь о верхушке этой страны. Официальную версию про сталинизм слышали?
– Да. Что-то вроде рекламного слогана. Сталин архетипичен.
– Вы слышали не все.
Галлахер вдруг пригнулся, достал маленький ножик и срезал масленок в метре от Виктора.
– Вот этого вы не заметили… Берите.
– Нет, спасибо, он ваш. Прозевал так прозевал. Лес большой.
Галлахер пожал плечами и положил гриб себе в корзину. «Чего он тянет? – подумал Виктор. – Изучает реакцию?»
– Продолжать?
– Да, – согласился Виктор, – это интересно.
– Сталинизм – это значит держать элиту, номенклатуру, правящие круги, как вам больше нравится это называть, в состоянии постоянной угрозы. Угрозы контрреволюции, агрессии, колонизации – для большинства, а для меньшинства, которое, как у нас говорят, склонно к коррупции, – еще и угроза репрессий. И большинство советской неосталинской элиты считает такие репрессии в отношении своего слоя благом. Как Корейко, который не хочет делиться с Бендером, но приходится. Потому что часть меньше целого.
– «Либо мы – их, либо они – Союз»?
– Что вы сказали?
– Слышал в троллейбусе. Так сказать, глас народа с низов. Могут быть, могут быть… И как это меня касается?
– Не вас лично, а всех. Чтобы поддержать это состояние угрозы, бюрократической верхушке Союза нужна угроза извне. Ну, потому что в народную революцию трудно поверить. Хотя, знаете, народная революция – это технология, это иные способы ведения войны. То есть советским правителям нужны обострения, угроза войны, гонка вооружений в космосе, чтобы держать элиту под контролем. Немного напоминает Хрущева. Только Хрущев предложил партийным бонзам утопию: все грехи списываются на Сталина, социализм победил окончательно, никаких репрессий в верхушке. Чтобы удержаться у власти, он создал культ страха репрессий: дескать, держитесь за меня, доброго, а то… Ну и докатились до Карибского кризиса. А дальше вы уж, наверное, помните: Брежнев отказался от внешних обострений, сделал ставку на привычку, уклад. И советская верхушка, особенно новая поросль, стала загнивать.
– Это я помню. Вы подводите меня к мысли, что советские политики сейчас специально идут на конфликт с США и НАТО, чтобы почистить ряды? Несмотря на то что они сдали своих восточноевропейских друзей?
– Но оно так и есть, – развел руками Галлахер. – Поройтесь в домолинии, в библиотеке… вы же умный человек. Впрочем, вы не все там найдете. Вы знаете, что сейчас в Союзе одни из самых секретных – заводы радиоламп? Кстати, вы, даже не подозревая, побыли в непосредственной близости от такого объекта.
– Не понял, это шутка? Кооператив бытовых кинескопов, что ли? Хотите сказать, эти русские до сих пор держатся за всякое старье? Вроде арифмометров, что у нас до семидесятых выпускали?
– Что вы, напротив. Вакуумная микроэлектроника весьма интересная вещь, не удивлюсь, если и у вас в будущем о ней не знают даже ай-ти. Представьте себе, что лампы сделаны как микросхемы, много-много ламп на одном кристалле… Это не для дома или офиса, даже не для банков, это дорогая технология, но она решает много проблем в системах «звездных войн»…
«А, так вот чего все так задергались с этим ложным вызовом…»
– У нас на Западе, – продолжал Галлахер, – понимают, что «эти русские», если захотят, могут обогнать мир в каких-то отдельных вещах на много лет вперед, и мы уважаем вас за это. Но поймите и вы: воевать со всем миром Союз не сможет. Чрезмерная милитаризация, подрыв экономики, народное недовольство – и распад страны. Надо вам это?
– Полагаете, это неизбежно?
Галлахер вздохнул:
– Историю, Виктор Сергеевич, еще никому не удавалось обмануть. Вы слышали, что они Руцкого двигают? Нужна харизматичная фигура для военного конфликта. И что вы будете здесь?
– А что я буду там?
– Там? Там у вас есть пока хорошие шансы.
– Вот о них бы узнать и хотелось. Вам сообщили, что установочный диск накрылся?
– Да. Но с нашей стороны договор в силе. Миллионное состояние у вас будет.
– И что же такое я должен продать вместо диска? Или что выполнить?
В глазах Галлахера мелькнул какой-то отблеск снисходительности; он слегка вытянул губы и начал говорить тоном, каким обычно беседуют с детьми:
– Ну, ну, Виктор Сергеевич… Я догадался, что вы подумали, но, уверяю вас, ничего того, что бы шло вразрез с моралью юных ленинцев. Я частное лицо, коммерсант, деляга, как у вас иногда говорят. Мне незачем лезть в политику и дела правительств. Могу сказать сразу, что меня интересует: совершенно открытая информация, то, что печатали ваши газеты, показывали телеканалы, вещало радио, наконец, то, что говорили обыватели. И вообще наблюдения обывательского быта. Ничто так не изменчиво в нашем мире, как маленький человек, живущий личными заботами.
– И как вы будете делать из этого деньги?
– Знаете, в нашем мире это не совсем приличный вопрос. Мы с вами деловые партнеры, я покупаю у вас эту словесную шелуху, а каким образом я ее буду превращать в золото, с кем иметь дело – это мои маленькие коммерческие секреты. Бизнес немного приучает к цинизму, так что скажу прямо: мне невыгодно, чтобы у вас были альтернативные предложения.
– Монополия? А не слишком ли я буду зависеть от вас?
– Я рад, что у нас пошел деловой разговор. Мы оформим отношения юридически, вы получите правовые гарантии и можете защитить свои интересы в суде. Подписывать контракты в предложенном виде или ставить свои условия – это тоже как вам будет угодно. Это те же самые отношения, как у автора с издателем, актера с продюсером и так далее. Сейчас вам надо спокойно, без спешки все это, как бы точнее сказать… обмозговать.
– Понятно. Вы убедились, что товар на месте, и начали переговоры. Так?
– Так. И при договоренности мы начнем часть работы еще в Союзе. Оплату будут начислять на счет за границей.
– Хотите проверить, не подсунули ли вам другого человека?
– Хочу. Впрочем, мне не столь важно, кто вы и откуда. Меня интересует ликвидность ваших мемуаров.
– То есть главное, чтобы ваши партнеры верили? Постараемся оправдать. Как я могу с вами связаться?
– Мои представители свяжутся с вами сами. К Инге больше не ходите. Вам сообщили, что она уже в Германии? Не доверяет советской медицине.
– Кто сообщил? От вас должен быть связник?
– Хороший вопрос. Вы из контрразведки?
– Вы сами сказали – «сообщили». Что я должен был спросить?
– Извините, я не подумал, что у вас нет общих друзей. Что вы хотите от коммивояжера? Шпарите, как по советскому контрразведывательному словарю, – представляете, я в Вене купил такой свободно у букиниста.
– Ну, раз купили, тогда вы профессионал. Хотите дам наводку? Выезд из Бежицы, магазин «Военная книга». Пароль: «У вас не найдется что-нибудь про разведчиков?» Отзыв: «Смотрите на полке в серии «Военные приключения».
– И что дальше.
– Дальше берете, что понравится. Там и про связников, и про резидентов, и что еще там в вашем словаре.
Галлахер усмехнулся:
– Вы оптимист. В свободном мире это ценное качество. Я вижу, вас что-то смущает?
– Смущает. Инга не предупреждала об отъезде.
– Все решилось очень быстро, хотя советская сторона и пыталась… – он сделал непродолжительную паузу, – ставить палки в колеса. За ней специально присылали бизнес-джет. Это такое воздушное такси.
– Я знаю, что такое бизнес-джет. Вы лучше скажите: когда мне ждать этих ваших представителей? А то так действительно досидишь тут…
– Ну, как у вас говорят – как только, так сразу. А теперь извините, должен откланяться.

С этими словами Галлахер-младший буквально растворился в зеленой листве – или это показалось благодаря маскировочной куртке. И Виктору почудилось, что улыбка этого человека какое-то мгновение еще висела сама на фоне сосен.

Глава 18
Волны на зеркале

Добравшись до дома, Виктор без сил упал на диван и долго глядел в потолок, стараясь ни о чем не думать. Сказывалось напряжение. В лесу его не убрали, какое-то время по дороге из Шибенца в это не верилось – мало ли, вдруг это сделает другой человек, прямо на глазах у всех, из какой-нибудь стреляющей авторучки, как в старом шпионском боевике от «Грузия-фильм», – и только здесь, в четырех стенах, к нему пришло осознание того, что встреча прошла и он остался жив.
Под боком оказался пульт от телевизора, вызывая неудобство. Виктор вытащил его и, чтобы отвлечься, нажал первую попавшуюся кнопку. Седого усатого человека в окружении журналистов, что появился спустя десяток секунд на экране, он узнал сразу. Это был Руцкой, он как-то даже в Брянск приезжал.
– Ну что я могу сказать? – четким командным голосом заявил вице-президент двух реальностей. – В военной реформе еще много чего недоделано. Например, наша армия – это армия мирного времени. А в армии мирного времени самые талантливые полководцы всегда оттираются серой массой. В военной науке мирного времени господствующие высоты захватывают болтуны и бездари. Вот вы спросите, почему в сорок первом немцы дошли до Москвы? Спросите!
– Действительно, – переспросила его журналистка в светлом брючном костюме, – ведь у нас вроде к войне готовились?
– А вот я вам скажу почему. Во-первых, наши военные теоретики и генералы оказались не способны вооружить Советскую… то есть Красную, армию необходимым оружием. Во-вторых, эти военные теоретики и генералы оказались не способны подготовить нашу армию как в тактическом, так и в организационном плане. В-третьих, в начале войны значительная часть высшего комсостава предала Родину и не исполнила своего долга и присяги. И только потому, что наша страна была коммунистической, а возглавлял ее самый талантливый коммунист товарищ Сталин, это спасло народы мира от угрозы фашизма!
«В прошлый раз у него Радугин был, – подумал Виктор. – А теперь, наверное, Мухин?»
– Если армейская, если государственная система бюрократична, – продолжал Руцкой, – то высшие должности – это та прорубь, в которую всплывает дерьмо. Тут предстоит еще разбираться и разбираться. Я против того, чтобы чернить армию. На высоких должностях есть люди толковые, грамотные, способные, которым можно смело доверять любое задание. Но есть и вчерашние прокисшие щи!
«Новую волну репрессий, что ли, готовят?» Выступление Руцкого неприятным образом подтверждало версию Галлахера. Виктор вздохнул и переключил канал.
На другой программе шел телефильм из западной жизни, и за кадром кто-то пел голосом, похожим на Гребенщикова:

Миром правят лузеры,
Но разве это кого-то проймет?
Их товар – это иллюзии,
И темп производства растет.
Мы слышим хорошие вести,
Что по утрам приходят в наш дом,
Но Земля давно стоит на месте,
Просто движется пейзаж за окном…

На тумбочке запиликал ВЭФ. Виктор протянул руку.
– Слушаю! Слушаю!.. Черт! – И он вытянул из корпуса блестящий прутик антенны. – Алло!
– Как съездили за грибами? – Он узнал слегка искаженный цифровым сжатием голос Светланы.
– Да вот набрал кое-что, вечером думаю жарить.
– Знаете, где кафе «Брянский картофель»?
– Ну естественно. Кто ж его не знает?
– Ждем вас там через час. Тем более что вы еще вроде не обедали?
– Вас понял. Почему в кафе? Хотя это глупый вопрос.
– Потому что сегодня суббота. Кстати, недавно его обновили.
Кафе «Брянский картофель» называлось так и в реальности Виктора; находилось оно у цирка, на первом этаже бетонного параллелепипеда института Брянскгражданпроект, остановка «1000 мелочей», по названию магазина в тут же стоявшей пятиэтажке. На этой стороне улицы мало что изменилось, даже торец здания магазина украшало все то же историческое панно семидесятых «Живешь в Брянске – будь строителем!». Дом же напротив оказался девятиэтажным монолитом, и линия магазинов в нем занимала два нижних этажа. «Надо будет туда сходить», – машинально подумал Виктор, когда «тройка» неторопливо заворачивала с Дуки на Ленина мимо места, где в его реальности стояла гостиница «Брянск», похожая на раскрытый на фоне неба и заречных просторов рекламный буклет. Здесь, в этой реальности, также стояла гостиница; но, в силу поменявшихся веяний, она превратилась в квадратную ступенчатую башню красноватого оттенка с зеленым шпилем в духе сталинских высоток. Впрочем, так она даже лучше гармонировала с шатрами стоявшей рядом Преображенской церкви.
Кафе сохранило старую планировку с полуоткрытыми кабинетами, уютно манившими посетителей проемами византийских арок из центрального зала, только облицовку всю поменяли: стало больше темного резного дуба и черненой кованой меди. Мещанская атрибутика современных ресторанов, все эти плазменные панели, акустика и цветомузыка, очевидно, не прошли фейс-контроля; кафе, не желая походить на подобные себе стилизованные заведения, предпочло полностью погружать посетителей во времена парусников и карет. Окна были завешаны, царила полумгла, и откуда-то тихо струился неторопливый акустический фольк.
– Простите, это, наверное, вас зовут, – обратилась к нему проходившая мимо официантка с пустым подносом. Виктор оглянулся; из-за тяжелых занавесей одного из кабинетов высовывалась Светлана и махала рукой, затем поднялась к нему навстречу.
– Виктор Сергеевич, присаживайтесь к нам, у нас свободно! – произнесла она, подводя к столу в кабинете, за которым сидел незнакомый Виктору высокий худощавый мужчина лет сорока, кавказской внешности, с легкой проседью в темных курчавых волосах. – Знакомьтесь, вот это товарищ Еремин, из кооператива, я вам рассказывала, специалист по зарубежным машинам. А это товарищ Гаспарян Андроник Михалыч, он у нас…
– По вопросам текстильной промышленности, – подсказал Андроник Михайлович, поднимаясь из-за стола и пожимая Виктору руку. – Я из главка, командирован в ваши края.
«Понятно», – подумал Виктор.
– Что будете заказывать? – пропела откуда-то сзади официантка, когда он занимал свое место в дубовом полукресле с высокой спинкой.
– Мне фирменный картофель в горшочках с говядиной, – ответила Светлана.
– А что еще? У нас в дневное время большая скидка. Практически все стоит как в обычной столовой, несмотря на обслуживание.
– Поэтому вечером к вам очередь, несмотря на обилие в городе подобных заведений? – спросил Андроник Михайлович. – Интересный опыт, надо распространить в Белокаменной.
– Тогда еще салатик, кофе…
– Как прошла встреча с Галлахером? – негромко спросила Светлана, когда официантка, приняв заказ, упорхнула в сторону кухни.
– Нормально прошла. Если не считать, что он огорошил тем, что фрау Лацман уже в Германии.
– Правильно. По легенде, вы не могли об этом узнать. Решение пришло после вашего мнимого посещения. Что он у вас спрашивал?
– Спросил, что было на допросе. Я отвечал, что допытывались про Лацман, как вы инструктировали.
– Насчет цели – есть какие-то зацепки?
– Им нужен ключ от развала СССР, – ответил Виктор, делая вид новичка, с любопытством разглядывающего интерьер, – интересуются, что публиковали в прессе и что говорили на улице. Иными словами – мнения населения, реакция на реформы, авторитет политиков, настроения, психологический фон и все такое.
– Значит, наш прогноз оправдывается, – заметил Гаспарян, – уничтожение СССР принесет Америке, да и западноевропейским странам на порядки большие дивиденды, чем временный скачок вперед одной из фирм. Тем более что для массовой продажи Экс-Пи необходим еще рывок со стороны того же Интела, IBM, целого ряда фирм – производство процессоров, оперативки, винчестеров, освоение периферии под УПШ и так далее. «Майкрософт» выпускает новые версии ОС согласованно с разработкой нового хардвера и периферии фирмами, с которыми она сотрудничает, так что выскакивание вперед одного звена не даст немедленного скачка по всей цепи, но зато укажет конкурентам пути развития. Вот устранение конкурента, доступ к дешевому сырью – это допинг мировым державам.
– И что мне делать дальше? – спросил Виктор. – Галлахер мне, похоже, то ли поверил, то ли как-то проверил. Интересовался только допросом у вас, насчет жизни и быта не любопытствовал. Я так понимаю, следующее задание – это передавать ЦРУ дезинформацию?
– Интересная мысль, – сказал Гаспарян, – и нельзя сказать, что она нам не приходила в голову. Заманчивая. Но обстоятельства сложились иначе. Светлана Викторовна сейчас вам все разъяснит.
В кабинете вновь появилась официантка, теперь уже с полным подносом. Обслуживали здесь быстро.
– Виктор Сергеевич, – произнесла Света, когда они вновь остались одни и принялись за волшебное содержимое горшочков, тонкости приготовления которого являлись личной тайной шеф-повара, – возможно, завтра вечером вы увидитесь со своей семьей.
– А смысл? И как меня им представят – как брата самого себя? Или так же в кафе, как у Штирлица?
– Вы не поняли. Речь идет об отправке вас в другую реальность – вероятно, в вашу.
– Уже раскрыли секрет? И что значит – вероятно, в мою?
– Секрета не раскрыли. У хроноагента, попавшего под машину, нашли снимок аллеи сквера Сталинских соколов, на нем крестиком обозначено место, на обороте дата и время. Это завтра, в четырнадцать тридцать две. Есть версия, что он должен был доставить вам данные о точке перехода.
– Почему мне, а не себе? И почему обязательно в мою реальность?
– Снимок сделан в нашей реальности, отпечатан на цветной бумаге фабрики «Позитив», со стандартной обработкой в отечественном автоматическом пункте, пометки сделаны фломастером из набора «Новатор» ивановского филиала фабрики Сакко и Ванцетти, производство освоено в прошлом году. Если снимок и пометки делали здесь, то либо у нас гуляет целый десант хроноагентов первого рода и мы об этом ничего не знаем, либо этот снимок нужен для передачи вам – сам агент наверняка профессионально запомнил место и время и таскать лишние улики ему не нужно. Стопроцентной гарантии, конечно, мы не даем. Подумайте, решите. Пока для вас это единственный шанс на возвращение.
– Или попасть к черту на рога.
– Ну… не исключено, конечно, так что, повторяю, выбор за вами.
Виктор промолчал и углубился в поглощение услады брянских гурманов этой реальности. Времени на раздумья было явно маловато. Стены кабинета и занавеси глушили шум зала, и только невидимая флейта неторопливо выводила что-то незнакомое и романтичное.
– А почему вы меня отпускаете? – наконец нарушил он молчание.
– Хотите, скажу откровенно? – ответил Гаспарян. – Ваш переход даст уйму информации, что это такое. Хотя бы поможет прояснить, что это – стихийное явление, машина или что-то вообще выше нашего ума. Версий насчет путешествий по времени у нас много, информации до обидного мало. А это вопрос жизни и смерти не только для нашей страны, но, возможно, и для всего человечества. В конце концов, вмешательства хроноагентов деморализуют. Они порождают предрассудки, религию, веру в некую сверхцивилизацию, перед которой мы беззащитны. Хроноагенты, давая отдельные импульсы развития, самим фактом своего прихода отбрасывают общество в пещерный век, когда люди чувствовали себя беззащитными от природных сил, молились этим силам, приносили жертвы в надежде умилостивить. Неверие в силу разума приведет народы мира к тотемам или к инквизиции.
– Хорошо, а почему именно я, а не ученый какой-нибудь?
– Ну, если ученый там и останется, что он сможет нам рассказать? А для вас это все-таки надежда вернуться домой. И потом, вы уже не раз совершали переход. А если его могут выдержать без последствий только отдельные люди? Если людей нашей реальности вообще нельзя для этого использовать? Кто знает, что мы тут нечаянно изменили… или не изменили. У вас же этот был, например, Чернобыль, у нас нет. Так что вы, естественно, кандидатура номер один. Как самый опытный… ну и у вас есть особое право воспользоваться переносом в парамир, раз вы сами из парамира.
– А это… сведения из будущего, их всегда хотят узнать…
Гаспарян вздохнул:
– Скажу прямо: у нас больше озабочены защитой от хроноагентов. Насчет будущего – у нас создана огромная интеллектуальная машина, и, самое главное, управляемая. А хроноагент подкинет или то, что мы можем узнать, или то, чем мы не сможем воспользоваться из-за отсутствия технической базы и ресурсов, и, самое главное, он подкинет один из вариантов, а будет представлять как единственный и фатально неизбежный. И еще добро бы в застой, там действительно помогло, а сейчас, когда мы на подъеме, ваше присутствие тут как-то неоднозначно.
«Ладно, – подумал Виктор, – надо понимать, они уже все решили. Как там, в «Королевстве кривых зеркал»: волны на зеркале появляются нечасто? Воспользуемся».
– Да, кстати, – нарушила ход его размышлений Светлана, – а грибов хоть удалось собрать?
– Корзину. Как инструктировали: я не должен сразу после встречи идти к остановке с пустой корзиной. По легенде, я должен стараться не вызвать подозрения КГБ. Думал часть поджарить, остальные засушить… сейчас вот не знаю.
– Слушайте, у нас сегодня встреча выпускников нашей группы… Ну, не вся группа соберется, те, кто в Брянске. Приходите с грибами, вместе и пожарим.
– Спасибо за приглашение… Наверное, боитесь, чтобы я чего-нибудь не натворил перед уходом?
– Нет. Просто так совпало. Приходите.

Глава 19
Гондурас не беспокоит

Похолодало за неделю, думал Виктор. В прошлую субботу днем пятнадцать – двадцать, а тут на тебе: «Днем в Брянске до семи градусов выше нуля, переменная облачность…» Хорошо, что хоть вечер без дождя. Такое впечатление, что планета остывает. Ну да, так оно и есть, осень, земля остывает… но как здесь, в этой реальности будет весной, он уже не увидит. Будут ли, как прежде, желтеть на оттаявших полосках земли солнечные цветы мать-и-мачехи, или сбудутся самые мрачные ожидания и чугунные тучи будут сыпать изотопы на порыжевшие рощи правобережья… Как-то было не совсем честно бросать эту параллельную вселенную на произвол судьбы. С другой стороны, в его мире тоже могло случиться все что угодно.
«Девятнадцатый» отсчитывал колесами плиты на Литейном мосту под веселую фоновую японщину – Виктор не пытался угадать ансамбль, его больше интересовало, что же изменилось здесь, в этой части города. Подруга Светланы Викторовны, у которой был сейшн, жила в малоэтажке в Бежичах, за кладбищем, там, где в его реальности понастроили коттеджей. Со стороны реки частная застройка почти не изменилась: видимо, опасались подтопления в половодье. Зато с левой стороны улицы по склону горы, словно террасы, подымались стены блочных домов.
– А вы здесь были?
Света сидела рядом и следила за его реакцией; впрочем, сейчас это скорее было природное женское любопытство.
Бежичи были знакомы Виктору. Село это, внешне ничем не отличавшееся от когда-то окружавших город и недавно вошедших в его черту, вело историю с давних пор, когда в местах этих селился пришлый люд, а соседние дремучие леса, изрядно покоцанные к настоящему времени, кишели ворами и разбойниками. Время стерло следы крепости, когда-то стоявшей на берегу, и только опытный глаз мог угадать в высоких обрывах очертания земляных валов. Хорошее место для попаданца. Если, конечно, его как следует подготовить, обучить единоборствам и владению холодным оружием и дать таблетки от диареи.
– Да, был… Через десять лет. Тут многое изменилось… Впрочем, вот это – почти как тогда.
Это место в просторечии называлось «У попа». Здесь, в окружении старых, возвысившихся до самых небес деревьев, стоял небольшой изящный храм-восьмерик на четверике, в стиле нарышкинского барокко, с изящной классической колоколенкой; разность стилей проистекала от того, что храм строили в восемнадцатом веке, а до колокольни руки дошли в девятнадцатом. То была церковь Троицы: с конца шестидесятых по конец перестройки осталась она единственным в Бежице действующим православным храмом, и сюда со всего района, от Металлурга и до Кордона, стекался народ венчаться, крестить и святить яйца. В сталинской реальности храм работал, содержался в приличном состоянии, площадь вокруг благоустроена и бросалась в глаза свежевыкрашенными голубыми палисадниками, скамеечками, урнами и недавно посаженными елочками. На заборе из профлиста у остановки висел большой синий щит с белыми буквами церковной вязью: «Историко-архитектурный заповедник. Посетителей просят уважать чувства верующих, не шуметь и вести себя сдержанно». Ниже кто-то взял и дописал мелом: «Аум Синрикё». Дуракам размножаться не запретишь, философски подумал Виктор. Главное, чтобы они писали мелом на заборах, а не визировали документы.
Светланина подруга жила сразу за поворотом на Бордовичи, в блочном доме по голландскому проекту, двухэтажному с восьмигранными башенками, на вершинах которых находились рабочие кабинеты хозяев квартир: панорамные окна на высоте создавали ощущение свободы и простора. Сами квартиры были пятикомнатными. На первом этаже располагался гараж, небольшая мастерская, кухня и обширная гостиная с окнами в сад и на лужайку. На втором этаже были спальни и детская; над гостиной же была устроена крытая веранда, она же зимний сад, позволявшая жильцам отдыхать на природе, не покидая тепла и уюта. Два санузла и ванная занимали свободное место по центру башни, опоясанные пролетами лестницы. Облицованные красным кирпичом стены, островерхие кровли из бордовой металлочерепицы над башнями, палисадники из бетонных плит с отделкой под бутовый камень создавали впечатление то ли сказочного городка, то ли средневекового замка, и только зеленые чаши локальной сети спутникового ТВ напоминали о близости нового столетия.
– Это кому сейчас такие дают? – поинтересовался Виктор.
– Такие не дают, такие продают. На вырученные деньги строят соцкомплексы. Более дешевые квартиры, в пределах жилищной нормы, можно взять на льготный кредит с субсидиями либо по очереди из фонда соцразвития предприятия. Вы бы вполне у нас могли на такую заработать. Даже если проработаете несколько лет, можно передать по наследству с выплатой оставшейся суммы наследниками.
– А продать можно?
– Конечно. Это входит в договор делегирования общественной собственности.
– У нас сейчас любому можно купить квартиру и можно продать. Правда, дорого.
– Почему дорого? Квартиры по идее должны строить такими, чтобы их себестоимость соответствовала массовой зарплате. В семидесятых же так было!
– В семидесятых квартир не продавали. Разве что кооперативы.
– Ну это все равно что государство часть зарплаты давало квартирами. Значит, государство могло давать такую зарплату, чтобы хватило на такую квартиру.
– У нас тоже могут дать зарплату квартирой, но обычно для коммерческой фирмы это не имеет смысла.
– Тогда не совсем ясно, почему у вас такие квартиры дорогие.
– Во-первых, их строят в расчете на ту часть населения, у которой больше денег, а значит, с большей себестоимостью. Некоторые скупают такие квартиры и опять продают – просто потому что выгодно вложить деньги, от этого стоимость растет. Еще может брать долю агентство по недвижимости. И по телевизору объясняют, что цена высокая из-за взяток.
– Но ведь взятки в принципе не могут быть такими, чтобы цена заметно росла. Тогда о них станет всем известно.
– Это у вас. У нас иначе.
– Странное дело! Еще первый хроноагент сообщил, что ваши экономисты и финансисты рвут у себя на теле волосы, если растут зарплаты и пенсии: они кричат, что будет инфляция. Но почему они в упор не видят инфляции из-за спекуляции и взяток? У вас не возникает подозрений насчет источников доходов этих экспертов?
– Не знаю… В любом случае, до завтра на такую квартиру мне не заработать.
– Хоть посмотрите. Вдруг как-нибудь попадете опять к нам?
– А у вас чего-нибудь не изменится? В худшую сторону.
– Как видите, хорошего стараемся не менять. – И она нажала на кнопку домофона у калитки. В динамике зачирикало, и звякнул магнит защелки, приглашая вторгаться в чужие владения.
– Здравствуйте! Проходите, проходите! – Высокая и статная хозяйка дома гостеприимно распахнула двери, поправляя на ходу прическу. – Антонина Павловна. А вы Виктор Сергеевич, да? Светик, ты молодец, я всем говорила, что на тебя можно рассчитывать.
– Здравствуйте, – несколько растерянно произнес Виктор, – вот тут грибы принесли…
– Давайте сюда. О, маслята? Я почему-то думала, что осенние опята. Они в этом году хорошо идут, даже у нас во дворе у пня. Я замариновала несколько банок.
– Да, это из Шибенца, там нет радионуклидов.
– Ну конечно! Мы же не в Японии.
– В смысле?
– Не помните аварию в Мондзю? В девятосто пятом, после землетрясения? О ней тогда столько писали… И ведь главное, японцы замолчать хотели, это только благодаря нашим вылезло. При капитализме думают только о биржевых котировках. Одежду вот сюда вешайте, пожалуйста. Света говорила, вы работали где-то в Латинской Америке, и теперь у нас вам многое в новинку. Если не секрет, в какой стране? В Бразилии? Там действительно много диких обезьян?
– Тоня, Виктор Сергеевич работал в Гондурасе, – подсказала Светлана, вешая на крючок свое серое твидовое пальто, – но он не зоолог и по джунглям не лазил. Я правильно говорю?
Виктор растерянно кивнул. К гондурасскому варианту он никак готов не был.
– Как интересно! – продолжала Антонина. – Постойте, так это, как его, режим, ну, как его, забыла, не Пиночет, а…
– Гондурас – республика, – выдал Виктор все, что он знал об этой далекой стране по гоблинскому переводу «Властелина Колец».
– Ах да, как же… Проходите, проходите, я грибы на кухню занесу!
– Почему Гондурас? – шепнул Виктор Свете, которая поправляла прическу перед зеркалом.
– Из присутствующих он никого не волнует. Так что в домолинию для проверки не полезут.
– Но я тоже ничего не знаю! О чем рассказывать?
– Как можно меньше рассказывать.
Характерная черта советских междусобойчиков – приходить пораньше и помогать хозяевам готовить стол, в смысле блюда, процветала и здесь. Черта эта, изначально появившаяся из-за недостаточного ассортимента готовых салатов и прочего в фабриках-кухнях, по мере развития достатка лишь укрепилась из-за традиционного желания женщин показать себя хозяйками семейного очага и творцами уюта.
Несмотря на необычность планировки комнат дома вокруг башни с лестницей, в интерьере кухни, куда направились Света с Виктором, нынешних новомодных штучек вроде вживления открытой рабочей кухни в кусок столовой, что делало столовую похожей на предприятие общественного питания, или установки посредине комнаты островка с плитами и духовками под колпаком – дани средневековым очагам, – не наблюдалось. Кухонное оборудование, тумбочки и полочки, облицованные под светлое дерево, выстроились по стенам буквой «Г», у широкого окна во внутренний садик стоял стол под клеенкой в шотландскую клетку, за которым также можно было обедать и который уже был заставлен готовящимися к подаче блюдами и горками чистой посуды. Все это выглядело не слишком оригинальным и даже слегка однообразным, но создавало впечатление простора и покоя. Видеодвойка висела на кронштейне в углу возле двери в коридор, и диктор вел репортаж с Байконура о запуске первого модуля БКС нового поколения «Изумруд». В грохот двигателей «Энергии» вплеталось жужжание одноименного кухонного комбайна; мужчина в очках лет сорока и со шкиперской бородкой шестидесятника нарезал лук (одна из тех тяжелых и опасных операций, которые женщины доверяют на кухне мужским рукам). Виктор был представлен; мужчину звали Константин Иванович, он же для присутствующих дам Костик, инженер фирмы Брянскагромех, и вдобавок к тому же писатель-публицист.
– Костик у нас автор книги «Правда о голоде тридцать первого – тридцать третьего года», – невозмутимо сообщила Антонина. – Недавно вышла.
– Поздравляю… Что, простите?
«Как здесь могла выйти такая книга??? Или она там вышла? И Костик диссидент… но тогда как же?»
Антонина повторила название книги. Виктор понял, что не ослышался.
– Это, в смысле… она там вышла?
– Ну… в Англии там, в Германии…
– С какой стати им печатать? Она не переведена.
– А здесь распространять… – нерешительно протянул Виктор.
– Ну тогда сколько она бы стоила? – удивился в свою очередь Константин Иванович. – Ее взяло издательство «Брянский рабочий», печать под заказ. У них сейчас такие машины, что они могут в любой момент нарезать лазером барабаны с дискеты и напечатать мелкими заказами. Идет хорошо… Да я вначале просто писал для себя, думал в домолинии разместить, а знакомый один, он в обкоме работает, увидел, сказал – обязательно надо издавать на бумаге, пусть народ читает.
– Ну, если товарищ из обкома сказал… В смысле там про троцкистов, что ли?
– Нет, каких троцкистов? Понимаете, я изучал голод тридцатых, опираясь на документы, которые не будут искажены в угоду начальству. Анализы урожайности, сведения о заболеваниях культур, распространении грызунов и так далее. Меня что заинтересовало – за рубежом, в районах, близких к границе СССР, тоже был голод. Но числа жертв никто не оценивал.
– Как, и там тоже? – невольно воскликнул Виктор, вспомнив свое путешествие в лонговские Штаты.
– В общем, у меня получилась следующая картина… Подождите, сейчас нарезанный лук выложу.
– Да, вот ваш передник. – Антонина обеспокоилась, что разговоры на сей важный предмет помешают приготовлениям. – Вот кастрюли, чтобы грибы перебирать.
– Ну вот, – продолжил Константин Иванович, когда фронт работ был распределен, – у меня получилось, что раздел помещичьих земель по мелким крестьянским хозяйствам ухудшил культуру земледелия. Затруднился севооборот, упали возможности вносить органику, не говоря уже о минудобрениях; у мелкого крестьянина, естественно, ниже возможности использовать средства защиты растений, независимо от трудолюбия и интереса. У безлошадных вообще проблема, чем пахать и сеять, – а надел получили! Плюс стихийное самогоноварение – самогон выгоднее сбывать, чем зерно, плюс очень плохие по европейским меркам шоссейные дороги, что, как вы понимаете, влияет на себестоимость. А мелиорация? Каналы, что при барине прокладывали, заплыли, запруды разрушились, пруды обмелели да илом затянуло. Нет, конечно, были и крестьяне, которые передовую агротехнику использовали, товарищества создавали, кооперировались, локомобили на паях заводили, даже тракторы. Но тут тот же вопрос, что и в колхозах: как делить урожай, как определить трудовое участие. Нужен был целый исторический период, а его-то и… В общем, за двадцатые после Гражданской было несколько неурожаев, а к началу тридцатых отмечается резкий рост болезни растений, вырождение сортов зерновых, увеличение численности грызунов, истощение почв… Заметьте, все это регистрируют люди, непосредственно на аграрную политику не завязанные. Как теперь это все называется?
– Экологическая катастрофа?
– Она самая. Помните, в учебниках писали примеры про американского фермера, который обработал поле химикатами, у него бобры ушли, бобровая плотина разрушилась, и урожаи упали? Помните? Про Америку написали, а сколько у нас таких горе-фермеров было после революции? Сколько у нас рощу вырубили, дамбу не уберегли и все такое? Никто ж не писал! Вот поэтому и называется – «Правда о голоде». В назидание потомкам, чтобы не уродовали землю родную нашу.
– Да, экология – это актуально! Очень актуально! – поспешил ответить Виктор, обрадовавшись, что в результате разговора никого не посадят. – Про природный баланс надо не только на местном уровне печатать. Надо и шире, так сказать… Тем более что и товарищ из обкома рекомендует.
– Так вот хотели и офсетное издание протолкнуть, в Политиздате… Но, понимаете, тут епархия историков и честь их мундира. Они документы по теме подбирают, сборники издают, да еще так, чтобы угодить под настроение вышестоящего лица, его взгляды. А тут приходит даже не гуманитарий – технарь – и показывает историю совсем с другой стороны, и даже не переписать ее, эту историю. Вот, допустим, будет линия вроде Двадцать второго съезда – заклеймить культ, – и тут же наберут сборник документов: показать Сталина злодеем. А мышевидных грызунов из истории не вычеркнешь, они объективная реальность в неприятных ощущениях.
– А то, что смена идеологии там…
– Да ну какая идеология? В Союзе может работать только идеология из подлежащего и сказуемого. Провести электричество, разбить фашистов, поднять целину, покорить космос, построить БАМ, развести домолинию. Наша идеология – действие! Когда вожди начинают говорить с народом сложнее подлежащего и сказуемого, народ перестает их понимать.
Тем временем дамы решили вопрос, счищать пленку со шляпок маслят или нет, и распределили фронт работ. Из прихожей слышался звук гонга и восторженные возгласы: то прибывали новые подруги. Вообще, судя по долетавшим голосам, Виктор был вторым мужчиной на вечеринке.
– А вот и я! – донеслось из распахнутой двери. – Ой, наши мужчины уже тут? Скорей говорите, чем я могу помочь!
Виктор поднял голову…
«О нет!..»
В дверях стояла Вэлла собственной персоной. Правда, старше лет на двадцать, с прической «удлиненный волнистый боб-каре с челкой» и со следами диеты для похудения, позволившей вписать фигуру в элегантное синее облегающее платье с кокетливыми плечиками, но без украшений. Впрочем, декоративные детали при такой фигуре были бы излишни.
– Это вы Виктор… Сергеевич? Мне о вас рассказала Света. А я – Валерия Петровна. Мы не знакомы? – И она, не дожидаясь ответа, повязала передничек и присоединилась к перебору маслят.
«Странно… Как могут быть такие совпадения?!»
– Нет, мы вряд ли встречались, – ответил Виктор. – Я долго работал в Гондурасе.
– А я в облсовпрофе. Знаете, на Фокина, пониже Дома книги. Забота о людях труда – это сейчас самое важное. Слышали, что сказал Романов на последнем съезде профсоюзов? На Западе отбросов общества отправляют в гетто, а в нашем обществе не должно быть отбросов. Профсоюзы – часть системы физического и морального здоровья. Разве это не так?
– Безусловно, – ответил Виктор. Пожалуй, это было самым уместным словом для ответа.
– Вот видите! Возьмем, к примеру, – и Вэлла-Валерия огляделась вокруг, – возьмем, к примеру, пищу. Какой она должна быть в двадцать первом веке? Ученые считают, что здоровой и экологически чистой. Надо меньше жирного, жареного и сладкого. К нам прислали новые положения. Теперь будет такая профессия – консультанты по домашнему питанию. Через сеть они будут разрабатывать полуфабрикаты и рекомендации для каждой семьи. В ресторане вместо метрдотелей будут психологи и гипнологи. Их задача – убедить посетителей есть немного, расслабиться и отдохнуть. Но тут возникает проблема. Как сделать так, чтобы человек и предоставленный самому себе ел не только то, что вкусно, но и то, что полезно? Нужна действенная и гибкая система аутотренинга…
«Ладно, – подумал Виктор, – главное, что в этой реальности с ней уже не придется целоваться в кустах сирени».

Глава 20
Эрисихтон, как зеркало русской революции

Гостиная была отделана в охотничьем стиле. Ее стены были покрыты плиткой, имитирующей старый глиняный кирпич, с высокого потолка, пересеченного вдоль и поперек декоративными балками, свисала кованая люстра, а в углу, примыкая к стене башни, вальяжно расположился самый настоящий камин из бутового камня, перед которым на полу лежала шкура волка, тоже настоящая. Стены украшали портреты в дубовых рамах и коврики, на которых были развешаны охотничьи ружья и кинжалы.
– У вас так свободно держат в домах оружие? – удивленно спросил Виктор Антонину. Раз уж он из Гондураса, удивляться можно было в открытую.
– Это эти, как их, муляжи, – улыбнулась она, – настоящее оружие хранят в надлежащем порядке. А вот волка муж подстрелил на охоте. Он у меня из Сибири, так что охотник и рыболов. Сегодня как раз с детьми на рыбалку поехал, ну вот и решила к себе и пригласить. А вы в джунглях не охотились?
– Никогда, – честно признался Виктор, – моя работа имела несколько иной характер.
Автор надеется, что большинству читателей наверняка приходилось хотя бы раз бывать или на встрече бывших одноклассников, или сокурсников, или, на худой конец, на вечеринке бывших сослуживцев, некогда объединенных идеей выполнения одного плана производственного и социального развития. Впрочем, в последнее время такие встречи все больше заменяют общением в виртуальных сетях, и сети, словно массовики-затейники в старых домах отдыха, потихоньку заменяют взаимное критическое брожение умов и разговоры о наболевшем стандартными развлечениями – обменом скачанными с сайтов поздравительными стишками, обсуждением фоток и прочими мелкими и безобидными радостями, пожирающими интернет-трафик. Человечество, думая, что получило возможность всемирного диалога разумных существ, погружается в лунатический сон, где люди двигаются и разговаривают, но не осознают окружающего мира.
Здесь же пока было именно живое общение, слегка приправленное шампанским и столовыми винами (мужчинам предложили коньяк, но Виктор на всякий случай отказался, а Константин Иванович, как оказалось, был на диете); информационный обмен плавно дрейфовал от обязательных рассказов о себе до стихийного обмена тем, что накопилось на душе. Виктор, хотя и был одним из двух мужчин на вечере, чувствовал, что все время выпадает из разговора. Его умилял обычный бытовой уровень всплывавших в диалогах проблем: кто-то с кем-то поссорился, кто-то добился ускорения бетонирования, но теперь задача – оптимизировать график прибытия машин с асфальтобетонного завода, кто-то убедил начальство концерна – оно теперь звучало здесь, это некогда чужеродное социализму слово «концерн» – расширить участок для освоения выпуска ходового товара, кто-то разменял квартиру и сделал ремонт… Боже мой, удивился Виктор, никогда не думал, что так приятно слышать весь этот обывательский шум на фоне потрескивания дров в камине. Никаких оптимизаций и сокращений, свободные разговоры о зарплате сверху донизу, потому что большинство не считает, что кого-то несправедливо обделили, и что самое удивительное – абсолютная, спокойная уверенность в том, что завтрашний день не припасет для собеседников никакой мерзости. Общество без отбросов, этакая замкнутая экологическая фабрика, которая переработает любую щепку, любой мусор в нечто пусть не первосортное, но имеющее товарный вид и стоимость.
Светлана, сидевшая по правую сторону от Виктора, вначале не особо влезала в споры, но затем разошлась, когда речь зашла о проблемах образования, а щеки ее порозовели от даров солнечной Грузии.
– Подождите, подождите, – постучала она вилкой по рюмке, как по графину на собрании, – лично я категорически против того, что предлагают авторы «Ориентации-2000». Вся эта критика старой школы, зачем, дескать, слесарю дифуравнения, надо давать то, что больше пригодится для жизни, – это, я скажу, чисто популистский лозунг!
– Почему популистский? – донеслось с другого края стола. – Доказательства! Где доказательства?
– Пожалуйста, сейчас будут доказательства. Да, за рубежом средняя школа – это в основном подготовка к выживанию. Но когда предлагают сделать такое у нас, то забывают, зачем вообще в СССР была сделана всеобщая средняя школа. А сделана она была для того, чтобы ликвидировать вражду классов, не допустить новой Гражданской войны. Это для России было самым важным. То есть каждый, рабочий, селянин, каждый получал академическое образование, как гимназисты, как представители имущего класса. Социальный расизм был ликвидирован. А авторы «Ориентации-2000» предлагают вновь возродить кухаркиных детей, которые никогда из своего слоя не выберутся. Это уже раскол общества и опасность для государства. Сэкономить деньги на образовании и прийти к взрыву. У нас же не Швейцария.
– А что теперь делать? Всех детей СССР посылать в Оксфорд?
– Наша советская школа должна быть не хуже Оксфорда! И такой стране, как наша, это вполне под силу!
– Это случайно не после передачи профессора Орбелянца?
– Да, это путь Орбелянца! А профориентация – за счет развития продленки в старших классах. И меньше по улицам будут путаться.
– Ну, если ваше ведомство так решило, о чем мы говорим? Пригласите авторов «Ориентации» на собеседование – и вопрос снят.
– Мы тоже не можем решать все научные вопросы. А вот что касается социальной розни и порождаемой этим социальной вражды – это, извините, вопросы, которые напрямую касаются нас. Пусть думают, пусть ищут то, что всех устраивает, пусть с нами тоже советуются.
– Подождите, подождите, чего так все разгорячились. Там ведь и предусмотрена специально дисциплина – «советский человек». Все в порядке.
– Да вы поймите, – не успокаивалась Светлана, – нельзя, невозможно по учебникам дать человеку совесть, честь, нельзя просто зазубрить, что А плюс Б равно Родину любить. Это определяет бытие, структуру общества. А если мы ликвидируем статус, академическое образование, изначальный титул, который мы даем каждому, то никакими учебниками мы этого не восполним.
– Кстати, я в общем-то согласна, – дополнила вернувшаяся из кухни Антонина, – девочки, давайте вспомним, почему большевики повели за собой народ. Они доказывали, что рабоче-крестьянское происхождение благородней дворянского. И дали каждому классическое образование. Надо оно, не надо, но я боюсь, если его убрать, по новой все опять начнется.
– Да я вот еще думаю, уважаемые дамы, – заговорил не вступавший до этого в спор Константин Иванович, – что все-таки и общество за рубежом иное, чем у нас, и нельзя его решения, как на кальку, копировать. Мне вот тут притча одна вспомнилась. Жил в древнем мире такой Эрисихтон, царь Фессалии. Как-то он своих древнегреческих богов прогневал, – ну, тогда еще диалектического материализма не было, боги у них правили – ну вот, и они наслали на него богиню голода. Страшную такую, как Баба-яга, со впалыми глазами. Короче, чем больше этот Эрисихтон ел, тем больше у него был голод. Ну вот, он царство свое разорил, все продал, дочь свою в рабство продал, а чем больше ел, тем страшнее голод. И кончил он тем, что стал рвать собственное тело, отгрызать от него куски и съедать. Так вот, западная экономика на этого Эрисихтона очень похожа. Чем больше там прогресс, чем больше развито производство, тем больше возможностей тратить часть денег на рекламу, чем больше рекламы, тем, значит, в людях больше товарный голод пробуждается. И даже напрямую, в продуктах, все эти приправы, соусы всякие – это для того, чтобы пробудить больше голода. И вот сдается мне, что эта западная система образования в жертву Эрисихтону и принесена…
«В чем-то он прав, – подумал Виктор, глядя на пламя камина. – Вот, например, в девяносто первом у нас те, кто больше всех орал, от голода явно не страдали. Но орали, что все республики Россию объедают, что нельзя свободно поехать в Венецию, купить видак любой фирмы мира, построить себе трехэтажную дачу, купить «мерс»… Революцию делали больные люди?»
Мысли его переключились на камин; он подметил, что, в отличие от особняка имперской службы безопасности, этот отопительный прибор был размерами поменьше и находился здесь скорее для уюта, чем по прямому назначению. В отделке чувствовалась некая нарочитая простота, напоминавшая о том, что настоящему охотнику, подобно своим древним предкам, проводящему дни и ночи в открытой природной среде, тепло огня важнее излишних украшений. Пожалуй, все это было даже не оттого, что хозяин увлекался охотой; городской человек легко переходит от своего мимолетного хобби к привычной обустроенной среде, меняя обстановку. Скорее, в убранстве гостиной чувствовалось стремление не уходить далеко от того, что напоминало бы некогда родное человеческому организму окружение – стремление, прямо противоположное тому, что испытывали сельские жители, которые только что переехали в город и спешили убрать с глаз долой все, что напоминало бы им о прежних неустроенностях быта. Человек возвращался к самому себе – гордому, сильному существу, готовому спорить со стихией, а не только укрываться от нее за хрупкими благами цивилизации.
– А давайте теперь наши споем!..
Вечер плавно перешел в то блаженное состояние, когда все проблемы выговорены и остались лишь чувства – а чувства можно выразить только под звуки гитары.
– Подожди, Лена, наши не сбегут. Вот Виктор Сергеевич, может, вы знаете какую-нибудь там популярную латиноамериканскую? Там вообще народ на вечеринках что поет?
Последнее из латиноамериканского, что помнил Виктор, была ламбада. Но она была как-то не к месту, а удивлять народ песнями из будущего как-то не хотелось. И не столько потому, что, кроме «Любэ», мало кто в наше время сочинял вещи для такого момента, а просто каждый попаданец, залетая в прошлое, стремится поразить предков тем, что для него дорого, и прежде всего почему-то Высоцким, хотя, с другой стороны, ясно, что кого бы ни пел попаданец, лишь бы не попсу, потому что и в прошлом от попсы народ точно так же плеваться будет. Зная это, Виктор в прошлом пел редко и избегал репертуара Высоцкого, а заодно и Окуджавы; путь эти две великие звезды навсегда остаются достоянием нашей реальности. Да и потом, не хотелось как-то в этом мире тотальных умельцев и изобретателей сиять за счет чужого творчества.
– А вы не против, если я представлю свое скромное любительское сочинительство? – спросил он. – Знаете, иногда приходит что-то в голову, записываю.
– Конечно, просим! – тут же подхватила публика. – Сейчас многие пишут! А про что песня?
– Песня… Это песня путешественников в другие годы.
– По времени? А что за мелодия? Саша подыграет.
Сашей оказалась дама, которую до этого ему представили как Александру Николаевну. Она расчехлила специально притащенную на этот вечер гитару и вопросительно посмотрела на Виктора.
– Собственно, это вальс. Тарарарам-тарарам-тара… Да, вот так примерно. Прошу, конечно, простить, потому что голос у меня далеко не оперный…
«Господи, что я делаю? Ведь столько хороших песен есть. А я тут неизвестно с чем… Ладно, все равно поздно отыгрывать».

Паровозы ушли – навсегда,
И теплушек на рельсах не стало,
Семафоры уже никогда
Не помашут навстречу составу.
И вокзальные колокола
Не пробьют расставанья, я знаю,
Уезжая в другие года, навсегда,
Что-то в прошлом мы все же теряем…

– Уезжая в другие года, навсегда, – подтянули припев голоса, и Виктор начал следующий куплет уже смелее:

Ну и бог с ним! Не стоит грустить,
Впереди еще всякого много,
Не забудьте вы лишь прихватить
Пару песен любимых в дорогу,
Майский запах родного гнезда,
И слова колыбельной из детства.
Уезжая в другие года, навсегда,
Оставляйте открытое сердце.

Он видел, как теплеют глаза людей; казалось, что-то неуловимое, какая-то тонкая дрожащая ниточка протянулась между ним и другой реальностью. Не оборвать бы…

Прихватите счастливые сны,
Мягкий шорох дыханья любимой,
И минуту одну тишины –
За того, кто бокал не подымет.
Говорят, нету этого там,
Не утянет – с собою берите,
Уезжая в другие года, навсегда,
В глубину своих душ загляните.

В книжке давних друзей адреса,
Что на станции встретят с цветами,
Наше прошлое, словно роса,
Под лучами забвения тает…
Остальное прикупим всегда
В привокзальной палатке торговой,
Уезжая в другие года, навсегда,
Не прощайтесь, чтоб встретиться снова…

Они его понимали. Они его понимали, подумал Виктор, они не видели в нем гостя, иностранца, гастарбайтера, какую-то экзотику. Что-то нашлось, нащупалось такое, что их роднило, что когда-то роднило на шестой части суши всех нормальных людей, независимо от того, что они там у себя писали в паспорте, а теперь, в этой гостиной, роднило людей России и Союза. Не логическая идея, не религиозные обряды, а – душа. То, что нельзя вогнать в строгие рамки одного государства, но и, к счастью, нельзя разделить этими рамками.
А песня заканчивалась, и под все то же потрескивание осиновых дров и отблески огня на лицах при убавленном тиристорными регуляторами верхнем свете затаенная надежда проскальзывала сквозь последние слова.

Ваш билет – календарный листок,
Вас разбудят в пути до рассвета,
Проводницы полощет флажок
Теплый ветер из давнего лета.
Вам счастливая светит звезда,
Вы прокатитесь в мягком вагоне…
Уезжая в другие года, навсегда,
Не забудьте себя на перроне.

– Ну вот, а вы скромничали, – сказала Саша, когда отзвучали аплодисменты за смелость. – Похоже на Тостолева. Слышали такого?
– Нет. Я, собственно, недавно приехал…
– Потом дадите списать слова? На следующем слете КСП хочу показать. Теперь, как в эпоху Возрождения, всем нужна новая музыка.
– Света, Саша, а теперь давайте нашу! – крикнула Валерия. – Ту, что Пахомов на втором курсе принес! Помните, в колхозе? Под Карачевом?!
…Расходиться начали где-то к десяти; Светлана стала собираться в числе первых.
– Слушайте, если это из-за меня, – предложил Виктор, – давайте я поеду, а вы еще посидите. Я эти места знаю. Надеюсь, гопников тут бродит по вечерам не больше, чем у нас.
– Еще чего, – ответила она, – в конце концов, я за вас отвечаю. Поедем на прямой маршрутке в Старый Аэропорт.
– Без вопросов. Огромное спасибо за вечер. У вас восхитительные друзья. Вообще после такого тяжеловато будет возвращаться.
– Ну, это общая проблема. У вас там, например, многие не хотят возвращаться в Союз, даже если знают, что там будет лучше.
– Почему?
– Они замешаны в его развале. И теперь будут придумывать всякие оправдания себе и пачкать прошлое. Например, обзывать его колониальной страной или еще как-то. Зато эти люди не будут чувствовать себя преступниками, виновными во всех мерзостях, в бандитизме. Не будут чувствовать себя убийцами детей, погибших в локальных войнах и от террористов. Не будут чувствовать себя виновниками аварий из-за развала промышленности, энергетики и транспорта, их не будет мучить совесть, когда они видят бомжей или наркоманов.
– Ну, если боятся, что их будет мучить совесть, – не все еще потеряно. Есть такие, которых не мучит. И у вас, наверное, тоже.
– Да, попадаются… Кстати, об этих, как у вас говорят, попаданцах. У меня тут вдруг такой вопрос возник. Вот, допустим, я попала из двадцать первого века в двадцатый, и я знаю, что на крупной АЭС в Японии произойдет авария из-за ошибки оператора. Как ее предотвратить? Обращаться к властям я в этот момент не могу.
– А почему именно в Японии?
– Ну не в Союзе же. У нас сейчас самая безопасная ядерная энергетика в мире, официально, по заключению МАГАТЭ. Наверное, еще не слышали про программу «Мирный атом-90»?
– Благодаря попаданцу?
– Ну, лучше благодаря ему, чем… Тем более что в Японии станции в сейсмозоне. Так все-таки – как действовать?
– Ну, не знаю. В большинстве таких произведений просто убирают оператора.
– Убрать – это грубо. И где гарантии, что другой не сделает этой ошибки? Впрочем, мысль такая. Проанализировать причины ошибки, мало ли, может, он с женой поругался, не знал какой-то вещи, мало ли что. Можно познакомиться с оператором, войти в доверие, подсказать ему что-то необходимое в личном плане, профессиональном и так далее. В общем, исключить возможность, чтобы он в критический момент думал так, чтобы это привело к ошибке. Минимально необходимое воздействие.
«А не готовит ли она меня в качестве хроноагента в нашу реальность?»
Когда они вышли на бульваре Информатики, на остановке их встретила Варя.
– Здравствуйте! Вы домой? Нам по пути.
– Из рук в руки? – спросил Виктор, когда они отдалились от группы ожидающих под навесом. – Правда, я не против таких рук.
– Извините, но это необходимость, – сказала Варя. – Вам еще не сообщали?
– Что мне должны были сообщить?
– Фрау Лацман убита.

Глава 21
Линия огня

– Как убита? – переспросил Виктор. Вопрос тривиальный, но не о расшифровке же генома ему было спрашивать.
– В Берлине, по дороге из аэропорта в госпиталь. Машина столкнулась с грузовиком. Вместе с Лацман погибли водитель и сопровождающая санитарка. Водитель грузовика с места происшествия скрылся, полиция ведет розыски.
– Это… это случайность или убийство?
– Это убийство. ЦРУ пожертвовало тремя малоценными сотрудниками, чтобы отвлечь от вас внимание КГБ после инцидента на вокзале. Скорее всего, выдвинут версию, что за Лацман охотился маньяк, даже, может быть, найдут этого маньяка. Вы, таким образом, остаетесь случайным знакомым.
– Трех человек? И… и, по-моему, это довольно глупо…
– Последнее десятилетие в ЦРУ делали ставку на технические виды разведки, асы агентурной работы – кто ушел в отставку по возрасту, кто провалился, кого законсервировали за временной ненадобностью. Контингент измельчал.
Виктор ничего не ответил. Он воспринял свалившееся известие только логикой; но разум его все еще не переварил того факта, что Инги, с которой он так неожиданно здесь познакомился и так же неожиданно расстался, ее фигуры, голоса, запаха волос и жаркого, затягивающего в какое-то незнакомое фантастическое пространство, где нет ни стен, ни потолка комнаты, прикосновения тела – уже нет, что все это растаяло, исчезло, утеряно навсегда. Инстинкт, древний, как сама жизнь, протестовал против случившегося; в этот момент Виктор видел в Инге прежде всего женщину, а потом уже все остальное.
– Вы ничем бы не смогли помочь, – продолжала Варя. – Если бы ей приказали ликвидировать вас, она бы сделала это, не задумывалась. Идет война, и мы на линии огня.
«Что теперь об этом думать, – сказал себе Виктор. – Завтра в это время я буду вспоминать об этом мире, глядя в окно на вывеску на доме напротив. «Перископ-Тур: незабываемый отдых от профессионалов». Никаких шпионов, зато использованные шприцы, валяющиеся у детской площадки. Интересно, а если бы в этом мире меня пришили, что стало бы в том? Или там тоже, только другим способом?»
– К возвращению вас будут готовить завтра. Сегодня вам надо просто отдохнуть.
«Просто отдохнуть… Как будто к заброске готовят…»

Вернувшись домой, Виктор взял в шкафу под кухонной раковиной пластмассовую леечку и напоил в коридоре в своей зоне ответственности хлорофитумы и традесканции. Хотелось прицепиться к чему-то привычному. Хотелось просто бахнуться на диван и нажать первую попавшуюся кнопку на пульте, направив ее в сторону сорока семи сантиметров информационной пасти. Интересно, на что попадешь наугад в это время у нас? Сериал какой-нибудь, мочилово, али пережевывание соплей седьмого сезона по поводу не сложившихся отношений ГГ (главного героя) с ЕБ (его барышней), шоу тупого ржача за кадром, шоу «Звезды в неестественном положении», от льда до необитаемого острова. Соседская перебранка на общей кухне, она же ток-шоу, подглядывание в замочную скважину – неизвестные стороны жизни знаменитостей и как им фигово, наконец, журналистские расследования на тему «Извращения пришельцев с НЛО» или «Что обнаружено в окаменевшем кале вождя». Виктор вдруг подумал, что новая поговорка – «Включи мозги!» – намекает на состояние мозгов по умолчанию.
Он надавил пульт не глядя. Экран мигнул, и неожиданно на нем появился Влад Листьев, с проседью в усах и на фоне переливающейся светодиодной надписи «Студия Зеро».
«Живой!» – мысленно воскликнул Виктор, и это отозвалось в нем какой-то неожиданной радостью. Цой жив, Листьев… а сколько-то еще знакомых артистов здесь живы? Тех, кто тихо и незаметно уходил в девяностые и в первое десятилетие, в забвении или под запоздалую вспышку памяти – «Ах, как прекрасно он играл!», «Какой у нее был голос!». Публика, замотавшаяся от мелких и крупных проблем и обид, так и не успевала вернуть своим любимым героям на излете их жизни хотя бы каплю того душевного тепла, которое в изобилии от них получала, и хотя бы чуть-чуть, хотя бы капельку скрасить унылые, холодные месяцы надвигающейся беспомощности и прощания с миром. Люди в нашем обществе не привыкли думать, что когда-нибудь это произойдет с каждым.
В студии шел телемост с Польшей. Несмотря на разные системы, здесь все-таки бывают телемосты, подметил Виктор, от постепенного раскрытия информационного поля никуда не деться… В Польше какая-то правозащитная комиссия внесла законопроект об организации массовых репрессий против лиц, отрицающих массовые репрессии. Подозрения Виктора во второй реальности странным образом здесь стали воплощаться в жизнь.
– Скажите, пан Лейбович, а вам не кажется, что это бред? – напрямую спрашивал Листьев у одного из авторов столь оригинального способа соблюдения прав человека.
– Нет, это не кажется, – отвечал пан почти на чистом русском, – мы понимаем, что это есть бред с точки зрения вашего сталинистского тоталитарного общества. Но с точки зрения цивилизованного демократического бред не есть бред.
– Ну это понятно, – усмехнулся в усы Влад, – то, что Польша получила от Сталина Данциг, это не есть бред. Почему бы не начать борьбу с наследием Сталина с того, чтобы добровольно вернуть его Германии?
– Но это есть не можно… Это закреплено в конституции.
– То есть тоталитарное прошлое у вас закреплено в конституции?
– Я так понимаю, вы хотите меня запутать…
– Да что вас путать, вы сами запутались. Почему бы прямо не сказать, что у вас правящая коалиция зашла в тупик и теперь хочет устроить гражданскую склоку, чтобы отвлечь народ от проблем?
Влад эту словесную дуэль явно выиграет, подумал Виктор. Прожект попахивает дебилизмом, а господина, или здесь все еще товарища, Листьева явно не связывают обязательства согласовывать каждое слово с МИДом. Правда, видеть Листьева защитником Сталина несколько неожиданно, но, похоже, Влад здесь просто на стороне здравого смысла: в конце концов, многочисленные идеи вынести Ленина из Мавзолея не дали России ничего, кроме ответного столь же бредового и кощунственного предложения забить осиновый кол в могилу Собчака, потому что он якобы вампир. Наша реальность устроена так, что в ней проще придумать родной стране новую гадость, чем попытаться в ней что-то улучшить.
Виктор надавил пальцем резиновый пупырышек кнопки пульта. На канале «Брянск-первый» Игорь Шерман в программе «Красный сигнал» знакомил зрителей с местной сенсацией: задержана банда из пяти человек, грабившая таксистов. Тот факт, что в этом мире реального коммунизма бандиты еще существуют, Виктора ничуть не удивил; поразило, скорее, то, что оперативные сотрудники при задержании были без масок. Списать это на беспечность или слабое оснащение здесь было никак нельзя; по-видимому, в этой реальности криминал даже не помышлял о мести, ибо в войне против него была мобилизована вся страна. А четверть миллиарда населения, если его разозлить, утопит одним плевком.
Банда, которую Игорь Семенович громко назвал «международной преступной группой», состояла из одного ранее отбывавшего заключение за вооруженный грабеж, одного местного рабочего, склонного к употреблению, и трех восточноевропейских мигрантов, пожелавших поискать более простого пути добычи денег, чем трудовой; последнее позволяло отчасти списать проблему на влияние капиталистического общества. Впрочем, Шерман не пытался свалить все на «понаехавших», а больше пробивал идею оплаты проезда в такси пластиковой картой через мобильную сеть; исключение нала, по мнению приглашенных в студию экспертов, позволило бы обезопасить таксистов в принципе. Спустя десять минут обсуждения Виктор понял, в чем было дело: такси в Брянске превращалось из предмета роскоши в массовый транспорт, автопарки переходили на малые бюджетные машинки, для них требовались водители, а их-то проще как раз было набрать из рабочих из Восточной Европы, где шел бум личной автомобилизации, чем искать среди местных, что брали время от времени авто в прокат и большого опыта вождения не имели.
По стеклам лоджии опять нудно затарабанил дождь. Виктор выключил телик, залез в прогноз погоды и нашел, что завтра в Брянске будет холодно, солнечно и туманно.
«Подумать только, завтра я уже буду дома», – подумал он и удивился собственному спокойствию.

Глава 22
Никогда не говори «гоп!»

– Так. Сыр российский.
– Да, он у меня тоже был российский… А зачем мне пельмени из нутрии? У меня их не было, у меня была колбаса.
– Анализ пакетов показал, что там, в частности, были продукты из нутрии. Может, это мясо добавляли?
– Слушайте, давайте я доплачу, сколько надо, только дайте мне кило «Любительской». Или лучше весь батон. А пельмени мне дома сделают.
– Хорошо. Надо будет сделать на любительской другую фирменную марку.
– Да не надо, пусть только дату изготовления и годности перебьют.
– Как вы это объясните дома?
– Скажу, что взял по акции. Новые экологические продукты со скидкой. Немного было, сразу же размели.
– Так чего вы там добились с этой рыночной экономикой? У нас сейчас можно пойти в любой магазин и свободно взять чего надо. А у вас – та же игра. Раньше надо было ходить, искать, где дают, теперь – искать, где дешевле, иначе денег не хватит.
– Хорошо, что я не успел этого забыть… Да, за плащ спасибо.
– Не стоит. Не смотрели вчера по восьмому в показе мод?
– Не смотрел… Ну вот, кажется, и все.
– Тогда идем вниз, через семь минут приходит машина.
Вопреки ожиданиями Виктора, за ним прислали не чудо-болид КГБ, а довольно пожилую «Волгу» ГАЗ-24 вишневого цвета и с надписью «Технологическая» на бортах. Внутри сидели Светлана и Гаспарян. «Конспирация», – подумал Виктор.
«Волга» оказалась в хорошем состоянии и дышала ностальгической памятью об излете американской эпохи больших авто, тех ушедших временах, когда каждый житель Брянска, заплатив от рубля до трех, мог почувствовать себя где-нибудь на улицах Миннеаполиса. Рокот мотора, длинный, как палуба эсминца перед капитанским мостиком, капот и сохранившие некоторое излишество внутренние объемы салона вызывали приятные воспоминания. Впечатления не портил даже зеленый экран навигатора, такого же, как Виктор видел в прокатном ИЖе; похоже, они здесь оснастили этими штуками все машины.
– Виктор Сергеевич, – отвлек его от созерцания Гаспарян, – вот вы имели возможность сравнить четыре реальности. Если по-честному – какая из них вам больше понравилась?
– Если по-честному – не знаю, – признался Виктор. – Что могу сказать? Ну, вот, например… Знаете, вот во второй реальности, где Берия, оно, конечно, победнее, чем у вас, неустроенности больше, но… Все время такое ощущение, что живешь накануне какой-то новой, необычной эпохи, где изменится человек, может, вся жизнь на Земле изменится, все можно устроить разумно справедливо – ведь сколько народу-то на планете! Сколько полезных ископаемых, сколько энергии, сколько открытий наука принесла – жить да жить! А здесь все благоустроено, отточено, но знаешь, что завтрашний день – это… ну, как новая модель автомобиля. Повысят экономичность, безопасность, удобство, электроники впихнут, но это, как бы сказать… предсказуемо, над этим уже работают. Простите, это такое чисто субъективное впечатление.
– Пятидесятые – время личностей, – улыбнулся Гаспарян. – Помните, что Жженов сказал в фильме «Большая руда»? «Через двадцать лет никто не станет за здорово живешь ломать себе шею…»
Он по привычке полез в карман, будто за сигаретами, потом, вспомнив, вынул руку обратно и несколько раз сжал и разжал кисть. «Отвыкает, – подумал Виктор, – здесь же тоже кампания за здоровый образ».
– Ведь чего хотело у нас население в конце семидесятых? – продолжал Гаспарян. – Мясные продукты всегда на прилавках, жилье положенное получить, и чтобы родное государство наконец обратило внимание и подняло те миллиарды, которые у него под ногами на каждом шагу валяются. Золотая рыбка и выполнила желание. «Чего ж тебе надобно, старче?»
Они подрулили к автостоянке у западного входа и медленно прошлись обратно к месту назначения.
Пахло грибами. В холодном и сыром воздухе сквозь шелест деревьев тихо доносилась музыка Накамуры. Тонкий голосок певицы выводил что-то вроде «кони-тива ака-тян», за точность Виктор, не зная японского, поручиться не мог. Низко нависшие облака, как волны бомбардировщиков, медленно ползли над головой в просветах крон. Закапал легкий дождик; точнее, в воздухе повисла мелкая, липнущая к ветвям, скамейкам и столбам фонарей водяная пыль.
– Помочь вам раскрыть зонт? – заботливо спросила Света.
– Не надо. Думаю, я не успею промокнуть.
Навстречу им, жужжа, прополз маленький черно-желтый трактор-уборщик, собирая опавшую листву в большой пластмассовый резервуар. Они посторонились.
– Как вы себя чувствуете? – вновь спросила его Света.
– Страшновато. На этот раз почему-то страшновато.
– Реакция из-за того случая… Вы еще можете отказаться.
– Не надо. Я решил.
Певицу сменил римейк «Лепестков роз» с неизвестным Виктору русским текстом. «Лепестки розы спадают на землю, в тишине, в тишине…» Гаспарян прибавил шаг, первым дошел до главных ворот и стал посредине; прямо за ним виднелась уходящая в небо алюминиевая стела, на которой рубиновым светом горели цифры электронных часов. Виктор мог поклясться, что в первый день его появления здесь никаких часов на памятнике не было.
– Видите, там, на дорожке классики мелом? – зашептала Светлана. – Следите за табло. Как только обнулится и начнется отсчет – начинайте идти так, чтобы к десяти ступить на солнце.
– И все? – переспросил Виктор, хотя знал, что вроде как ничего больше быть и не должно.
– Посмотрим, – уклончиво ответила Света. – Следите за табло.
«Как в фильме «Мертвый сезон». Посмотрим, говорите…»
– Раз! – дернулась цифра на табло, и, подчиняясь внезапному импульсу, Виктор сделал шаг вперед.
– Два!
– Три!
Для него уже не существовало ни Гаспаряна, ни Семиверстовой, ни этого парка с потемневшими от моросящего дождя кленами и елями; лишь дорожка, мокрая дорожка и нарисованное желтым мелом солнце в конце.
– Четыре!
– Пять!
Он сократил шаги, стараясь не опередить; один из пакетов шоркал о плащ, но теперь это было непринципиальным.
– Шесть!
– Семь!
Солнце было уже совсем рядом, его лучи тянулись к Виктору по тротуарной плитке.
– Восемь!
«Лепестки розы хранят твой последний нежный взгляд, нежный взгляд…» – выводил репродуктор.
– Девять!
«Не промахнуться. Не промахнуться».
На табло застыли два нуля, единица и ноль.

…Под ногами было солнце. Желтое, улыбающееся солнце, которое завтра смоет дождь или сметет вместе с мусором машина, похожая на жука.
Виктор немного потоптался на месте и вдруг понял, что ничего не произошло. Никакого переноса.
Он на всякий случай отошел в сторону, потом вернулся. Бесполезняк. Оставалось только попрыгать по классикам.
Гаспарян уже шел к нему, диктуя кому-то в рукав:
– Все, ждите полчаса и можете снимать аппаратуру. Кина не будет.
– Я вроде точно, – растерянно сказал ему Виктор, когда тот приблизился.
– Все нормально, – ответил Андроник Михайлович, – приборы подтверждают.
– Нормально что?
– Нормально пришли. Когда надо и куда надо. Теперь у нас есть очень важная информация.
– Какая? – машинально спросил Виктор, но тут же поправился: – Простите, это, наверное…
– В данной ситуации, полагаю, вы должны быть ознакомлены. Короче: скорее всего, это машина. Машина времени, или как ее там… Процессом переноса управляют. Остальное я знаю пока не больше вашего, так что не задавайте – кто, зачем. Можем лишь предполагать, почему сейчас они закрыли переход.
– Тоже интересно.
– Ну, во-первых, они действительно могли ждать не вас. Но наши эксперты считают, что самое вероятное – то, что вы не выполнили миссии. Как в компьютерной игре – то ли кнопку забыли нажать, то ли квест завершить.
– Я думаю, пора все-таки раскрыть зонты, – вмешалась подошедшая Семиверстова, – а то агент заболеет и уровня не пройдет.
Ее красный зонт с черными пятнами, похожий на божью коровку, очень шел к ее черному плащу и сапожкам.
– Сейчас, – пробормотал Виктор, – а какие мнения, что за миссию-то надо пройти?
Светлана наморщила носик.
– Полагаю, – ответила она после некоторой паузы, – после двух успешно выполненных заданий вам доверили то, о чем в вашей, как это называется, АИ-литературе мечтает любой попаданец.
– А что там, в АИ? – удивился Виктор. – Я вообще читал, но так, с ходу, не помню.
– Главное задание попаданца – принять участие в войне.
– Простите, в какой? Сейчас вроде не видно.
– В какой? – на этот раз удивился Гаспарян. – Ну, как обычно – за мировое господство. Между великими державами. Разве вам не объяснили, что глобализация уничтожила для Советского Союза возможность просто сидеть на своем месте и бороться за мир? Операция «Ответ» входит в решающую фазу.
– Подождите! – воскликнул Виктор. – Это что же? Это война между ядерными государствами? Так погодите… Это… это…

Часть третья
Битва с кадавром

– В вашем деле указано, что вы долгое время работали в странах Восточной Европы.
– Да, это правда. Польша, Чехия, Словакия, Болгария, Югославия.
– Очень хорошо. В связи с этим меня интересует ваша оценка доклада агента «Хеопс», с которым вас должен был ознакомить Кэрриган.
– Доклад мною изучен. Присоединяюсь к общему выводу «Хеопса»: либо случайный обыватель, либо хороший профессионал, который водит за нос секретные службы. В отношении деталей информации недостаточно, и это объясняет расхождение мнений.
– Надеюсь, теперь вы представляете всю опасность ситуации как лично для вас, так и для всей нашей цивилизации?
– Да, сэр. Если нет возражений, я подготовлю для вас меморандум по этому вопросу.
– Никаких возражений… От нас теперь зависит все. Русские не просто стремятся к политическому господству. Они пытаются менять сам тип поведения человека, вернуть то, что заложено в генах самой природой. Брать себе лишь то, что нужно для жизни, остальное отдавать племени. Это даже не крах Америки – это крах всей нашей цивилизации. Помните главное: теперь русские не оставляют нам абсолютно никакого выбора, кроме нанесения по их системе упреждающего удара. В этом случае, мэм, наши шансы призрачны, но они есть.
Из материалов комиссии Джозефа Бертона,
документ 183

Глава 1
Мир после полудня

– Зонтик. Вы забыли раскрыть зонтик.
С ветки дерева на макушку Виктора Сергеевича упала тяжелая капля, заставив машинально потянуться за привычным предметом обихода.
– Дайте мне один пакет, так удобнее, – продолжал Гаспарян. – Нам теперь все равно по пути.
Виктор пробормотал «спасибо» и, передав шуршащий жесткий пакет с колбасой, сыром и ароматными сосисками, которыми он еще совсем недавно мечтал приятно удивить домашних, щелкнул наконец непослушной пружиной.
«Зонтик… какой тут к черту зонтик! Они что, не понимают, что такое ядерная война?»
– Я никак не могу понять… у меня в голове не укладывается…
– Да у многих не укладывается. Но, похоже, действительно вашими переходами кто-то управляет.
– Да нет, не переход, а все это… вообще.
– Что – вообще? Да говорите вы прямо, не бойтесь. Слово не воробей, на шляпу не нагадит.
– Ну… вот это… Насчет решающей фазы операции.
– Не волнуйтесь, – успокоила его Светлана Викторовна, – мы не собираемся специально ради вашего возвращения бомбить мирные американские города.
– Тогда извините… но я тоже ничего не пойму.
– Ну, давайте рассмотрим варианты. Вариант первый: никакой войны не начнется, вы спокойно живете среди нас, устраиваетесь, если, конечно, вас каким-то образом не отзовут. Например, снова с помощью МГБ из второй реальности. Это понятно?
– Понятно. Непонятно, при чем тут война.
– Война при том, что ее, скорее всего, начнут США и НАТО.
– А-а-а… – протянул Виктор, рассчитывая на то, что США все-таки не рискнут рубить планетный сук, на котором сидят, – а как тогда я буду участвовать?
– Да за это совершенно не беспокойтесь, – вмешался Гаспарян, – участвовать вам совершенно никак не дадут.
Вот это Виктора удивило еще больше, чем вероятность войны со Штатами. Во всех книгах попаданцы из будущего передают своим высокие технологии и открытия, которые обеспечат победу. Правда, в реальных попаданиях Виктора прогрессорство почему-то оказывалось на втором плане, а для политиков большей частью был интересен сам факт его существования, как козыря в своих играх. Но в этом раю для новаторов запрет на прогрессорство в военной сфере выглядел более чем странно.
– Ну сами подумайте, – продолжал Гаспарян, – разница во времени между нашими мирами всего десять лет. Вы эти десять лет после ваших реформ были знакомы только с открытыми публикациями, то есть с теми разработками, которые начинали четверть века назад. Иными словами, ваша информация устарела на десять – пятнадцать лет, за исключением каких-то второстепенных моментов, тонкостей, вылезших во время боевого применения новых видов вооружений. Опыт диверсионных и контрдиверсионных войн – слава богу, у СССР он тоже накоплен, и без кровопролития на собственной территории. Есть Африка, Азия, Латинская Америка. Тем более что вы ведь не бывший офицер спецназа?
Виктор отрицательно помотал головой.
– Теперь взглянем на вопрос с другой стороны. Сейчас у Советского Союза появились такие средства ведения войны, о которых у вас, в вашем мире, даже и не догадываются. Распад СССР затормозил вашу военную науку, теперь она развивается без таких масштабных прорывов, каким было, например, появление ракетно-ядерного оружия. Спрашивается, можем ли мы вам рассказывать об этих новых средствах ведения войны, если завтра вы можете – вжжик – неизвестно куда? Вообще откуда вы знаете, может быть, вас именно за этим и прислали?
– Интересная мысль… Кстати, раз уж у нас все время заходит об этом разговор, то по идее эти «они» должны позаботиться о том, чтобы я о них ничего не знал и не догадывался. Вы не находите?
– Находим. Как и то, что «они» должны позаботиться о том, чтобы за вами проследить.
– Короче, – подытожила Светлана, – мы организуем для вас искусственный хроноклазм.
В наступившей тишине Виктор услышал, как стучат капли о ткань зонтиков. Почти как счетчик Гейгера, подумал он почему-то.
– Хроно… что?
– Хроноклазм. То есть ситуацию, когда вы с виду как бы участвуете в боевых действиях, но не можете на них влиять. Ну, как в «Конце вечности» у Азимова. Эти классики иногда дают хорошие мысли, – пояснил Гаспарян.
Виктор промолчал. Он не помнил, что там было у Азимова, хотя когда-то и книгу читал, и даже фильм смотрел – один раз, потому что не очень понравился.
– Мужчины, ну давайте пойдем к машине, – вставила Светлана Викторовна, – тут, кроме ОРЗ, ловить уже нечего.
Дождь усиливался. Тонкие кружки расходились на лужах как радиоволны от импульсного сигнала (полвека назад сравнили бы наоборот).
– Ну а я что, просто зрителем буду? – продолжил Виктор уже на ходу. – Хотелось бы чем-то быть полезным обществу, раз уж я здесь живу. Да и на нормальную квартиру заработать.
– Ну, бездельничать мы вам не дадим, – тут же возразил Гаспарян, аккуратно перешагивая впадинки с лужами, чтобы не замочить туфель на тонкой подошве, не совсем по сезону. – К примеру, вот вам проблемка. Лет десять назад что делать с фундаментальной наукой – вроде как было ясно. На Западе придумали систему грантов, стимулирующее действие выше крыши, казалось, внедряй – и будет людям счастье. Ан нет. По данным наших аналитиков, в США просто выделился слой успешных грантоискателей, то есть профессионалов не по тому, как раскрывать тайны природы, а по охоте за этими самыми грантами. И они настоящих ученых потихоньку выживают. В частности, у них университетская профессура – это слой, определяющий денежные потоки не только своих работ, но и фактически всего университета. И вообще у них в этой системе западной науки вроде как процветание, обеспеченность, но все поделилось на ремесленные цеха. Каждый ковыряется только в своей области и не представляет себе, что делают рядом. И вся система исследовательской работы это средневековое разделение поддерживает. А ведь для того, чтобы найти что-то качественно новое, надо осмыслять знания из разных сфер! Самые крупные открытия всегда делались на стыке дисциплин.
– Значит, нужны энциклопедисты.
– Нужны энциклопедисты. Но тут дело в том, что ученый и так еле-еле успевает ознакомиться с информацией в своей области, потому что слишком много работ и знаний, и чем шире он пытается охватить область, тем меньше у него возможностей проверять получаемую информацию и оценивать ее правильность, ценность и так далее. В лучшем случае начинает развиваться верхоглядство, в худшем – мозг начинает некритично перемалывать и всякие непроверенные, но заманчивые гипотезы, которые воспринимаются как «результат исследований», и ученый ударяется в мистику. Уже нескольких человек так потеряли в программе подготовки гениев. Не физически потеряли, а как специалистов. Человек начинает нести чушь всякую, смешивает факты и плоды своей фантазии. Вот вторая задача – как этого избежать.
– Ну, это вообще-то мировые проблемы.
– А вы думали, мы вам, как пану прогрессору, предложим думать, как командирскую башенку в танковую башню вваривать? На это у нас конструкторы есть. А вы у нас товарищ из будущего, так что с глобальными задачами вам и карты в руки. Я, конечно, не требую сейчас решить, но подумайте. У вас взгляд все-таки свежий, альтернативный.
К бордюру подкатил старый зеленый «уазик-батон» с узкой желтой полосой на борту, на которой лиловыми буквами было выведено «Ремонт и обслуживание БКС».
– Это наш, – сказал Гаспарян. – Кстати, когда-то был вагончик прослушки.
– БКС, простите, это боевая космическая станция? – недоуменно спросил Виктор, глядя на ностальгически затрапезный вид экипажа.
– Это бытовые компьютерные сети. Аббревиатура такая.

Глава 2
«Берегите свою…»

– Нет, я все-таки одного не пойму, – возразил Виктор, устроившись на жесткой дерматиновой сидушке «батона» по ремонту БКС (а почему бы и не возразить, как человеку другого мира?). – Все-таки за бугром нам политики бомбой грозят уже полвека, но разум-то у них действует. Вряд ли они захотят сами себя уничтожать, и даже риск создавать такой. Может, с ними опять договориться на высшем уровне? Разрядка, мирное сосуществование, даже идею конвергенции подбросить. Коммунизм-то у вас совсем не такой, с каким они воевали, частник даже развивается, если в переводе на их понятия. Не дураки же они совсем.
– Не дураки, – вздохнул Гаспарян. – Вот если говорить с каждым по отдельности, то большинство не дураки. Но, понимаете, все это было в эпоху кейнсианства.
– В эпоху кого?
– В эпоху чего. Кейнсианства. Так у нас условно называется период, когда в капстранах государство влияло на имущий класс, чтобы не допустить революции. А где-то начиная с эпохи рейганомики, тэтчеризма – ну, помните, наверное? – в сознание масс вбивают идею асоциального бизнеса. Бизнеса без этики и морали. Асоциальный бизнес занимается только тем, что гребет к себе: увеличивает прибыль, себя считает перед обществом ничем никому не обязанным, а ему общество при этом обязано не мешать и даже создавать условия. То есть перед обществом не отвечают два вида населения: бомжи и бизнесмены.
– Это понятно, – согласился Виктор. – У нас это тоже, как его, пропагандируют.
– Ну вот. А в таком обществе государство уже не влияет на бизнес – он шире, он международный, надгосударственный, а государство, значит, его обслуживает, вот эту функцию извлечения прибыли.
– Не, а демократия как же? Разве там ее нет?
– Ну давайте мы вам доступ во Внешсеть дадим, спросите у соотечественников за рубежом, какая у них демократия… Вот такой результат: каждый из политиков, акционеров, промышленников, технократии там вроде гомо, так сказать, сапиенс, человек разумный, а вместе, как целое – ну, что-то вроде нежити. Только слепо вот эта функция грести прибыль, ничего больше – ни чувств, ни мыслей. Или как, знаете, кадавр, который у Стругацких. «Понедельник начинается в субботу» читали? Помните, что Роман там Выбегалле говорил? Что тот создает стандартного суперэгоцентриста, который сгребет к себе все материальные ценности, потом свернет пространство и остановит время, примерно так как-то. Так что либо человечество потребует от бизнеса глобальной социальной ответственности, либо бизнес сожрет человечество, ибо выторговал себе право тупо жрать. А пока человечество не встряхнется и не осознает, говорить с этими бизнес-функционерами, выступающими от имени своих народов, просто бесполезно.
– Но подождите… Может, это наивный вопрос, но почему у нас вообще должна голова болеть за всю планету?
– Ну а как вы думали? – воскликнула Светлана Викторовна. – Мы же высшая цивилизация, на нас и ответственность.
Салон был отделен от кабины водителя непроницаемой перегородкой с толстым стеклом. «Видимо, тут и вправду раньше было спецоборудование. «Высшая цивилизация…» Сверхчеловеки, что ли?»
– Ну, хорошо, – продолжил Виктор, – вы говорите, ответственность. Но тогда какого же вы провоцируете США и НАТО напасть на Югославию? Слабость нарочно демонстрируете? Давно бы сделали с югами военный блок, союзнический договор, что еще там… а так дразните пиндосов, то ли Союз будет защищать Белград, то ли нет. Вы этой Югославией перед носом у Клинтона вертите, чтобы он попытался цапнуть.
– Интересное кино, – хмыкнул Гаспарян. – С чего вы взяли, что политическое руководство страны сознательно провоцирует наших вероятных противников, а не придерживается гибкой неоднозначной позиции? Репрессивная политика ДКХП, к сожалению, приводит к нарушениям гражданских прав, что наше государство осуждает. Разве желание дистанцироваться от подобного режима – не естественная реакция наших верхов?
– С чего? У вас был первый попаданец. Так что вы прекрасно понимаете, что следующая мишень после югов – Россия, СССР. Не можете вы их сдавать, в чем бы этот их ДКХП ни замарался.
Гаспарян вздохнул:
– Ну что ж, Виктор Сергеевич… Вы взрослый человек, вы видите международную политику без иллюзий. У нас подсчитали, что в целом такой вариант – то есть если НАТО нападет в выгодной для нас стратегической ситуации – обойдется гораздо меньшими жертвами, чем если мы будем просто оттягивать время и дождемся, что НАТО нападет, лучше подготовившись, в более выгодной для него ситуации, используя какие-то наши временные слабости. Людей надо беречь… а стало быть, придется чем-то жертвовать.
– Но мы жертвуем югославами. Мы ими прикрываемся.
– Да мы рады с ними поменяться… Понимаете, так сложилось географически и исторически, что Югославия оказалась в это время в этом месте. Отказ – он только еще больше погубит ни в чем не повинных людей, вы хоть это поймите. После войны мы им все компенсируем… поможем. Это не то, что вы думаете.
– Людей тоже вернете?
Виктор ожидал, что Гаспарян будет возражать, приводить какие-то доводы, но тот тихо улыбнулся.
– Подумайте – предложите лучше. Обещаю, что внимательно изучат.
Наступила пауза. Спорить было не о чем.
«А ведь в нашей реальности просто разучились разговаривать, – неожиданно подумал Виктор. – Все больше кричат – на улицах, в сериалах, в рекламе, в телешоу, даже в КВНе, хотя там надо острить. Почему? Привычка от мо́белов? Или у нас теперь надо орать, чтобы услышали? Разучились слушать? Разучились искать информацию и только фильтруем то, что лезет в уши на каждом шагу?»
И вдруг Виктор поймал себя на том, что он и сам втайне хочет, чтобы война шла на третьей территории. Ну там послать помощь, защитить по дипломатической линии… Но чтобы подальше от наших границ. Все равно все «цивилизованные», когда наш народ жертвует собой ради кого-то, кроме себя, тычут нам в глаза нашим благородством и называют лохами. И вообще хорошо быть благородным, если ничем не надо жертвовать, а…
…А дороги у них ровные. Хоть и «буханка», но идет плавно. Как им это удается? Вроде тот же асфальт, не слишком новый, с трещинками редкими, потертый – вон камешки видны. А выбоин, волн – не видать.

– Здравствуйте, это не вы из ЖКО?
Женщина, которая окликнула их, когда они вылезали из «буханки» возле «Паруса», была из разряда мощных старушек. Такие обычно носят платки и большие бесформенные плащи или легкие стеганые пальто из синтетики; большая часть приехала из деревни в шестидесятых – семидесятых, подняла семьи и, отработав на производстве, ищет себе занятия, заполняющего время, – поковыряться в огородике, затеять ремонт в квартире или просто пойти по магазинам, даже если все есть, чтобы не терять чувства значимости в этой жизни. Только здесь пенсионерки обычно носят не платки, а вязаные шапочки, и пальто на них чаще твидовые или что-то в этом роде – любят натуральное, наверное. Позади нее на лавочке у перголы сидели еще три пожилые женщины меньшей весовой категории.
– Нет, – ответил Гаспарян, – мы из ремонта компьютерных сетей. Профилактика. Жалобы на домолинию есть?
– На домолинию жалоб нет, а вот посмотрите, что малолетние хулиганы сделали!
Неподалеку, у тротуара на газоне, стоял рекламный щит. Рекламные щиты здесь редкость, и привыкший наталкиваться на такие штуки на каждом шагу Виктор, живя здесь несколько дней, вообще не обратил на него внимания, а местные, видимо, замечали. Афиша на нем была социальной – зима, в отличие от нашей реальности, здесь наступает для коммунальных служб не неожиданно, и районные власти предупреждали граждан не лезть на неокрепший лед, не ходить возле стен домов, которые еще не оборудованы решетками от сосулек, приобрести заранее шипованные галоши на случай внезапного гололеда, если сразу не успеют сколоть и посыпать, ну и так далее. Надпись внизу плаката гласила: «Берегите свою жизнь». Кусок плаката из пленки-«спамоклейки» по краю был оторван, оставив от последнего слова лишь одну букву; впрочем, смысл в основном не менялся и был понятен.
– А что, у вас тут часто хулиганят? – спросил Виктор.
– Да это не наши, наши не могли. Это небось компания вязовских, с Вязовой аллеи. Они у себя боятся, а по другим бегают. Вот поймают их и заставят кусты стричь. Макаровна сразу и в ЖКО и участковому позвонила – безобразие, что ж это такое.
– Безобразие, точно! – донеслось со скамейки в глубине пластиковой беседки у подъезда «Паруса», позволявшей пенсионеркам отдыхать на воздухе и в непогоду. – Вот только что наклеили – и уже испортили. Что за народ!
– Да ладно уж тебе, Ольга, – возразила невысокая бабушка, худощавая, на коленях которой возлежал большой серый кот, недовольно топорщивший усы от уличной сырости, – забыли, что ли, как вон тут на стенах писали, как драки были? Не надо, сейчас молодежь лучше, чем была. Значительно. Вон внук говорит, у них в классе на первую четверть будет пять отличников, не круглых, правда. Но когда ж такое было!
– Неправда! И после войны все учились! Голодно было, а все старались учиться. Не будешь учиться – вон будешь всю жизнь пастухом за сорок рублей.
– Какой сорок? Ты хоть знаешь, сколько сейчас квалифицированный пастух в агрофирме получает? И без среднего не возьмут. Это ж ковбои, а не пастухи, их теперь в деревне все ковбоями зовут. Вообще вот еще поживу в городе и в деревню поеду. Тихо там и те же удобства. А пенсию туда перечислять будут…
– Ну что ж! Значит, будем ждать, когда подъедут! – резюмировала мощная старушка и продолжила, обращаясь уже к Виктору: – А что, вы и в воскресенье работаете?
Вот тут до Виктора дошел смысл присылки «батона». Если на нормальной машине привозить и отвозить все время – это перед местными расшифруются. «Наши люди на такси не ездят!» Ну, здесь, конечно, такси не роскошь, но вообще легковухи ограничиваются: слишком уж много в окружающей среде места занимают. А вот что на служебной с предприятия ехали, по пути до дома подбросили – это понятно. Это вполне по советским традициям, может, официально и не приветствуется, но в данном случае подозрений не вызывает.
– Да тут вопрос небольшой возник… Пришлось отвлечься от дел домашних.
– Ну, решили хоть?
– Ну дык… Для того и работаем.
– Светлана Викторовна, вы с нами едете или как? – решил подвести под дискуссией черту Гаспарян.
– Поезжайте, я здесь на троллейбусе, – махнула рукой Светлана. «Батон», довольно урча, укатил.
– Теперь с вами, – продолжила она, когда пенсионерки утратили к ним интерес. – Доренцова выехала, вместо нее вселен капитан Риденко Григорий Иваныч, он прикрывает вас в комплексе. Так что не удивляйтесь. Товарищ Риденко легендирован, как пенсионер-ветеран правоохранительных органов, холост и так далее. Будущие отношения – просто сосед, на лестничной клетке вас-вась. Понятно?
– Понятно. Варю на новое задание?
– Нет, в санаторий. Признаки нервного истощения. Новых хроноагентов не объявлялось, если это вас интересует.
– Вредная работа. Жаль…
– По городу теперь можете ходить без прикрытия. Только держаться рекомендуемых улиц, где есть наблюдение.
– Ситуация изменилась?
– Да, если бы Хранители хотели вас убрать, они бы просто перебросили вас в период немецкой оккупации, в облаву. Или до основания города, когда здесь дремучий лес и дикие звери. Судя по всему, они надеются, что и в нынешнем качестве вы сыграете свою роль. Мы не собираемся их в этом разуверять. Способ обеспечить и ваше участие, и ваше невмешательство мы сами подготовим. Так что не удивляйтесь и не волнуйтесь.
– Да чему уж тут волноваться… то есть удивляться… Это вам сейчас сообщили насчет смены режима, или вы принимаете такие решения?
– Вариант просчитан и согласован заранее, – ответила она. Легкий порыв ветра сбросил на ее лоб запоздалую каплю с молодого клена; она легко смахнула небесную влагу, и выражение ее лица стало немного беззащитным, словно она хотела о чем-то попросить. – Скажите, а вы не будете против… – тут она сделала небольшую паузу, – если я познакомлю вас с моей подругой?
«Иной способ наблюдения? – мелькнуло в голове у Виктора. – Или воспитание хроноагента, который должен обрести личные связи? Вряд ли они делают что-то просто так… хотя, если это не так важно и не регламентируется, они тоже люди, так что не будем спешить. Во всяком случае, знакомство само по себе ни к чему не обязывает».
– Я не против, – ответил он. – У меня здесь пока не так уж много знакомых.
– Тогда это где-то на следующей неделе. На сегодня что планируете?
– Отдохнуть и переживать ситуацию. Посмотрю, может, из бытовых мелочей чего не хватает, посуды… а, терку надо купить, в универмаге, наверное, есть. Как говорят, займусь хозяйством, хотя оно здесь хорошо налажено. Погода все равно плохая. Возможно, запишусь в видеотеку: хочется ознакомиться с новым советским кино.
– Ну что ж, желаю отдохнуть. На работу завтра не проспите… Вопросы какие-нибудь есть?
– Есть, – ответил Виктор, – а почему у вас гипермаркетов мало?
«Зачем я это задал? Хотя действительно странно. Товаров много, а ни одного нового не построили…»
– Надоели брежневские универсамы, – улыбнулась Светлана, – народ, очереди, запах подсобки, ящики, и нет того, что надо… Шучу. Гипермаркет – это культура личного автомобиля. Человек едет на личном авто и берет много. Гипермаркеты искусственно подстегивают потребление личных машин, а у нас их ограничивают из-за экологии. Вместо этого у нас развивают мелкие магазины в пешей доступности. Помните, в «Бриллиантовой руке»: «Наши люди в булочную на такси не ездят»?
«Только что об этом думал».
– Теперь наши люди могут ездить в булочную на такси. Состояние позволяет. Но незачем. Все рядом, что-то редкое можно по сети заказать. В магазине или прямо из дому.
Она сказала «из дому», с ударением, на «и́з», а не «из до́ма», и от этого старого, известного в Брянске речевого оборота сразу повеяло чем-то домашним.
– А сервис в мелких магазинах хороший, потому что конкуренция. Только не конкуренция самих магазинов, иначе будет хаос, а конкуренция торговых фирм за профильные магазины в каждом районе. То есть если в молочном упадет СОЭ – совокупная общественная эффективность, – то поддержку выиграет другая фирма, предложившая лучший рабочий план-обязательство по СОЭ, а сам молочный останется. А какие магазины нужны, это определяют три стороны – комитеты жильцов, отдел торговли райисполкома и предложения фирм.
– Интересный подход, – хмыкнул Виктор, – а как они это СОЭ определяют?
– А СОЭ – это компромисс между непосредственной прибыльностью магазина, с одной стороны, и создаваемой общественной прибыльностью. Методика сложная, но когда пошла компьютеризация, это все стало возможным считать. Теперь понятно?
– Да, – согласился Виктор, – вполне.
Пока что он определенно понимал то, что в его жизни начинается новая полоса и придется опять к чему-то приспосабливаться. И еще он хотел узнать, как это сразу и участие и невмешательство, но подумал, что на улице ему вряд ли будут об этом рассказывать.
«Ладно. Сами увидим. Придет время, разъяснят».
– И еще одна мелочь. Вам возвращают ВЭФ – если вы помните, это мобильник. Вы его найдете в своей квартире в секретере, второй ящик, слева в ящике. ПО обновили, теперь, если звонит кто-то из наших, первая восьмерка номера будет без одного пиксела сверху. Ну, вроде как дефект. Это значит, что канал защищен. Будьте внимательны.
– Уяснил… А если хакеры?
– Без «если». Ну, всего вам, а то я тоже спешу.
– Дом, дети?
– Дом, дети, личная жизнь, – виновато улыбнулась она. – Мы еще успеем поговорить. До следующего!
– Всего доброго! – машинально ответил Виктор, а сам подумал: «Да уж, куда я от вас тут денусь…»

Глава 3
Пипифакс в подъезде

– Здорово, сосед! Будем знакомы, Григорий Иваныч, меня вот к вам тут заселили.
– Очень приятно. Виктор Сергеевич.
– Не военный пенсионер, случайно? В приемке на сто одиннадцатом работать не доводилось? Был там один товарищ, ну до чего ж похожий, прямо вылитый.
Риденку Виктор увидел еще в коридоре – тот ходил с леечкой и поливал свои цветы. Был он совсем не похож на бодигарда – невысокий, щуплый, хоть и жилистый, и спереди на лбу у него была большая залысина. В постперестроечном кино бытует такой типаж сотрудников КГБ, и почему-то там их изображают противными; однако Риденко выглядел простым и добродушным, и его можно было скорее принять за советского бухгалтера или экономиста из планового отдела. То, как он поливал цветы, добавляя воду в тарелочки, а потом обстоятельно опрыскивая их листья из пульверизатора со всех сторон, выдавало в нем человека пунктуального. Неподалеку по коридору женщина выгуливала годовалого ребенка, а с другой стороны от них, чуть подальше, две пенсионерки обсуждали новости, найденные в сети, видимо, так и не привыкнув к чатам, а может, и привыкнув, просто случай поболтать подвернулся. Могли слышать.
– Нет, – ответил Виктор, – там не работал.
Он подумал, надо ли здесь говорить, что работал в Гондурасе, но Риденко уже сам перевел тему:
– В шахматы, случайно, не играешь?
– Да я как-то слабо. Давно не играл.
– Так я фору дам! Даже ферзя, если что. Я, знаешь, привык с детства, еще со школы в кружок ходил, а тут контингент незнакомый… Так что если настроение будет, заходи. Я блиц научу играть.
– А, ну если фору… Конечно. Я понял.
– Мне теперь на пенсии особо спешить некогда, так что я почти всегда дома. Мемуары пишу. Дела из практики там всякие, ну вот как «Рожденная революцией» хочу написать. Если выйдет, конечно.
…Войдя домой, Виктор по своей постсоветской привычке врубил пультом телик, чтобы нарушить звуками пустоту жилья; он так часто делал, когда дома никого из семьи не было и становилось непривычно тихо; затем он открыл холодильник и стал распределять по полкам продукты, которыми так и не удалось похвастаться в Российской Федерации.
По первой шел телемост с США; как при Горбачеве, его вели Познер и Донахью. Правда, обстановка в студии скорее напоминала «Суд времени» с Кургиняном.
– Тем, кто недавно к нам присоединился, напоминаем, что тема сегодняшнего телемоста – «Экономический механизм, свобода или плановость». Фил, продолжайте, пожалуйста.
– Yes, really, – начал Донахью; впрочем, лучше, если читатель, как и зрители романовского СССР 1998 года, услышат его в переводе.
– Да, действительно, – начал Донахью, – в последние двадцать лет мы видим в СССР значительные изменения. Можно взять такую область, как производство легковых автомобилей. Я не могу здесь употребить слово «прорыв», потому что советские автомобили не соответствуют представлениям западных покупателей об автомобиле девяносто восьмого года…
– Но это потому, что у нас разные потребности, – заметил Познер.
– Хорошо. Вместе с тем я вижу, что советский автомобиль стал очень качественным и надежным. Я вижу исключительное качество изготовления: когда я в своем путешествии по СССР ездил на вашей машине «москвич», потребность посещать автосервис была значительно меньше, чем та, к которой я привык у нас в США. Машина рассчитана на меньшие скорости на дорогах, но это уже ваша ограничительная политика. Честно говоря, я бы хотел, чтобы у нас продавались автомобили вашего производства.
– Ну вот видите. Вы же сами признаете, что социализм позволяет выпускать современные и качественные товары даже в такой традиционно американской отрасли.
– Но, Владимир, если мы посмотрим на ваши реформы, вашу модернизацию, то это просто отход от социализма, отход от тех принципов, которые декларировал Сталин. Вы раскрепостили частную и корпоративную инициативу, у вас появился рынок акций. Да, он пока еще не свободен, но со временем вы придете к выводам, что свободное движение капитала позволит лучше повысить эффективность, быстрее реагировать на изменение потребностей, а всякие инновации получат объективную оценку инвесторов, которые будут вкладывать в них средства в соответствии с ценностью. Вы идете к капитализму, как и Китай, просто мы понимаем, что пока вы не можете сказать это открыто.
– Извините, Фил, но я вынужден констатировать, что вы так и не поняли разницы между нашей экономикой и вашей. У нас бизнес, предприимчивость, личная и коллективная инициатива служат обществу, а у вас общество служит не личности, как вы провозглашаете, а служит деньгам личности, личной наживе.
– Но у нас на Западе есть государства и социальная политика. Не все сводится только к прибыли. В любом штате, в любом маленьком городке, если политик не обеспечит рабочих мест, не обеспечит социальной помощи старикам, инвалидам, не будет развивать пожарную охрану, приводить в порядок дороги, допустит загрязнение окружающей среды, он утратит доверие избирателей. Демократия дает обратную связь, благодаря которой создаются общественные блага. Государство, как Робин Гуд, берет у богатых и раздает бедным.
– То, что вы говорите, – это теория, вроде нашего старого учебника по политэкономии, второй том. В жизни вся ваша политика – это такая большая попытка Остапа Бендера притащить инвесторов в Васюки. Вместо серьезного изучения, что и как надо развивать для богатства страны, – провести олимпиаду или чемпионат мира, вывесить иллюминацию, устраивать на площадях лазерные шоу, пустить скоростной поезд, собирать встречи в верхах и саммиты и обещать, что на эту яркую блесну с перышками будут клевать жирные финансовые крокодилы. Чтобы при этом не утратить, как вы говорите, доверия избирателей, ваши политики кидают перед выборами разные подачки. Примерно как компания, которая не может снизить цен и повысить качества сервиса, но привлекает покупателя чем? Устраивает лотерейки, дарит шарфики и кружечки с фирменной эмблемой, спасает редких животных, занимается мелкой благотворительностью. Устраивает такое казино, которое сделает богатым и счастливым только хозяина казино.
– Да, вы отчасти правы, популизм существует, но у нас есть и политическая конкуренция. Чтобы удержаться в политике, надо не только придумывать разные трюки для предвыборных кампаний. Долго манипулировать мнением домохозяек нельзя – ситуация в экономике ухудшится, и тогда придет другая команда.
– Фил, ну какая разница, одна команда, другая команда? Главное, что кто бы у вас ни пришел наверх, они будут заложниками этой ситуации, и им, как и Остапу Бендеру в Васюках, остается только одно – тянуть время, пока не будет доиграна последняя партия, и тогда придется прыгать в окно, не думая, на каком оно этаже.
– Владимир, у меня есть кассета фильма «Двенадцать стульев» в переводе, не стоит так подробно рассказывать.
– Серьезно? Я очень рад, что наше искусство проникает к вам.
– Я скажу больше: этот роман несколько раз экранизировали за пределами России. Но, на мой взгляд, этот роман не только об афере. В нем показано, что человеку нужна деловая свобода. Главный герой понял эту свободу неверно и попадал в комические положения. Но ведь сама свобода – это естественная ценность, которую человечество завоевало в течение всей своей истории. Например, общеизвестно, что в России свобода политической сатиры заканчивается на уровне управдома. А в нашей стране каждый человек имеет право критиковать президента, например, за то, что в подъездах не убирают.
– Понимаете, Фил, у нас незачем ругать президента за грязь в подъездах, потому что теперь в СССР нет проблем с подъездами! И именно потому в подъездах чисто, что президент у нас подъездами не занимается. Ими занимаются жилкомхозы. Если они что-то недорабатывают, то вопрос с жилкомхозами решается на уровне райисполкомов, не выше. Здесь та же система, как в ваших фирмах компьютерной поддержки. В райисполкоме есть служба первого эшелона, она работает непосредственно по жалобам с ЖКО, решает непосредственно сам вопрос, выясняет, почему коммунальщики не сработали. Служба второго эшелона в райисполкоме анализирует инциденты, выясняет общие причины и готовит директивы и нормативные документы, которые устраняют сами причины недоработок, недостаточную обеспеченность, например, ресурсы перераспределяет и так далее и, со своей стороны, подает наверх предложения, как улучшить работу. Все, вопрос снят, потому что уничтожена сама причина, по которой возникал вопрос, ему взяться неоткуда. Поэтому в облисполкомах уже вообще подъездами не интересуется, они выясняют, как работают системы поддержки в райисполкомах и отлаживают их, как Билл Гейтс свою Windows 98. Каждый делает свою работу, а не устраивает шоу на публику.
Донахью, по-видимому, не был в курсе таких изощренных тонкостей клининговой политики страны нетрадиционного коммунизма; однако долг журналиста и азарт спорщика заставили его не смущаться и продолжать. Шоу маст гоу он.
– Но, Владимир, здесь опять-таки вопрос ситуации и ценностей. Если в конкретной ситуации свобода может быть невостребована, это не значит, что она не должна существовать как ценность. Невозможно все предусмотреть и заранее создать идеальный порядок. Всегда будет ситуация, когда человек, личность будет нуждаться просто в безусловной экономической лкомах уже вообще подъездами не интересуется, они выясняют, как работают системы поддержки в райисполкомах и отили политической свободе, и эту свободу обязаны ему обеспечить политики.
– Фил, ну как можно сочетать два слова: «западные политики» и «свобода»? Давайте скажем себе честно: западные политики – это холуи. Это люди, которые ищут способов угодить инвесторам, чтобы они вложили деньги именно в их страну, в их штат, в их город. Вот всеми этими трюками, о которых мы уже говорили, вплоть до проведения олимпиад и футбольных матчей, чтобы привлечь к себе внимание, они отрывают средства от того, что непосредственно населению нужно. Им нужно не благосостояние, им нужен имидж, видимость перед денежными мешками. Если инвесторы начнут заходить в подъезды, чтобы отправлять там естественные надобности, то в подъездах повесят пипифакс!
«По второму кругу пошли», – констатировал Виктор и переключился на следующую; на экране появился мультяшный Мурзилка, не тот, желтый и похожий на медведя, к которому привыкли наши дети, а ранний – вихрастый пацанчик с фотиком. Он летел по черному звездному небу в большой, похожей на мыльный пузырь, стеклянной кабине спутника.
«Много лет лежат в музее бомба и снаряд, на Земле и мир и дружба!» – летело из динамиков. Виктор переключил на третью. Там шла какая-то лирико-производственная драма, и герои объяснялись на фоне цветущих вишен, зеленого уголка психологической разгрузки во дворе троллейбусного депо.
«Пусть это будет», – решил Виктор. Ему почему-то вспомнилась давешняя сцена в нашей реальности, в троллейбусе, где пассажиры возмущались, что эти тролли (вид транспорта) стали редко ходить, а кондукторша отбивала их претензии:
– Почему вы мне это говорите? Это не я решаю, как им ходить!
– Как это не вы? Вы скажите начальству, что народ недоволен!
– Сами скажите начальству! Мы при чем?
– Ну как же? Вы же одно предприятие?
– И что, что одно предприятие? – кричала кондукторша, которой надоело выслушивать каждый день одни и те же жалобы. – Вы поймите, что мы – рабы! Мы – рабы!
«Господи, – вдруг мелькнуло в голове, – да что же это за свобода такая, где люди сами называют себя рабами?»
И еще он подумал, что первые советские учебники русского языка начинались словами: «Мы не рабы, рабы – не мы». Или примерно так.
А ведь с этих слов должен начинаться любой учебник родного языка в любой стране, считающей себя свободной и демократической.
Виктор окинул глазами комнату: какое-то двойственное чувство рождалось у него в душе, полуприятное-полупечальное; оно теребило его изнутри, не давая возможности сосредоточиться и обдумать свою дальнейшую жизнь в этом мире. Так иногда бывает во сне, когда попадаешь в город, в котором когда-то жил, видишь привычные места и встречаешься с давно забытыми знакомыми, и внезапно нахлынувшее счастливое детское нетерпение смешивается с чувством тоски и даже некоторого отчаяния, что все оказывается совсем не так, как человек это себе представлял, и что-то безвозвратно утрачено; тяжесть этой утраты, ощущение безнадеги давит на сердце, не позволяя охватить вас чувству безмятежной веселости.
«Странно, Познер в нашей реальности говорил об Америке совсем другое и тем паче никак не мог сказать о холуях… – подумал он. – Его заставляют так говорить? Вопреки убеждениям, вопреки тому, что он видел за рубежом? Или наоборот – другая история, другая реальность создали иного Познера, который искренне думает и говорит не так, как у нас? Или… или…»
Внезапно Виктор понял, что вызвало это странное тягостное чувство. Последние лет двадцать из него пытались вытравить десятилетиями взращиваемый советской властью культ жертв фашизма, точнее, заменить его на культ жертв политических репрессий, и теперь его подсознание сложило этот факт, как кусочек китайского пазла из киоска на остановке, в одну картинку с телемостом и сценой в троллейбусе.
«Если сменили жертву, значит, сменили врага».
Есть такое выражение – «внутренний голос». Сейчас Виктору казалось, будто это сказал не он, а вот этот самый Внутренний Голос.
«Раньше была холодная война и внешний враг, – продолжал холодно рассуждать Внутренний Голос. – Жертвы внешних врагов нужны, чтобы каждый из нас был готов взяться за оружие и уничтожать этих врагов. Просто взять и убить человека трудно. Это против природных инстинктов. Надо, чтобы во враге видели нелюдь, хищника, одного из зверей. Для этого надо показывать его жертвы, кровь, растерзанные трупы. Сейчас у нас культ жертв бывшей власти. Значит, враг – бывшая власть. Но если она бывшая, то кого теперь демократы от нас хотят, чтобы мы убивали, какого врага? Оппозицию? Или часть народа, которая пойдет за ней?»
«Бр-р-р! – сказал себе Виктор и помотал головой. – До чего только не додумаешься в этом обществе сталинизма. Все-таки влезли в мозги изнутри. Надо отвлечься».
Первое, что пришло ему в голову, – это заняться уборкой квартиры. На кухне, под раковиной, он нашел ведро и тряпку; приоткрыв окна, пустил насквозь по комнатам и коридорам холодный ветер, отдававший сырой, погружающейся в дрему землей, и вместе с ветром в его жилье ворвался привычный шум улицы, голоса, шелест редких машин и отдаленный гул троллейбуса. Когда Виктор полез на стул протирать наверху гардероба, его охватил легкий азарт; он вдруг подумал, что может обнаружить какой-нибудь жучок или узнать, где спрятана видеокамера. Надев поролон на палку, он начал двигать мебель и смахивать пыль за ней и под нею, но так и не обнаружил ничего, кроме пыли и под диваном огрызка карандаша «Конструктор», твердо-мягкого, который к средствам наблюдения явно не относился. Либо шпионских штучек здесь не было, за их ожидаемой бесполезностью перед изощренным умом пришельца из будущего, либо, напротив, их запрятали так, что и пришелец не догадается. Виктор даже повернул к свету задние стенки телевизора и монитора и заглянул внутрь корпусов через вентиляционные щели. Ничего подозрительного видно не было, как, впрочем, и скоплений пыли: по-видимому, электронику здесь периодически чистила служба сервиса.
«Окна! Как я забыл!»
От коробочек и проводов не осталось и следа; стекла и рамы сияли чистотой, и от них исходил слабый, еще не выветрившийся запах цветочного освежителя, что добавляют в чистящие средства. Виктор мог поклясться, что пару часов назад, когда он, казалось бы, навсегда покидал эту квартиру, все хозяйство было на месте. Он повертел головой, пытаясь вспомнить, что же еще появилось или исчезло в его отсутствие; все остальное оставалось вроде бы на своих местах, только красный «Турист» на столе-книжке все время бросался в глаза, диссонируя с обстановкой. Виктор взял приемник с желанием спрятать его куда-нибудь в стол или секретерный ящик, но, повинуясь внезапно мелькнувшей идее, включил его и стал водить по стенам, перещелкивая с одного диапазона на другой. Треск усиливался там, где должна была быть скрытая проводка к розеткам и выключателям; большего обнаружить не удалось, никакого шипения или свистов, что показывали бы на гармоники радиосигнала. Впрочем, для такого дела можно было забацать оптоволконо или – чего проще – витую пару домолинии. В конце концов он махнул рукой и вернул свой импровизированный детектор на стол-книжку.
«А может, в нем самом? Да и шут с ним со всем».
Закончив мыть пол и вывесив тряпку на балконе, он вдруг вспомнил, что уже пятый час, а он с этими неудачными переходами так и не пообедал. Тянуть с готовкой уже не хотелось: разве что потом, на ужин.
«Здесь, говорили, внизу буфет есть, – вспомнил он. – Надо будет перекусить, а потом докупить в хозяйственном, если какой ближний еще работает, по мелочам, чего для быта не хватает. Ну, иголки там, нитки разные, посмотрим. Ах да, и ценный веник с совком – налицо упущение. Похоже, я здесь надолго…»

Глава 4
Не хлебом едины

– На первое у нас только мясной бульон и куриный. В чашках. Мы же буфет.
Хрупкая девчушка лет шестнадцати со светлыми волосами и челкой внимательно глядела на Виктора. Гудел холодильный прилавок, и где-то под потолком расплывалась мелодия «Одинокого пастуха» Ласта (кстати, здесь в общепите она очень популярна). Девчушка ждала ответа, смотрела в глаза и теребила пожелтевший кирпичик старой «Электроники»; на кончике носа ее пробивалась россыпь веснушек, и худенькие колени в сетчатых колготках чуть выглядывали из-под белого передника. Почти как школьница.
– Простите… А вы здесь кого-то подменяете?
– Нет, я вообще в техникуме учусь и здесь работаю. Здесь рабочий день короткий. А людей везде не хватает, вот студентов и набирают. Заодно практику засчитывают.
– Тогда дайте куриный бульон в чашке. А на второе что?
– Пельмени со сметаной, с маслом и с уксусом. Блинчики с мясом и с творогом.
– Двойные с творогом. И еще стакан сметаны, томатного, два хлеба и сочник.
– Пять двадцать одна с вас.
«Когда эту продовольственную начисляют, в конце месяца? Ладно, пока хватает».
Он взялся за края подноса и обернулся, куда бы сесть. В принципе все равно. Шесть столиков, и все пустые.
– Простите, ведь вы, кажется, долго за границей работали?
Девчонка все смотрела на Виктора, и он заметил, что у нее синие глаза. «Почему она спросила про заграницу? Связная? От кого?»
– Да. В одной из дружественных стран, скажем так.
Здесь легко недосказывать, еще раз пришло в голову Виктору. Народ привык к тому, что есть вещи, о которых спрашивать нельзя. Если человек говорит «в одной из стран», то, с понтом, нельзя спрашивать в какой. А иногда и без понта.
– Вы там с интернетом не работали? Вы же вроде компьютерщик?
– Да. Правда, скорость маленькая. Пятьдесят шесть ка.
«Интересно, для нее это маленькая скорость или?..»
– Скажите, а что там говорят в их бордах, когда доллар лопнет?
– У вас сбережения в долларах?
– Смеетесь… У нас все знают, что когда доллар начнет лопаться, Клинтон начнет войну. И все их правозащитники, пацифисты будут «за». Потому что им страшно потерять деньги. Там-то государство о них не позаботится.
– Ну, правозащитники, что правозащитники… Советский народ войны не допустит.
– Вы в это действительно верите?
– Да. Теперь, когда я столько увидел здесь и понял… извините, это звучит как газетный штамп…
– Ничего. Спасибо. Если вы так говорите, наверное, это так.
– Ну что, собственно, я… Я же не политик, не этот, не президент СССР.
– Со стороны виднее. Спасибо. Заходите к нам…
Виктор поставил поднос на столик у окна. За тюлевой занавеской алели граммофонные трубы цветов филлокактуса. На стеклах вновь повисли капли. «Во черт, хоть бы прекратился. Надо бы перед сном прошвырнуться куда-нибудь, воздухом подышать».
Пить горячий, наваристый бульон из чашечки было немного непривычно. Последний раз он так его пил на лыжных соревнованиях лет двадцать назад; был ветер, все здорово перемерзли, и он немного боялся, что жир застынет в озябшем теле. Хлопал полог палатки, где на столе быстро каменели бутерброды с колбасой и салом, а потом Федька Дралев достал «Сибирскую», и все как-то быстро адаптировались…
– Извините, не занято?
К его столику подошли двое в легких смесовых куртках. Один из них, лет тридцати пяти, высокий, белобрысый, был в очках с прозрачной оправой с узкими стеклами, другой потемнее. На подносах пельмени со сметаной, кофе и булочки. Виктор оглянулся: все остальные столики были свободны.
«Почему именно за этот? И кто это? Из КГБ? Слишком уж неестественно. Они бы сели за другой и наблюдали. Тогда кто? Похищение? Или из ОПГ? Штыра имел какие-то связи? Что делать?»
– Да пожалуйста, – ответил он, – столик ничем не лучше и не хуже других.
– Да это верно, – объяснил белобрысый, – просто мы обычно за этот столик садимся.
– А, тогда понятно. Тогда извините, не знал, а то бы за другой сел.
– Ну что вы, что вы! Это мы вас, наверное, стесняем?
Виктор пожал плечами:
– Нет, конечно, не стесняете. Столик большой, системных ресурсов хватит.
– Тоже из ГК РЭП?
«ГК РЭП… Это было на вывеске «Кремния». Что-то из хайтека?»
– Почти. Из «Коннекта».
– У-у, слышали. В «цветнике», стало быть? А мы из «Союза». Это на Отрадной. Там микрорайон теперь за линией расширяют, в Октябрьском, там посуше. А пока временно здесь в социалке, ближе не нашлось.
– Дом далек, зато комплекс нормалек, – вставил другой, – в Октябрьском тоже по новому проекту и социалки и многоквартирные. Завод много строит. Вы, случаем, не электронщик?
– Нет, – ответил Виктор, аккуратно разделывая блин вилкой на отдельные полоски, – я постановщик.
– О! Слышь, Волоха, а Желнин говорил, что ему постановщиков треба. Вот как цифровые АТС подкинули… Не пойдете к нам? Я, если надо, с Желниным поговорю.
– Большое спасибо. Знаете, я подумаю. Все время дергаться с места на место – это тоже так как-то…
– Не, ну не матрас, конечно, с кондачка никто так не решает. А я в триста восьмой, если что, стучитесь.
Через полминуты мужики – одного из них, как уже понял читатель, звали Владимиром, а второй оказался Павлом – оживленно обсуждали между собой производственные вопросы, поглощая пельмени в фоновом режиме. Собственно, еда их мало интересовала. Примерно так, как в «Операции «Ы» Шурик и Лида ели сосиски, готовясь к экзаменам.
«Не потому ли еда советских времен кажется многим такой вкусной, что за нею думали о другом? – размышлял Виктор. – Читали, говорили о работе и последнем матче с чехами, ломали голову над вариантом компоновки и о том, как из обрезков создать стильный, ни на что не похожий кухонный буфет? А те, которые ни о чем не думали, ели и плевались?»
Впрочем, блинчики в буфете были очень даже вполне и, в отличие от того, что порой продают в замороженном виде в нашей торговле, походили на подрумяненные аэростаты, раздутые аппетитной массой творога; их ломтики дышали ароматным паром и сами просились, чтобы их отведали.
– Слышь, чего… А я все-таки нашел, отчего кроссплата на «Соже ноль три» сдыхала.
Эти слова высокого блондина были обращены к Павлу; тот разом издал возглас «И чего?» и словно стал на паузу с открытым ртом; на вилке в его руке замер вывалянный в сметане пельмень, не донесенный до места назначения.
– Вот этот тридцать второй кондюк, что возле радиатора, – и тут рука Владимира, как плоттер, заскользила над его тарелкой по невидимым проводникам, – усыхает, но не дуется. Поэтому снаружи не видно. Выпаиваю, меряю, – ан емкость-то меньше девяти вместо двадцати двух. Новый ставлю (и тут вилка Владимира опустилась на пельмень, как деталь в отверстия платы), и все, опять генерит.
Вилка описала привычную траекторию, отправив в рот заждавшееся кулинарное изделие. Павел, очнувшись, поспешил довести до конца операцию со своим.
– Не, ты погоди, – возразил он, – а как же тогда у Зарифова считали? Модель нагрева?
– Ну плоский жгут там должен быть в одном месте, а по конфигурации вэ-второй его кладут ближе к АЛУ. Ну иначе там не подлезть к разъему СПП, а когда терму по рассыпухе считали, это еще не знали, насчет монтажа. Надо экран ставить и отклонять поток на жалюзи…
«Они этим живут», – подумал Виктор, слушая этот разговор, понятный постороннему не больше, чем средневековое парижское арго. Когда-то и он этим жил, это было в конце восьмидесятых, и в буфете возле корпуса КБ, поедая камбалу в тесте – почему-то тот буфет запомнился Виктору среди других столовок того же спрятанного в соснах промышленного гиганта именно камбалой в тесте, – они точно так же забывали обо всем, рассказывая о режимах микросхем и профилограмме ведущего вала после полировки. Они этим жили. Все кончилось внезапно, словно их переместили даже не в иное время, а вовсе на другую планету, по цехам и отделам гулял страх, и все начали сразу как-то сторониться друг друга, и начинаемые по старой привычке разговоры быстро переходили на вопрос, сколько в этом месяце выдадут и выдадут ли вообще. Здесь еще сохранялось движение, но завод внутри себя уже умер, ибо существовал раньше на этой самой общей энергии тысяч людей, готовых забывать обо всем на свете ради пульсации его многочисленных кровеносных сосудов. Жить стало нечем, да и не на что; и тогда Виктор решил полностью перейти в область, с которой он был давно знаком, но которая до того момента была как бы в тени его деятельности, и все его достижения в ней были порождены целями основной работы. Он решил стать айтишником.
«Кстати, в нашем буфете были полуфабрикаты, – почему-то вспомнилось ему. – А почему их здесь не видно? Выпечка, блины, пельмени… Все, что можно съесть здесь. А полуфабрикатов нет. Это же удобно – расширить ассортимент: выручка поднимется. Хотя… А кому в голову в этой  реальности придет пойти сюда за полуфабрикатами? Они же в любом гастрономе. Это у нас их надо было искать… в домовой кухне, например, или вот на заводе, за забором, только для работников предприятия. А здесь естественно в буфет ходить есть, а не за покупками. Ну, разве что за горячими пирожками… Стоп, так продают здесь горячие пирожки, в палатках. На бульваре Информатики попадалась, на Ленина, на Красноармейской, на Фокина, на Дуки… да везде они здесь есть, просто необходимости не было пирожками-то питаться, вот в глаза и не бросается. Так что в буфет здесь пойдут есть… или поговорить о конденсаторе, который сдох и не вздувается. Кстати, последние годы проблема с этими кондюками… на материнках, в блоках питания… Копеечная деталь, а порой из-за них тыщи выкидывают. Что-то качество начало падать, да и, что интересно, цены не снижаются…»
За размышлениями тарелка Виктора незаметно опустела, и он поймал себя на том, что допивает томатный сок со сметаной, толком не разобрав вкуса. «Вот и я в это общество интегрироваться начал», – вздохнул он и потащил поднос на мойку.
«А впрочем, – спохватился он, оставив позади расслабляющую прохладу буфета, – вот я, допустим, сейчас попил бульона, съел блинчики, сыт и доволен. Что дальше мне надо? Выбор из двадцати разных блинчиков? Или из двухсот? Одни из которых свирепо дороги, а в других микропримеси творога надо искать в лаборатории?»
Перед лифтовыми дверями приятных персиковых тонов столпились в ожидании люди. Ждать не хотелось. В теле непривычно струились ощущения тепла, свободы и легкости. Не раздумывая, он свернул направо, толкнул белую, облицованную пластиком металлическую ручку и вышел на неширокую лестницу. Здесь на площадках не стояло цветов; бежевые плоскости стен, серый в крапинку бетонный пол, овальные плафоны редких светильников дневного света под потолком и светло-серые струны перил создавали впечатления пустоты, прохлады и одиночества. Двустворчатые стеклянные двери отсекали шум коридора, окна были закрыты, и тишина этого рукотворного ущелья рождала в душе чуть смутную тревогу. Казалось, здесь все намекало на то, что этот путь создавался как аварийный, и даже надписи рубленым шрифтом – «1 этаж», «2 этаж» – наводили на мысли о гражданской обороне.
Он начал подниматься наверх: звуки его шагов, словно легкий пар, поднимались в пролете и медленно гасли где-то там, где потолок чернел отверстием чердачного люка. Пройдя два или три марша, Виктор заметил, что к эху его шагов добавился отзвук других, более торопливых и частых; хлопанья двери он не слышал, да и не мог, потому что двери по периметру, видимо, для сбережения тепла, были отделаны мягкой резиной, а наверху створок стояли доводчики, охраняя по ночам безмятежный сон жильцов от ненужного шума. Кто-то спускался навстречу вниз по лестнице; вскоре до Виктора стали долетать и пока еще невнятные звуки речи, постепенно усиливаясь и складываясь в слова:
– Нет, ну погоди… Ну я не понимаю, как это можно. Что значит? Что? Ну а что еще можно подумать?.. Нет. Нет, я решительно не понимаю…
Навстречу Виктору спускалась женщина немного старше тридцати, в мягком длиннополом брючном костюме в стиле корнуолл, из твида табачного цвета, со свободным блейзером, высокий воротник которого был прикрыт небрежно повязанным красно-коричневым шарфом. Виктору сразу бросилось в глаза ее лицо: вздернутый носик придавал даме некоторое сходство с пани Катариной из «Кабачка 13 стульев», правда, эта женщина была чуть-чуть пополнее, но это отнюдь не лишало ее фигуру стройности. Ее черные, на низких широких каблуках, туфли чем-то напоминали мужские полуботинки, но все это как-то вписывалось с костюмом в один образ, удачно сочетая экстравагантность с консерватизмом, аристократический изыск – с простотой и удобством. Светло-каштановые волосы слегка растрепались от быстрой ходьбы; в руке она держала серебристый мобильник округлой формы, похожий на лодочку от старых парковых качелей.
– Нет, ну что я должна объяснить?.. Конечно нет… И что именно? Ну это можно объяснить?… Нет, ну почему…
Ее шаги уже доносились снизу; внезапно взгляд Виктора, внимательно смотревшего себе под ноги, наткнулся на яркую обложку валявшегося на ступеньках журнала «Аналоговые системы». Журнал был чуть пообтрепан, и когда Виктор поднял его, оказалось, что он был за 1992 год.
– Эй! Это не вы потеряли? – крикнул он, перегнувшись через перила.
Шаги внизу на мгновение замерли: тотчас же они послышались вновь, теперь уже приближаясь. Вскоре в пролете мелькнуло красно-коричневое пятно шарфа; женщина поднималась, запихивая на ходу серебряную мобилу-лодочку в сумку и застегивая пуговицы. Виктор начал спускаться ей навстречу, спокойно и не торопясь: что-то подспудно его настораживало.
– Да… спасибо… Это обронила я… – немного растерянно и запыхавшись произнесла она. Виктор молча протянул ей журнал, тоже почему-то смутившись и не зная, что сказать.
«Журнал. Лестница. На лестнице мы впервые встретились с Зиной. Там, во второй реальности. Споткнулась на лестнице, случайно. И здесь – журнал, случайно. Паранойей попахивает, но вдруг это не просто журнал?»
– Что вы на меня так смотрите?
Ее глаза с длинными ресницами уперлись в Виктора, как будто отстраняя; но в их глубине мелькнула какая-то непонятная печаль и невысказанное желание что-то объяснить, а губы тронула едва заметная улыбка. Впрочем, она тут же угасла, а лицо приняло нарочито строгое выражение:
– Нет, я не дочь Натальи Селезневой. И мы не знакомы.
– Ну и прекрасно… – сам не понимая почему, неуверенно протянул Виктор. – Я тоже не знакомлюсь на лестницах.
– Не верю, – быстро ответила она и тут же, спохватившись, добавила: – Но это хорошо. Всего вам доброго!
И она быстро побежала вниз, держа журнал в правой руке; вскоре Виктор услышал, что шаги ее замедлились, но через пару секунд опять быстро застучали каблучки, зазвенела пружина двери, и затем все стихло.

Глава 5
Война за Луну

Виктор Сергеевич стал замечать за собой уплотнение времени. И он не знал, как это объяснить. Может быть, это было уплотнение времени по Ому, то есть увеличение концентрации Осознания. Но, как это ни странно, ряд путешествий по другим мирам не помешал Виктору остаться материалистом.
Может быть, это было уплотнение биологического времени по Вернадскому, и, значит, в этом виноваты пептидные и стероидные гормоны, маркирующие начало и длительность периодов онтогенеза. Но как перевести это на русский, Виктор не знал, он просто случайно это слышал.
Может быть, это было уплотнение времени по Ролану Быкову. Вот этого объяснять не надо, его знаменитое «Лег – встал, лег – встал – с Новым годом!» все знают.
В общем, выбираем учение Ролана Быкова, как интуитивно-понятное.
Короче, в этот воскресный вечер Виктору вдруг показалось, что он вернулся куда-то в дошкольный период своего бытия. Сутки растягивались до бесконечности, и ждать хотя бы пятнадцать минут было невыносимо. «Интересно, это просто от новых впечатлений, или все эти переходы что-то меняют во мне физически? И не произойдет ли в один момент чего-то такого… Нет. Не будем думать. Надо жить, пока есть к этому возможность, не упуская ни одного часа, ни одной минуты…»
Он решительно нажал на кнопку двери Риденки. Сосед появился на пороге в большой застиранной футболке, на угасшей белизне которой смутно голубели остатки большой заглавной «Д» в окружении полувыведенных пятен краски, и в больших, похожих на шаровары, новых трениках цвета морской волны; растоптанные вылинявшие кроссовки дополняли картину.
– А, Сергеич! Ну, заходи.
– Да нет, простите, я не за этим. Можно у вас для стирки еще таз одолжить? А то в ванной только один, и какая-то странная корзина, как для кошек.
– Для стирки, для стирки…
– Ну да, для стирки именно как для стирки.
– А, для стирки! Так это… Внизу там, в цоколе, прачечная есть. Вот в эту корзину одежду ложут и туда несут.
– А, все, спасибо. Вы извините за беспокойство.
– Да какое беспокойство, что тут… Заходи.
То, что Риденко назвал прачечной, оказалось продолговатым залом, отделанным крупной плиткой под серый мрамор; вдоль прохода стояли автоматические стиральные машины с баками на четыре кило, а в конце – диванчики, где можно было подождать результата, если влом мотаться туда-сюда до квартиры. Цветы были и здесь: над диванчиками свисало из керамических кашпо что-то вроде длинных лиан с большими овальными листьями. Несколько пенсионерок с такими же, как у Виктора, корзинами обсуждали вопросы здоровья и работу медпункта на первом этаже: «Вот Лидочка, по-моему, более внимательно выслушает… А тонометр у вас уже вернули из ремонта?» Судя по возрасту, они помнили и Великую Отечественную, и холодную, и теперь многолетнее течение налаженной жизни, то бурное и стремительное в молодости, то тихое и светлое к годам преклонным, убедило их в незыблемости мирного бытия.
– А вот мы у кого спросим… Молодой человек!
Виктор сначала не понял, к кому был обращен этот вопрос; через пару секунд до него дошло, что он действительно годится дамам в сыновья.
– Молодой человек, скажите, теперь ведь не надо будет запасать соли и спичек? Теперь говорят, война будет за Луну.
– Медь там нашли на Луне, я слышала…
– Подожди, Сергеевна, дай вопрос закончить, а то ты всегда перебиваешь. Говорят, только на Луну будут посылать территории делить, а спички будут. Я, если что, пьезозажигалку припасла, но пока не пользуюсь.
– Да зачем тебе пьезозажигалка? У всех плита автоматом.
– Ну, мало ли, может, одолжить кому. Так что там болтают?
Соль и спички, подумал Виктор, опять спички и соль. Странно, почему всегда этот набор, а не крупа и макароны или цистерна воды без радионуклидов. Хотя… Этого добра проще запасти надолго. А крупы все равно нужен подвоз.
– Я бы не спешил, – ответил он как бы после некоторых размышлений, – есть шанс, что мирно поделят.
– Ну вот! А что я говорила?
– Ну хоть бы договорились оне. Хочется спокойно пожить и к подруге в Мариуполь съездить.
«Мариуполь в Жданов не переименован, – мимоходом отметил Виктор. – А, впрочем, может, и переименован, только помнит по старому названию… Да какая разница, Мариуполь не Мариуполь…»

Вставляя ключ в замок своей квартиры, Виктор услышал за дверью приглушенную музыку. Он мог поклясться, что не включал ни телевизора, ни приемника, ни радиоточки.
Риденко оказался на месте. Он прикрылся светлой курткой, под которой было не видно кобуры, и, оглянувшись по сторонам, осторожно вышел в коридор.
– Это у вас мо́бел, – сказал он, подойдя к двери Виктора и прислушавшись, – вам звонят.
– Вы… это точно?
– Точно. Если сомневаетесь, я посмотрю.
Он бесшумно повернул ключ («Интересно, – подумал Виктор, – бесшумность замка здесь плюс или минус?») и через полминуты вернулся, держа в руке черный ВЭФ, заливавшийся мелодией «Типперери».
Виктор взял мобильник в руки. Первая восьмерка номера на дисплее была без верхнего пиксела. Он хотел переспросить у Риденки, но обнаружил, что тот как-то незаметно исчез. Оставалось только нажать ввод.
– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – послышался из трубы ровный мужской голос, – это ваш коллега беспокоит. Ничего, что в такой поздний час?
– Нет вроде, я еще спать не ложился.
– Скажите, у вас нет привычки дышать перед сном свежим воздухом? Тем более что сейчас нет дождя и потеплело…
– Ну, когда как… А что, надо?
– Не затруднит ли вас прибыть сейчас на Набережную, возле «Дружбы», аллея на самом берегу Десны, прямо от фонтана? Я бы не стал вас беспокоить, но вот такая необходимость есть.
– Хорошо… Как я вас узнаю?
– Я сам к вам подойду. Если вы согласны, я жду на месте.
В трубке послышались гудки. Виктор тут же бросился к Риденке.
– Я в курсе, – ответил он, – идите спокойно и не волнуйтесь.
– А что, есть причины волноваться?
– Человек всегда найдет причины волноваться. Сейчас это не нужно.
– А что, с кем…
– Там узнаете.
…Над Набережной плыли подсвеченные багровым заходящим солнцем лиловые кляксы облаков, растрепанные и лохматые, свежий ветер морщил лица многочисленных луж, словно хотел их сдуть с шестигранников бетонной брусчатки. От заречных домиков тянуло дымком из труб, и в негромкий нежный голос Валерии, что пел об улетающих на юг птицах, вплеталось жужжание троллейбусов, развозивших народ из центра на Урицкий и Новостройку.
Виктор внезапно удивился, как эта часть города, реконструированная к 1000-летию, уже в неосталинскую эпоху, повторила то, что было в его реальности; видимо, парковая архитектура не была приоритетным направлением модернизации, которая подбиралась к этой непаханой целине лишь сейчас. Возле концертного зала «Дружба» стояли щиты с вариантами реконструкции фасада с уклоном в классицизм; прохожим предлагалось проголосовать, взяв из ящичка пластиковый жетон и опустив в щель напротив того, что понравилось. Виктор, не удержавшись, сделал крюк и, подойдя к стендам, проголосовал за что-то похожее на античный Парфенон; только потом до него дошло, что в этом случае «Дружба» будет слишком похожа на драмтеатр. Переголосовывать не захотелось, да и не было времени.
Вторым знаком модернизации оказалась аллея на самом берегу; берег был одет в бетон, на нем, словно крепостные бастионы, возвысились округлые выступы смотровых площадок с изящными ротондами, и, разумеется, берег был огражден бетонным ограждением с массивными перилами и фигурными балясинами, что напоминало балконные решетки домов начала пятидесятых. Слева, ближе к понтонному мосту, тихо куковал бывший речной теплоходик «Заря», превращенный в кафе под восточноевропейским названием «У причала»; с вывески взывал провоцирующий подзаголовок «Пригласи девушку!». Более юных гуляк соблазняло маленькое заведение возле «Автозапчастей»; сотворено оно было из кузова невесть как сохранившегося МТВ-82 с опущенными штангами и многозначительно называлось «Сытый тролль».
Смотровая площадка напротив фонтана была пуста. Виктор подошел к перилам и машинально заглянул вниз, на текущую воду, но тут же отпрянул назад: в его мозгу мелькнула мысль, что здесь очень удобно подойти к человеку сзади и сбросить вниз.
– Здравствуйте Виктор Сергеевич, – послышалось у него за спиной.
Виктор оглянулся и увидел рослого мужчину лет тридцати, крепкого, высокого, в коричневой кожаной куртке и крупными чертами лица чем-то напоминавшего Маяковского; сходство с великим поэтом подчеркивала очень короткая стрижка и кепи в стиле двадцатых. Правда, сигареты в углу рта не было: неформат.
– Здравствуйте, – ответил Виктор, пойдя навстречу, но приняв несколько вбок, так, чтобы оказаться со стороны парка, а не реки. От внимания незнакомца это не ускользнуло.
– Здесь невысоко, – сказал он, как бы угадывая мысли Виктора, – и это не наш метод и не наши цели. Если мы кого-то и уничтожаем, то бумажками. Позвольте представиться – Гриднев Николай Игнатьевич, старший инструктор комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, сектор контроля стратегических проектов. Есть теперь такая должность. Вот мои документы, если хотите, можете проверить по мобилу.
– Конечно, проверим, – ответил Виктор, щелкнул Гриднева фотокамерой ВЭФа и, отправив снимок на номер Семиверстовой, тут же соединился с ней.
– Диспетчерская, слушаю, – раздался в трубке знакомый голос.
– Скажите, этот человек товарищ Гриднев?
– Да, это он, проверяющий со Старой площади. Все в порядке.
– Извините, что оторвал вечером…
– Ничего, это вы правильно. Бдительность не мешает.
– Ну вот, формальности соблюдены, – констатировал Николай Игнатьевич, – теперь можно к делу. Вы курите?
– Нет. Никогда не курил.
Хочет предложить сигарету, подумал Виктор, стандартный способ расположить к себе.
– Превосходно. Я, кстати, тоже недавно бросил. Так вот, Виктор Сергеевич, мне поручили держать под контролем работу с хроноагентом и задавать вопросы по мере возникновения. Ну, если вы, конечно, согласитесь отвечать, принуждать вас я не имею права.
– Понятно. Партия обеспокоена прибытием человека из будущего? Кстати, что интересно, присутствия вашей партии здесь почему-то не наблюдается.
– «Зима прошла, настало лето, спасибо партии за это»? – усмехнулся Гриднев. – Это было глупо. Не надо тыкать все время народу, что он чем-то обязан власти. Народ прекрасно понимает, что это он содержит эту власть, и это она ему обязана, а не наоборот. Мы помогаем народу, когда он к нам обращается, а обращается он, когда считает нужным.
– И за чем же он обращается именно к партии? Тут Познер говорил давеча, что все решают исполкомы.
– Правильно говорил. К нам обращаются, когда закон противоречит правде.
– И как же вы решаете? По закону или по правде?
– Мы находим правду и меняем закон. Наши люди в советах разных уровней.
«Что-то очень похоже на мафию», – подумал Виктор. Хотя мафия писаных законов не издает. Иначе бы ее путали с властью.
– «В чем сила, брат? В правде!» – процитировал он афишу.
– Да. Это наш новый лозунг. Вместо «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
«Я фигею», – подумал Виктор. Но вслух ничего не сказал. И вообще он был не против.

Глава 6
Скованные одной кровью

– У нас сейчас многое, понимаете, иначе, – продолжал Гриднев, – комчванство изжили, партноменклатуры нет, по крайней мере, чтобы лезть вверх по служебной лестнице, не нужно иметь всех этих картоночек красного цвета, ну и самое главное, колбасы и туалетной бумаги хоть завались! Как вы у нас адаптировались?
– Нормально. Но прежде всего хотелось бы знать, чем обязан визитом.
– Ну, вы спрашиваете! Живого человека из будущего посмотреть – это что, не повод? Да и прокатиться в ваш зеленый город за казенный счет, от дел отдохнуть.
– Особенно если аллею не оборудовали визерами, не успели. Я проверил по справочнику. Выбор места, как я понимаю, неслучаен?
– Тогда возьмем быка за жабры, как говорил один приятель. Вы не первый раз перемещаетесь, все поймете. Поэтому скажу прямо: ЦК не собирается втягивать вас в какие-то ведомственные интриги. Нас интересует, сохраняет ли ваше появление статус-кво в раскладе основных сил власти. Как в отношении формальных учреждений и их руководства, так и в отношении двух больших групп в политическом руководстве, которые, скажем так, немного по-разному видят дальнейшие пути развития страны, да и всего мира в целом. Вам говорили об этих группах?
– Нет. Я вообще-то в эти вопросы не лезу. Меньше знаешь – крепче спишь.
– Надеюсь, после моего рассказа кошмары мучить не будут, – хмыкнул Гриднев. – Самое жуткое вы уже пережили. В лице развала Союза. Кстати, очень страшно, когда страна разваливается?
– Не знаю. Не думал об этом.
– А от миллиона за бугром просто так отказались? Вообще не жалеете? Ведь могли проскочить туда .
– Раз сделал – значит, не жалею.
– Значит, это  по вас прошло, что вы о себе не думали, а решили рассчитаться.
– А по вас не прошло? – Виктора начинало раздражать, что эта ожившая статуя пролетарского поэта лезет к нему в душу.
– По мне другое прошло, – спокойно ответил Гриднев. Правой рукой он полез за отворот куртки и, достав оттуда мешочек вроде ключницы, вытряхнул на ладонь два зазубренных куска металла.
– Это называется спецоперации за рубежом. Части особого риска, «иностранный легион», как здесь прозвали. Списали тогда вчистую, группу дали. Моя рекомендация в партию. Вот рядом с билетом ношу…
Он аккуратно положил осколки в ключницу и убрал во внутренний карман куртки.
«А ведь, пожалуй, не врет, – подумал Виктор. – Иначе все это слишком грубо выходит».
– Значит, у нас с вами одни счеты с глобалистами, так? – спросил Виктор. Гриднев промолчал; в этом молчании словно послышалось «Как видите».
– Но тогда скажите, пожалуйста, – продолжил Виктор, – вот вы все знаете, что у нас СССР проиграл экономическое соревнование глобальной экономике, проиграл вчистую, по всем статьям. Ну, как раньше бы сказали, мировые буржуи объединились и задавили массой. Так?
– Можно сказать и так.
– Хорошо… Тогда почему же вы не попытались разрушить эту глобальную систему, сталкивать капстраны друг с другом, как это делал Сталин? Вы же, наоборот, им весь СЭВ отдали, усилили… Со стороны это выглядит, ну, как бы…
– Говорите. Я пойму.
– Ну как бы мотыльки, летящие на огонь. Показать образец нового общества, общества новаторов, творцов, которое задавит жрущая серая масса. Вам нужны красивые руины?
– Некоторые в Союзе тоже так думают. Особенно из творческой интеллигенции. Хотят порхать. Понимаете, если бы у нас были варианты выбора… Ну вот если бы, например, попади вы, или хотя бы первый хроноагент, к нам году в шестьдесят третьем, когда собирались снимать Хрущева, или в шестьдесят пятом… Страна на подъеме, Политбюро, видевшее войну, еще бодренькое, придушили бы этот глобализм в колыбельке двумя пальцами. Начали бы поддерживать националистов, американофобов, друзей бы подбирали без присяги на верность идеалам. Душмани душман, враг моего врага, как говорят на Востоке. Единственно что – придержать, чтоб они там меж собой Третью мировую не начали. Двуполярная модель с Союзом все ж миру больше стабильности давала, но раз презлым за предобрейшее… А в семьдесят восьмом Политбюро ногой в гробу, СССР и с нефтедолларами продувать начал, а глобализм – все, поезд ушел, не остановишь. Надо было до «Группы-77» инициативу перехватывать.
На секунду его речь оборвал шум самолета; румяный в лучах заходящего солнца Як, похожий на стрелку для дартса, взъерошил усталые облака, описывая стремительную кривую, и скрылся из глаз; напряженные на взлете двигатели оставили за собой легкий буроватый дымок, на который, словно котенок на бумажку, накинулся озорной сентябрьский ветер, размазывая по просветам чистого неба.
– Вот тогда в советской верхушке и пошло разделение на две основные силы – консерваторы, которые хотели сохранить советский строй, но не знали как, и как его развивать не знали, и интеграторы – те, кто хотел сдать социализм и как можно скорей интегрироваться в мировую экономику, пока все совсем не развалилось. У обеих ну очень благие намерения, только результат тот же. Если просто консервировать Союз – он развалится, если продолжить косыгинскую реформу и войти в рынок – времени не осталось. России ведь пришлось Вторую промышленную после Первой мировой делать, ускоренно. К сорок первому успели, а вот с механизмами саморазвития общества и экономики… – И он развел руками. – А без этих механизмов нас в эту компанию все равно не примут, только будут полвека мозги парить обещанием отмены поправки Джексона – Вэника.
– Ну а почему нельзя рыночную реформу было сделать? И демократизацию? – совершенно искренне удивился Виктор.
– А вы их сделали? Вы посмотрите, что вы у себя из них сделали, потом будете говорить… Ну, короче, полный тупик, и тут вот этот мозговой танк от КГБ выдает идею: глобализация к концу двадцать первого века упрется в болезни роста, тогда и вдарить. А чтоб страна к этому времени не загнулась – перезагрузить систему с нуля. Только, говорят, условие – дайте права менять все что угодно: идеологию, сами научные понятия, все. И это в нашей верхушке в общем-то устроило и тех и других. Для консерваторов вроде как поражения нет, для интеграторов, для «подлеска» – вроде как перемены, обновление… а дальше видно будет. Ну, не все, конечно, поняли и приняли, но это детали. А теперь у нас ситуация такая, что и сохранять старый Союз мы уже не можем – нечего сохранять, нет его, старого, и интегрироваться в это самое мировое сообщество не можем, потому что у нас разные модели поведения людей. Понимаете, Виктор Сергеевич, капитализм и социализм – это не разные государства, не разная политика, не разные законы – это разные поведенческие модели. Если мы пойдем к капитализму, как тогда у нас отличить умного от дурака? Сейчас можно видеть, что человек своими руками или головой создал, изобрел, выдумал. А тогда? Вот будет дурак учреждением руководить – и поставит всех своей властью так, что все будут выглядеть как дураки, один он незаменимый и за всех думает. Шмоток накупит, говорить красиво научится, мозги начальству загаживать. По кошельку будут судить, а он кошелек за счет других набьет. И все! Дураки и государство и экономику нашу развалят и проворуют, потому что каждый будет грести под себя. Так что мы цивилизации разных планет. Нас нельзя к ним встроить. Вот что получилось. Назад пути у нас уже нет. Хочу, чтобы вы это тоже поняли.
– Ну, нет так нет, – примирительно констатировал Виктор. – Оно ведь тоже неохота передовым странам вечно под хвост смотреть. Вперед-то хоть есть?
– Есть, и даже два. Как вы уже поняли по новостям, глобализм трещит. И падающего мы подтолкнем. После краха глобальной системы в мире начнут складываться несколько цивилизационно-образующих центров. Союз будет одним из них, и тогда настанет наше время подминать под себя шарик. Не весь, конечно, – тех, кто нам наиболее близок по поведенческой модели. Сложится несколько соперничающих коалиций, многообразие видов, так сказать. А многообразие – это залог устойчивости развития человечества, условия изменятся – кто-нибудь да выживет. Это путь экспансии.
– А другой путь есть?
– Есть и другой. Мировой рынок не рушить, договориться о смене правил, сделать его более демократичным, чтобы в рамках одного государства уживались и взаимодействовали экономические уклады для людей разных поведенческих моделей. Это путь конвергенции. Насколько я понял, об этом варианте товарищи из КГБ вам не рассказывали?
– Не довелось как-то, – дипломатично ответил Виктор. – А вы, если я правильно понял, из лагеря сторонников конвергенции?
– Можно сказать и так. Не хочу, чтобы на планете кровь лилась, и так хватит. А при экспансии локальных конфликтов больше.
– И советуете податься в ваш лагерь?
Гриднев улыбнулся, широко, так что в уголках глаз показались морщинки. Виктор внезапно понял, почему у его собеседника такая короткая стрижка: скрыть раннюю седину.
– Нет уж, как-нибудь сами разберемся, – ответил Николай Игнатьевич. – А вы уж лучше в своем лагере. Знаете, у нас по всем прокруткам фантастов хроноагенты уж очень бузить любят. Лезут заговоры плести, исторических лиц пригрохивают. Вон давеча попался один роман, «За все поколение» называется. Там наш человек попал в сорок первый год, фрицев валит направо и налево, а заодно и Никиту Сергеевича примочил, как верный сын советского народа. У вас там такого не пишут?
– А чем кончилось-то? – уклончиво ответил Виктор вопросом на вопрос.
– Культ личности Козлова после Двадцать второго съезда и ограниченный конфликт с США в шестьдесят шестом из-за Тайваня. Так что вы уж поосторожнее с историей.
– Вы тоже. У меня-то никакой власти, кроме нашего опыта.
– Информация-то и есть власть… Особенно у нас: дали не ту информацию – и бросятся рационализировать не туда. А за ЦК не волнуйтесь. Знаете, ваша тамошняя элита вполне могла бы сохранить СССР, им бы только немного больше политической воли, этим вашим… Даже не политической, вообще воли. Как салажня, обгадились и бросились сдавать все, за что триста лет русскую землю кровью поливали. Даже этот ваш ГКЧП – это бунт обгадившихся со страху. Противно… Но это я не о вас. Вас просто предали.
– Поэтому теперь ЦК набирают из тех, кто смерти в глаза смотрел?
– Не все ЦК. Что-то вроде ядра. Остальные – те, кто не побежит, если ядро не дрогнет. ЦК не сдрейфит – народ не сдрейфит и за своих командиров любому порвет на флаг британский. Партизанский метод.
– Почему партизанский?
– Ну, это еще покойный Мазуров предложил, Брежнев тогда пошутил: «Вот, товарищи, будет у нас партия партизанским отрядом имени Мазурова». Говорят, когда начали «Ответ», он даже мучиться меньше стал, ну, что после контузии и всего, и умер – лицо, говорят, было светлое, счастливое… А знаете, честно, без вашего негативного опыта, наверное, у нас так бы не получилось. Вы как разведка – пошли, не вернулись, но противника раскрыли.
А ведь Галлахер, пожалуй, слукавил, подумал Виктор. Они не пугают элиту внешней угрозой. Они возродили партию сталинских времен, обстрелянную, которая прошла через кровь, через ужасы, через всю мерзость войны, и эта война осталась в них на всю жизнь, оставила солдатами, а солдату отступать некуда. Таких не запугать. Они всерьез готовятся драться со всем миром.
– Руцкой – человек ЦК? – внезапно спросил он.
– Руцкой одобрен ЦК.
– Будущий президент?
– На данный момент ЦК по будущему президенту решений не выносил. Удивляет кандидатура?
– В свете нашей истории – честно, да. Потому что не побежит?
– И поэтому. В общем, позже вы поймете, а пока я не могу вам сказать всего.
– И, как я понимаю, в этот процесс я не должен вмешиваться?
– Вы уверены, что будет лучше, если вмешаетесь? Даже если бы я все объяснил?
– Не уверен.
– Ну что ж, честно. Я ни к чему не принуждаю. Только прошу думать. У вас есть еще вопросы?
– Странно, я ждал, что вы будете задавать вопросы.
– Чтобы получить ответ, необязательно спрашивать.
– А спрашивая, не всегда можно получить ответ?.. Ладно. Куда в этом Союзе дураков дели?
– В смысле?
– В прямом. В России во все времена было много дураков. А здесь, ну, я недолго пробыл, но как-то не попадались. Как вы достигли этого?
– А, так вот вы о чем… – и Гриднев широко, по-голливудски улыбнулся. – Так они молчат.
– Как – молчат?
– Ну, знаете поговорку «Молчи, за умного сойдешь». Вот они молчат. Чтобы над ними не смеялись. Глупость неистребима ничем, кроме смеха. Вот смехом ее и…
– Позвольте, а как же тогда у нас? Почему же?
– А так же вот, как и у нас было. Политика, религия, у вас там эти, буржуазные устои, общественные мифы. Вот как у нас разрешили смеяться над дураками в партии, так они из нее и сбежали. Теперь сатирики стонут: писать не про кого. А у вас нельзя смеяться над этими вашими магнатами, боссами – денег не дадут или вовсе выгонят. Когда у одних все, а у других ничего – это не свобода и не демократия, а дурдом.
– Понятно, – с некоторым облегчением произнес Виктор. – Тут тогда меня еще один вопрос мучает. Жизненно важный.
– Давайте. Это ж интересно.
– Скажите, почему у нас… у вас… ну, в общем, здесь… нигде не говорят про американскую ударную группировку в космосе? А ведь кризис кризисом, но уж эти на войнах и кризисах наживаются. И страна нехилая. Как там на самом-то деле обстоит?
Гриднев наклонил голову и почесал рукой в затылке за кепкой.
– Н-да, вопросец… Вот уж не думал, что вы такое спросите.
– Почему?
– А мне чего-то думалось, что человек вашей Эр-Эф насчет жизненно важного должен что-то за себя похлопотать, случай такой… А вас, оказывается, судьбы планеты. Собрались бы такие, как вы, миллиардов примерно пять… Ладно, скажу. Продули американцы свою космическую группировку. Вчистую. Втянулись в расширение НАТО, строительство наземных баз, пусковых установок ПРО. Думали, наши если будут, то постепенно – опытные запуски, потом построят-запустят, ну и время им на раскачку. И когда у нас пошли выводы один за другим, они охренели… А НАСА же не может сразу все – и базы наземные надо достраивать, они же не могут вот так своих союзников новых сдать. У нас же научились работать совсем по-иному, у нас вот эти числовые методы такую революцию в ракетостроении дали, ну, вот рассказать вам не смогу, не обижайтесь… Короче, на текущий момент у нас есть ударная группировка в космосе, у Штатов – нет. В Пентагоне от этого страшно мандражируют, в Белом доме.
– То есть все решится в ближайшие годы? Пока не очухались и свое не вывели?
– В ближайшие месяцы. Даже, может, недели. Вы тут как запальник. Потому все та же просьба – горячку не порите. Помочь у вас времени нет, а напортить – сами знаете.
Виктор смолчал. Разговор стал ходить по кругу: о чем бы ни пошла речь, все сведется к тому же «Не встревайте». Из-за реки, со стороны притаившейся за увядающей кучерявой полосой частных садов станции Брянск-1, донесся высокий вскрик электровоза; спустя секунд пять налетевший из поймы порыв ветра донес приглушенный стук колес.
– Коломенский… – задумчиво протянул Гриднев, – в Коломне теперь и пассажирские электровозы вместо чехов делают, слышали, наверное?..
– Как-то пропустил. Отрадно.
– Знаете, наверное, раньше махнули бы мы с вами в «Дубраву» и отметили деловую встречу фляжкой КВВК. Честно, это на всю жизнь память: человек из другого мира. Увы, нельзя. Ответработники должны вести аскетический образ жизни. Награды, привилегии, обеспечение – потом, когда на пенсию проводят. А до того – вместе с массой, в одном метро, в стандартных квартирах, если надо – в цубиках. Знать, чем дышат, что едят…
– …О чем думают, – машинально добавил Виктор.
– О чем думают, чего хотят. В народе, знаете, подкалывают – живете как воры в законе.
– Почему?
– Ну, положено пренебрегать богатством, роскошью, уютом. Каждый обязан быть отважен, решителен, находчив, беспощаден, уверен в себе в любой ситуации. К другим ответработникам относиться как к братьям, быть предельно честным. Но самое главное – и они и мы ищем дырки в законе. Только они – для себя, а мы эти дырки закрываем.
– И как воры к этому относятся?
– Странный вопрос.
– Извините.
– Ничего. Вон президент прямо сказал: «Если партийцы перестанут быть авторитетами, на их место придут воры».

Глава 7
Забудьте слово «шанс»

«И все-таки у них были лихие девяностые, – размышлял Виктор, подходя к остановке на Набережной. – Только Космосы Юрьевичи подались в обновленную партию, вычищать плесень, накопившуюся после ухода обстрелянных в окопах политруков. Только вместо стволов бумажки. Ну что ж, может, это и к лучшему. В девяностых самой эффективной структурой в нашем обществе, на фоне всего развала и бардака, оказались ОПГ. И сложились они быстро. А здесь что-то вроде атома в мирных целях. Может, правящую партию вообще надо формировать как ОПГ? Или она такой и была в свои лучшие годы? Совсем запутаешься с этими реальностями…»
Темнело, и остановочный павильон сиял изнутри холодным люминесцентным светом; на крыше вспыхнула большая сине-фиолетовая буква «Т» из светодиодных трубок; Виктор из любопытства вошел. Внутри оказалось два отдела: диски для плееров и цветы по заказу через домолинию для влюбленных. По-видимому, Набережная позиционировалась как место отдыха молодежи. В углу стояла новинка – инфокиоск сети городского транспорта; Виктор с удовольствием обнаружил, что отсюда до бульвара Информатики есть прямой тролль. Еще больше его порадовало, что девушка за прилавком не стала доставать его идиотским фирменным сервисом: «Здравствуйте. Меня зовут Анжелика. Чем я могу вам помочь?» – из которого напрашивается либо бестактный (а может, и не бестактный) встречный вопрос: «Девушка, а что вы делаете после работы?» – либо нейтральный и более практичный ответ: «Деньгами». Здесь продавщица просто сидела за прилавком и терпеливо ждала, когда к ней обратятся, а не напоминала о себе, как тамагочи. Даже когда в павильон заскочили две щебечущие подруги, она только улыбнулась им, как знакомым, но не стала прерывать разговора и отвлекать от их мыслей.
«Видимо, тут какие-то этические нормы установили, – подумал Виктор, – выше прибыльности». Припорхнувшие подруги, видимо, работали в каком-то шумном цеху и невольно обрели привычку громкой речи: Виктор стал случайным свидетелем разговора.
– Понимаешь, Люсь, ну вот как он не может понять, что методы оценки незавершенки – это не просто какая-то алгебра? Это зарплата! Когда-то на незавершенку падало до половины оборотных фондов. Сокращаем запасы незавершенки – это выход на снижение себестоимости и рост потребления. В этом же все заинтересованы, весь трудовой коллектив. Как можно быть безразличным?
– Катюха, подожди. Ну не могут все люди быть одинаковыми. Не живет он этим, ничего страшного. Он доски хорошо режет, вот это его мир. Из-за таких вещей комплексовать?..
«Это какое-то советское кино, – мелькнуло в голове у Виктора. – Впрочем, это не кино: это здешняя советская жизнь. В американском сериале эти чувихи говорили бы о сексе. Какой вывод? С сексом в СССР все в порядке».
Плоскомордая сине-белая гусеница с широким светодиодным табло, на котором горела надпись «Новостройка – бульвар Информатики», подползла минут через пять, о чем Виктора услужливо предупредил все тот же инфокиоск. Длинный, освещенный холодным светом тоннель салона, пронзенный трубами оранжевых поручней, был полупустым; Виктор сел сзади, в прицеп после гармошки, на самое нелюбимое пассажирами место – на «колесо», – и стал задумчиво смотреть на проплывавшие мимо желтые окна домов. Световой рекламы, как и обычной, здесь было тоже мало. Троллейбус щелкнул на стрелке и начал подыматься на горку по Урицкого.
– Добрый вечер! Как прошла встреча с новой партийной элитой?
Виктор обернулся и увидел сбоку Гаспаряна.
– Отойдемте на заднюю площадку, чтобы не слышно было, – предложил он.
Они стали в углу напротив двери. Виктор заметил, что на задней не подбрасывает, – видимо, не столько из-за подвески, сколько из-за хорошей дороги.
«А ведь в троллейбусах тоже наверняка не прослушивают, – мелькнула у него мысль. – Неподходящее место – шум, люди чаще молчат, да и пробалтываться меньше склонны – рядом чужие стоят. Значит, Гаспарян тоже хочет, чтобы беседа не под запись».
– Вы хотели узнать, о чем был разговор? – спросил он.
– Собственно, суть мы знаем. Вообще, Виктор Сергеевич, нам известна даже самая большая ваша тайна – то, что вы подрабатывали в «Фионве».
«Фионва» была мелкой шарашкиной конторой и имела репутацию мусорки. То есть там скупали и вывозили за символическую плату те компы, которые зажиточные граждане были готовы выкинуть в мусорный бак, делали из нескольких что-то работающее и продавали, тоже по смешным ценам, в малообеспеченные семьи, которые брали для детей-школьников. Помимо директора и главбуха, их было несколько человек-железячников и Алина, скрывающая свой возраст незамужняя дама, которая вела базу объявлений о продаже барахла, оставшегося после апгрейда, и созванивалась с продавцами и покупателями. Но приработок был нелишним.
– Гриднев просил вас не вмешиваться в межведомственные отношения, – продолжал Гаспарян, – и я к его просьбе присоединяюсь. Собственно, я не сказал об этом раньше лишь потому, что вы и не пытались.
– Что ж, это упрощает. Не люблю лезть в чужой ништяк. Тем более что я здесь немного иностранец, и не мне разводить по понятиям ваших экспансистов и конвергентов.
– Ну, как человеку со стороны и в наших проблемах не замешанному, вам, возможно, было бы и проще разводить. Но мы как-нибудь сами. Да и не это сейчас главное.
– Собираетесь воевать?
– Собираемся.
В воздухе повисла пауза, которую прервало лишь шипение дверей и женский голос автоинформатора: «Автовокзал! Выход к Советскому рынку и классической школе».
– Знаете, – продолжил Гаспарян, – в свое время я был связан с вот этими нашими интеллектуальными группами. Могу сказать, что в числе прочих прорабатывался вариант сдачи социализма и интеграции в сообщество развитых стран. Знаете, во что упиралось?
– В сопротивление Политбюро?
– Если бы… Нет, эти вундеркинды всегда упирались в вопрос, что делать с лишними людьми. Столько людей здесь для мирового производства не нужно. То, что эти люди дышат, думают, любят, мечтают о своем счастье, о смехе детей – все это, оказывается, ничего не значит. Бизнес зачислил их в недочеловеки. Тот же тупик, что и с фашизмом. Золотая чума.
– Отчего же тогда столько стран и в вашей реальности идут по этому пути? Соцстраны бывшие, например?
– Логика баранов. Стадо пошло этой дорогой, и все бараны выжили, значит, и нам надо идти туда же. Прекрасная логика. Только если сегодня стадо погнали на пастбище, то завтра – на мясокомбинат.
– А начать войну – это не тот же мясокомбинат?
– Виктор Сергеевич, вы живете памятью о прошедшей войне. Такой войны уже не будет. Если повезет, конечно.
– А если не повезет?
– Тогда ничего не теряем. Если не завалим глобализм в нынешний кризис, Штаты создают ударную космическую группировку, и дальше – силовое решение проблемы.
– То есть выхода нет? И какие наши шансы?
– Забудьте слово «шанс». У нас все время твердили: «Союз самый сильный, Союз самый сильный»… Все не так. В России всю историю схватка Давида с Голиафом. Побеждают хитрые и изобретательные. Это давно, это с ледникового периода. У человека, как биологического вида, не было шансов. Пища для саблезубых тигров и пещерных медведей. И тогда люди пошли поперек стихийного развития, чтобы выжить. А против них был весь животный мир, огромный и беспощадный.
– Поэтому здесь культ изобретательства?
– Это самый естественный культ в мире. Он не дал человеку пропасть и вывел в цари природы. Грех отказываться. Ну вот, собственно, моя остановка…
Он вышел у таксопарка: в заднее стекло Виктор увидел, как к остановке тут же подкатил мини-вэн, типичная машина советского автолюбителя, открылась дверца, и Гаспарян туда сел. Лучи фар конусами пересекли сгущающийся туман; мини-вэн развернулся и рванул в обратную сторону.

«Итак, меня предупреждают, чтобы я не совался в политику, – подумал Виктор, – и вообще чтобы не дергался в ожидании войны. Боятся, чтобы не наделал глупостей. Между ЦК и КГБ есть согласие – видимо, решили сначала завалить амерского кабана, а потом уже сало делить. А может быть, в этой реальности как раз надо делать глупости? Ладно, не будем спешить. Делать глупости никогда «еще не поздно». Я слишком мало знаю. Надо еще вечером порыться в сети».
На кольце перед Самолетом троллейбус свернул вправо, в сторону бульвара Информатики. Между Полтинником и «Электроникой» в оба салона набралось людей, спешивших домой в новый район, хоть и не так много; Виктор машинально подумал, что за эти десять лет не произошло какого-то значительного скачка в фасонах, многие и сейчас примерно то же носят, а вот манеры… Нет нервозности, нет напряга, даже несмотря на то что войны ждут, – ну и что, и в шестидесятых ждали, и в семидесятых, и с США и с Китаем, и все-таки как-то обошлось человечество без этого; в лицах улыбчивость, предупредительность, как будто потом придется к этому человеку на работу наниматься, звонки мобелов тихие, не раздражающие, и не орут в них, говоря в троллейбусе, то ли оттого что микрофон большой и у рта, то ли оттого что привыкли о других думать. Да, скорее, второе. «Эгоист» здесь прозвучит так же, как «козел». Эгоист – изгой, опущенный. Высовываться можно, но потому что высунувшийся подтягивает за собой остальных, не просто делится удачей, а подтягивает , паразиты и иждивенцы тут что-то тоже редкость…
«А может, они просто меня боятся? И ЦК и КГБ? Боятся, что человек из другой реальности изменит будущее, и полетят к черту планы конкретных обитателей конкретных кресел? Наверняка и это тоже. То, что ЦК живет жизнью послушников, – это правда, или мне очки втирают? А впрочем, чего я туплю? Можно же спросить. У кого? У старушек. Менее всего вероятно, что они на службе. Да и не столько у них сотрудников, чтобы устроить показательный троллейбус. А раз можно спросить, можно и не спрашивать. Те, кто со мной работает, на дураков не похожи, а раз так, то если и будут врать, то так, что не уличишь…»
Виктор прошел вперед: ему захотелось смешаться с этой гущей в синтетических и кожаных куртках, теплых фигуристых плащах, стильных натуральных полупальто и легких синтетических кожушках; хотелось вновь стать обычным и незаметным, как в первый день своего прибытия. А CD-плееры здесь скоро выйдут из моды, и их заменят флешками и функциями мобелов, внезапно подумалось ему, и от этой нехитрой идеи, что он может заглядывать хотя бы немного вперед, на душе как-то сразу стало легче.
Перед его остановкой троллейбус задержался: остановочный карман занимала большая зеленая маршрутка с ярко-желтой полосой. «И здесь мешаются», – подумал он, подойдя к кабине водителя и взглянув через лобовое; но в этот момент он увидел, как из дверей маршрутки опустилась аппарель, и служащая в зеленой форме выкатила наружу инвалидную коляску с женщиной средних лет. Инвалид обернулась, видимо, поблагодарив, раскрыла тент, и коляска на аккумуляторах покатилась к дому; аппарель убралась, а на полосе сзади Виктор прочел слово «Соцобеспечение». Выше светился номер маршрута: «28а Бульвар Информатики – Телецентр».
«Вот почему у них нет низкопольных троллейбусов и мест для колясочников, – догадался он. – Их отдельно возят на микроавтобусах. Наверное, дешевле пускать такие маршруты, чем переделывать общие троллейбусы. Тем более что у них пробок нет».
– Молодой человек, разрешите?
Виктор уступил дорогу; мимо него прошла женщина лет шестидесяти, ведя за рога гоночный велосипед. Спортивный народ, подумал Виктор. Взять бы пофоткать местную жизнь и сделать альбомчик. Девяностые, закат поляроидов и расцвет мыльниц с проявкой…
«Стоп, – внезапно подумал он. – А ведь у меня «самсунг» с камерой. Так себе, два мегапиксела, но все же, все же… Почему я никогда ничего не снимал? Ни первые два попадания, ни сейчас. Боялся засветиться с мобилой? Ну, здесь понятно, а там кто бы пеленговал? Тем более с корочками эксперта МГБ и тайного агента жандармерии? Почему я не купил ни одной открытки? Почему не взял того альбома о великих походах? Странно. То ли кто-то запрограммировал – ну, типа как алкашей кодируют, – то ли кто-то знал, что я не стану снимать… Хотя почему не стану? С семи лет увлекался фотографией, а тут… Кстати, давно хотел накопить на нормальный «Никон», чтоб с десятикратным оптическим зумом… не то, не то. Если так дела пойдут, возьму я здесь приличный «Киев», зеркалку… что-то все время останавливало фоткать, словно нельзя или словно забывал об этом. А почему сейчас вспомнил? Ну, неудивительно: мозг-то анализирует, говорят, даже когда человек спит, он информацию переваривает, сличает, ищет разницу, вот и наткнулся…»

Он подошел к лифту и нажал кнопку. Где-то далеко за светло-ореховыми створками дверей щелкнуло, загудело, и стрелка у кнопки показала, что лифт идет сверху; Виктор внезапно повернулся и открыл ту же знакомую дверь на лестницу. Говорят, когда ходишь, лучшее соображение.
«А я ведь с вокзала свой «самсунг» еще не включал. Вроде как зачем бы? А пофоткать. Или они по сигналу опять прискочат? Типа еще один попаданец? И вот еще: а меня они со снимками-то выпустят? Или оно  выпустит? Может, это условие такое – никаких свидетельств с собой не брать? А как же тогда монета? Хотя монету можно сделать и здесь. Подделка денег несуществующего государства… Не факт».
Виктор остановился на площадке между вторым и третьим этажами; была тишина, и эта тишина вместе с компьютерно-одноцветными гладкими стенами лестничной клетки вызывала впечатление какой-то искусственности происходящего.
«И все время получается, что я должен вернуться. И местные выпихивают, и семья там, почти как заложники, откажусь – и больше никогда их не увижу. Боже, боже, почему их нельзя сюда перетащить? Не хочу туда, в это вечное ожидание новой мерзости, в этот мир, разорванный на два класса, которые тихо ненавидят друг друга. «Чтобы иметь иномарку, японский телевизор и ездить отдыхать за границу, надо работать шестьдесят часов в неделю…» Да не хочу я иметь иномарку и японский телик, тем более что они все китайские, не хочу, задавитесь ими, не хочу! Я хочу делать наши машины и наши телевизоры, наши, поняли вы, амебы в джипах?! Это вы, вы их делать не можете и завидуете, и хотите, чтобы мы на вас за барахло ишачили! Хочу жилье по санитарной норме, а не ужасаться стоимости квадратного метра, грабительским процентам на кредит и фиге с маком, именуемой льготами по разным там программам доступного жулья! Хочу, чтобы не меняли условия моих отношений с обществом! Не продляли пенсионный возраст за среднестатистическую продолжительность жизни, не реформировали ЖКХ с опасностью потерять квартиру, не обкладывали грабительскими процентами эту квартиру, с понтом, недвижимость! Хочу, чтобы все были скованы одной цепью, – да, да, именно так, чтобы имущие понимали, что они, если что, вместе с нами загремят, а не смоются с вывезенными капиталами в Лондон или еще куда! Как это все просто, и как этого я раньше не понимал…»
Он бросился наверх, перешагивая через ступень; накопившаяся ярость жаждала выхода. И лишь знакомый коридор, похожий на деревенскую улицу с палисадниками, постепенно остудил его пыл и вернул способность спокойно соображать.
И тут он увидел у своей двери бутыль. Здоровую бутыль навроде тех, что ставят в диспенсеры. На бутыль была прилеплена синяя этикетка: «Вода питьевая. ГОСТ…»
Но ГОСТ Виктора уже мало интересовал.
«Ай, какая оплошность… А если это не… если это метилнитрат или нитрогидразин?!»
Он осторожно отступил назад.
«К соседу… Нет. Нет. Почему он не заметил? Наверняка есть связь с камерами наблюдения через терминал. Тогда почему? Не будем гадать. Свяжемся с Семиверстовой».
Рука скользнула под куртку за телефоном.
«Стоп. Может быть взрыватель, реагирующий на СВЧ-излучение. В пробку такой впихнуть ничего не стоит».
Он аккуратно отступил в конец коридора и укрылся за пластиковой доской объявлений для жильцов – для крепости она была на анодированном алюминии. По идее в ту сторону должно экранировать.
– Диспетчерская…
– Светлана Викторовна! Докладываю, тут у меня какая-то бутыль под дверью. Что я должен делать?
– Простите, мы вас не предупредили. В комплексе питьевую воду разносят. Можете забирать, проверено, мин нет.
– Спасибо. Извините. Наверное, у меня уже мания преследования.
– Вы реагировали совершенно правильно. Это наша ошибка. Да, не забудьте пустую выставить в коридор, ее забирают для переработки. А то, чего доброго, оштрафуют.
Вздохнув с облегчением, Виктор вставил ключ в дверь и повернул. Ничего не произошло.
«Нервы надо лечить, однако… Вон давеча на лестнице как понесло… Однако! Я же забыл, о чем начал думать, – о фотографии! Это случайность или неспроста? Вроде какой-то защиты? Создается очаг возбуждения, другие мысли тормозятся… Ладно, обождем малость, с понтом, у меня из головы вылетело, а потом вернемся в тему: повторится или нет?»
В квартире все было как обычно. Комнаты заполнял сгустившийся мрак, сквозь закрытые окна не проникало уличного шума, и лишь негромко и привычно ворковал динамик на кухне:
– …Но разве не станет в будущем самой главной и первейшей потребностью получить больше способностей?
Что такое потребность? Пища, одежда, кров… Тысячи разных вещей. Но главная вещь – ум. Что приносит больше наслаждения – хороший автомобиль или хороший ум?.. Так почему автомобиль – это потребность, а ум – нет?! Утверждаю: развитие ума и способностей – самая важная потребность человека. Начинается эпоха новых пирамид. Не застывших на тысячелетия каменных гробниц, а живых пирамид знания. Они будут разрушаться и возникать вновь – каждая на более высоком уровне…
– Спасибо, Генрих Саулович! Напоминаем, что в гостях нашей студии сегодня – создатель теории опережения будущего товарищ Альтшуллер…
«Вот кто у них теперь вместо Маркса», – подумал Виктор и прикрутил динамик. Воцарилась тишина, и только через форточку было слышно, как в соседней квартире справа от входа чуть мурлычет телевизор.
По идее Виктору надо было тоже включить телик и услышать из него какую-то зацепку к разгадке роковой тайны этого мира. Но Виктор повел себя неправильно, то есть как все обычные люди в выходной: занялся уборкой квартиры и приготовил ужин, а потом пошел в душ. Завтра все-таки на работу.
Струи горячей воды из никелированной сетки приятно массировали тело и текли по пластиковой стенке душевой кабины как ливень по лобовому стеклу. Шампунь отдавал ромашкой, яблоком и еще чем-то знакомым из детства. Клубы пара оседали мелкой росой на однотонных крупных плитках бежевого кафеля, овале зеркала и персиковых пластмассовых шкафчиках и полочках. Казалось, душевая плывет в облаках в неведомую землю.
Вытершись полотенцем и чувствуя во всем теле приятный расслабон, Виктор открыл секретер и, включив терминал, поискал в каталоге новостные сайты: первой шла ссылка на сайт ТАСС, и он недолго думая кликнул по ней. В разделе «Главные новости этого часа» оказалась статья о выводе на орбиту грузовой ракетой «Базальт» научного груза весом двести тонн. «Опечатка, наверное, тонн двадцать», – подумал он и кликнул «Подробности».
То, что он там увидел, ошеломило его, наверное, несколько поменьше, чем мобильный телефон в пятьдесят восьмом году. На снимке посреди степи высилась огромная башня, по сравнению с ней знаменитая «семерка», которую он в натуре видел на ВДНХ, смотрелась бы примерно как горбатый «запорожец» на фоне карьерного самосвала. Больше всего она напоминала серебристую колокольню Ивана Великого, и размерами и формой, сходство довершал пояс из восьми разгонных блоков внизу, наподобие церкови в первом ярусе. Из комментариев Виктор узнал, что «Базальт» был малость пониже знаменитого «Сатурна-5», на котором американцы слетали на Луну, но зато стартовый вес в полтора раза больше. «Создание таких ракет, – было написано в заявлении, – ведется в соответствии с программой подготовки международной пилотируемой экспедиции на Марс и преследует в первую очередь мирные цели освоения космического пространства на благо всего человечества».
«Ну да, – подумал он. – Вот на чем, значит, они БКС выводят! Ясно, почему Штаты так дергаются. Тут лет десять догонять надо, если ничего нет, кроме шаттлов, да и то в утопленном виде. Развалить-то легко, потом хрен соберешь… Ну а что же все же у янки, тут скажут?»
В разделе международных новостей оказалось, что сегодня Штаты объявили дефолт из-за невозможности увеличивать размеры внешнего долга. МИД СССР отреагировал сдержанным заявлением, призывая мировое сообщество искать совместные пути преодоления возникших проблем, предостерег Запад от драматизации ситуации и напомнил, что Советский Союз всегда готов к диалогу о расширении торгового, экономического и научного сотрудничества со всеми странами независимо от политической системы и идеологических ценностей. Вскользь было замечено, что «кое-кто» хотел бы использовать нынешний кризис для обострения международной напряженности.
И напоследок где-то в разделе текущих организационных вопросов Виктор наткнулся на известие, которое шокировало его гораздо больше, чем «Базальт».
Черным по белому фону сайта было написано, что президент СССР Г. В. Романов в связи с резким ухудшением состояния здоровья временно передает руководящие полномочия вице-президенту А. В. Руцкому.

Глава 8
Попытка к бедствию

– Начнем сначала. Фамилия, имя, отчество, место рождения?
– Еремин Виктор Сергеевич. Уроженец города Брянска.
– Как оказались в расположении части?
– Вы же не поверите…
– Расскажите еще раз. Верить вам или нет – мы сами решим.
– Вечером… в одиннадцать часов вечера мне позвонили сотрудники госбезопасности по определенному им номеру и сказали, что мне надо выйти к подъезду.
– Они позвонили вам на квартиру?
– Нет, на этот мобильный телефон.
– На радиотелефон… Они представились, называли условные фразы?
– Там высвечивается на экранчике… Телефон мне тоже передали в госбезопасности.
– Спецтелефон, значит. Кто может это подтвердить?
– Здесь – никто.
– Что было дальше?
– Я оделся, вышел из подъезда, было темно почему-то, хотя на улице должно быть освещение.
– Вы проживали в Брянске?
– Да.
– В доме сколько этажей?
– Не помню точно… двенадцать или четырнадцать.
– Не помните, сколько этажей в доме, в котором жили?
– Я на днях вселился.
– Допустим. Что было дальше?
– Я увидел яркий свет… потом понял, что на меня едет машина.
– Так… Интересные пироги с котятами.
Старший лейтенант НКВД Рихштейн внимательно посмотрел на Виктора. Был он молод, лет тридцать, не более, волосы стриженные «под бокс», с проседью, и сам здоровый, как качок.
– Это хорошо, что вы считаете, что мы в это не поверим. Почему тогда настаиваете? Повторяете, как заученную легенду?
– Не вижу смысла врать и темнить.
– Настаиваете на том, что говорите искренне? Да или нет?
– Да.
– В Брянске нет домов в двенадцать этажей.
– В девяносто восьмом – будут. Бульвар Информатики, дом сто сорок два «А».
– Корпус «А»?
– Корпус, простите, чего?
– Корпус дома.
– А, нет. Сейчас не называют корпусами. Просто дома и номера. То есть не сейчас. Я говорил, что очутился здесь из будущего.
– Бульвар Информатики как сейчас называется?
– Никак. Его нет. Он прямо на месте аэродрома построен. А аэродром будет за городом. За Супонево.
– Так далеко?
– Требования безопасности. Реактивные лайнеры.
– Ракетопланы?
– Вроде того.
– Кто дал вам радиотелефон?
– Капитан КГБ Доренцова, Варвара Семеновна.
– Что такое КГБ?
– Комитет госбезопасности СССР. Он будет отдельно от НКВД… то есть от МВД. После войны разделят.
– После какой войны?
– Великой Отечественной… В общем, с Германией будет тяжелая война, погибнет двадцать миллионов человек.
На лице старшего лейтенанта выразился неподдельный интерес.
– Когда начнется?
– Двадцать второго июня сорок первого года. В четыре утра, без всякого объявления. Немцы нападут.
– Сейчас уже двадцать седьмое, сентября сорок первого. Войны нет.
– Как нет? – непроизвольно вырвалось у Виктора.
– Так нет. Панику сеете, гражданин. Завтра вон воскресенье, трудящиеся отдыхают.
– Воскресенье? Так, может, в это воскресенье, потому я и здесь? Товарищ гражданин, эти, как их, сосредоточение войск, провокации на границе, как, как там??? Тогда все понятно! Пять часов у нас, хоть что-то успеют, хоть из Брестской крепости народ выведут! Что там, на границе?
– Значит, из будущего, и спрашиваете, что в прошлом? И не знали, что НКГБ уже выделяли из НКВД и обратно объединили? Историю не учили? А по разговору вы, похоже, закончили при царе гимназию, а то и университет. Читали, похоже, много. Не вяжется.
– Знаю, свою знаю. Она у вас другая. Каждый раз немного другая история.
– Вы сказали «каждый раз». Что имели в виду?
– Я несколько раз попадал в прошлое и возвращался. Каждый раз оно другое. Да и сюда я попал из другого прошлого.
– Уже кое-что… Кто вас перебрасывает, каким путем, с какой целью?
– Понятия не имею. А домысливать не хочу, незачем. Знаете, как в кино: вот один кадр, а тут сразу другой. Ничего странного, необычного не замечал.
– Кино…
Старший лейтенант вынул из стола пачку листов бумаги и химический карандаш и пододвинул их Виктору.
– Попробуйте изложить все связно и понятно. Я пока перекурю. Курите?
– Нет.
– Здоровье бережете. Это хорошо. О здоровье вам думать надо. Скажу, чтобы чаю занесли. Писать вам, похоже, долго придется…
Рихштейн поднялся, надел лежавшую на столе синюю фуражку, чтобы быть по форме, привычным жестом одернул серую суконную гимнастерку и вышел. Вскоре из-за фанерной перегородки («фанера – лучший проводник звука») донесся его густой басок – с кем-то он там говорил. Неосторожно для представителя органов, подумал Виктор. А впрочем, какая разница? Все равно не сбежать. На окне решетка, снаружи часовой, в коридоре тоже – заметил, когда вели. Черт, угораздило же попасть…
– Товарищ старший лейтенант, может, на него надавить? – сказал за стенкой тот, второй. – А то ж так и будет травить. И где он только наблатыкался…
– Нет, – отрезал Рихштейн, – трясти пусть следователи трясут, у них работа такая. А у нас с тобой, Фелюнин, пока за ним утром не приедут, задача выяснить, как он проник на охраняемый нами объект. Периметр проверил?
– Так точно. Все клянутся-божатся: муха не пролетела.
– «Муха»… Эта муха по костюму третьего роста. Метр семьдесят шесть. И ничего, ни парашюта, не планера, ни хрена не обнаружили. Не съел же он их. Слушай, может, он гипнотизер? Внушает охране и проходит?
– Может. Сергиенко показывает, он прямо из воздуха у него перед радиатором появился. Ладно, бензовоз медленно ехал, а то б вообще сидели тут с трупом.
– Нет. Что-то мне подсказывает, что он не гипнотизер. И зачем тогда ему этот бред нести? И бред складный какой-то, на противоречиях не ловится… Радисты-то наши что сказали про радио?
– Да сперва, знаете, не очень удивились. Сказали, пару лет назад товарищ Долгушин такую штуку в молодежном журнале описал. Фантастика ближнего прицела. Ну, раз так, то за два года ученые могли и сделать, писатели – они же от них и черпают… Да, а вот как крышечку-то открыли – аккуратненькая такая, на защелочке, понимаете, – так сразу за голову, и говорят, такого не может быть.
– В каком смысле не может?
– Нету в мире таких раций. Не бывает. Ни одной лампы, детальки вот такусенькие, экран – как зеркальце в бритвенном наборе, кнопки-пупырышки. Проводки на шасси – будто паутинки какие нарисованы. Полагают, что эта… как ее… кристаллическая электроника, вот.
– Что за электроника, где применяется?
– Неизведанная вещь, можно сказать. Детектировать сигнал можно, усиливать, опытами установлено. Лет десять назад думали, вообще радиолампу заменит, ан нет. Какой-то там у них теории не хватает, а по простому опыту тут не дойти, это ж не магнето…
– Понятно. Что еще установили?
– Волна, судя по антенне, сантиметровая. Километр действие, не больше. Или чтобы труба была специальная для связи, волновод называется.
– Маркировка какая-то есть? Чье изготовление?
– Надписи под лупой рассмотрели, все на русском, большая часть непонятные. На пластмассе сзади выгравировано – якобы Рижский завод, тыща девятьсот девяносто седьмой год выпуска. На некоторых детальках звездочки видать. Вроде как оборонзаказ.
– Рижский, он при буржуях ничего такого не делал, случаем?
– Да надписи-то хоть какие могли поставить. Рижский, хренижский…
– Вот ить хренотень, твою… И главное, накануне прибытия ракетного истребителя. Говорят, тыщу километров даст, а то и тыщу сто.
«Кирдык, – подумал Виктор, – полный кирдык. Сто пудов не отмазаться, даже и с артефактами. А у старлея-то с бдительностью того… Жалко даже. Морду не бил, даже не орал. Вляпается когда-нибудь с утечкой инфы, и расстреляют… Да что ж я, это ж точно, не случайно ж вечером в субботу… Блин, блин, как предупредить-то, как, как? А если, наоборот, не война? Если я действительно шухер подниму, и из-за меня-то и начнется? Это ж меня как провокатора сюда, что ли? Черт, черт, не надо суетиться. Возьми себя в руки. Не надо мне играть по чьим-то планам, мне свой надо, для этой реальности… Судьба страны на кону, миллионов народу…»
– Неплохой «Казбек» на этот раз в гарнизонный завезли, надо будет еще взять, – продолжал тем временем Рихштейн. – В общем, пошли, Фелюнин, на улицу, на свежем воздухе мозговать проще…
Голоса стихли, Виктор взял карандаш и послюнявил кончик. На пальцах остался грязно-синий след. Что писать-то? «Я, Виктор Сергеевич Еремин, попал сюда случайно…»

Дверь скрипнула. Виктор повернул голову. В комнату осторожно вошел красноармеец с мосинским карабином и притворил за собой дверь. Невысокий, с рябым лицом после оспы – тот, что в коридоре стоял.
– Вы это… – начал он полушепотом, – бежать вам надо. Двиньте меня табуреткой, только не сильно, и через окно в конце коридора, потом к лесу, к «Соловьям», там вас с собаками не сыщут.
– Никуда я не побегу, – с неожиданным для себя спокойствием произнес Виктор, – и табуреткой двигать не буду. Другие просьбы, пожелания будут?
– Да вы… Это не провокация, не при попытке к бегству… Камарин я, из раскулаченных… Родню сослали, меня в детдом… Советы, падлы, зубами бы грыз… да что вы, не тратьте время, давайте скорее. Ваши придут, зачесть не забудьте…
«Значит, это «ж-ж-ж» неспроста. И старлей вовсе не болтливый».
– Малярия, – вздохнул Виктор, глядя в глаза Камарину, – вам сейчас отпроситься в санчасть надо. Или хотя бы хинин из аптечки. Немедленно. А то сейчас совсем худо станет.
– Ты че, ты… Сдаться, решил сука, да? Я ж тебя сам порешу, гнида! Сдохни! – И Камарин передернул затвор.
За спиной Виктора затрещал телефон.
Нет, это не телефон. Это будильник, механический, «Слава», непременная принадлежность каждой комнаты в соцкомплексе – чтобы граждане на работу не опаздывали.
Виктор откинул одеяло. Ешкин кот, уже и сны про попаданцев…
Эх, проснуться бы сейчас у себя в двадцать первом, и никаких изменений в истории, размыщлял он. Хотя здесь все лучше, чем осенью сорок первого. А на будущее надо завести гантели, пятикилограммовые или лучше восьмикилограммовые. Интересно, почем они здесь?
Внезапно он бросился к терминалу, повернул ключ и, не дожидаясь прогрева монитора, застучал по клавишам.
Насчет Руцкого ему не приснилось. Новой инфы за ночь не было. Романов по состоянию здоровья, Руцкой с ядерным чемоданчиком.
«И что теперь будет? Сто пудов с НАТО конфликт. Руцкой – а в этой реальности он если и изменился, то мало – человек негибкий, властный, будут провокации – пойдет на вооруженный. Или Романов решил, что именно такой сейчас и нужен? И специально ушел в сторону, чтобы преемник начал войну? Спокойно, спокойно… Сильная сторона Руцкого – психологическая атака, напор, слабая – неумение вести аппаратную, текущую работу, подбирать кадры. Но и выборы скоро, значит, развалить чего по-крупному он, как ВРИО, не сможет. Судя по тому, что видел, система у них начальственную глупость блокирует, расшатать ее, даже с самой верхушки, непросто. Есть «горизонталь власти», заслуженные профи, которых так не разгонишь, есть партия смерти в глаза смотревших, которые, если что, любому боссу правду-матку резать будут, есть, наконец, КГБ с его супероперацией, в которую Руцкому так просто не сунуться, и главное, обстановка в стране не та, чтобы тысячами если не сажать, то увольнять: народ доволен и мозги врубил на полную катушку. Постарался однофамилец императора… Тогда зачем Руцкой? На кого давить? Повести массы? Куда? Одни загадки».
…Унылый осенний дождь повис над городом. Серая завеса закрыла перспективы улиц, крупные капли сверкали в лучах фар ближнего света, пузырили и морщили тысячи луж, внезапно покрывших землю и тротуары. По мостовым текла измятая пленка воды, собираясь по обочинам в потоки и унося в решетки ливневой канализации мелкое измокшее золото листвы. Дождь мелкой дробью сыпал по крыше троллейбуса и струился по стеклам, рвался с козырьков крыш и желобов и моментально пропитывал все, за что успевал зацепиться. Угасающая волна бабьего лета не могла справиться с этой выжатой на город губкой; было тепло, градусов пятнадцать, но салон настолько пропитан влагой, что вентиляция не справлялась, стекла покрылись изнутри болезненной испариной, и воздух казался более зябким, чем на самом деле. В протертом ладонью пятачке стекла Виктор увидел, как ветер треплет на ветру изначально кумачовый, но теперь отяжелевший, темный, словно пропитанный кровью, лозунг «СССР – ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ЗЕМНОГО РАЗУМА».
В кооперативе, куда он вошел, складывая на ходу зонтик и поеживаясь, его встретили загадочными улыбками. Нетерпеливая Викки даже спросила:
– Вас поздравить?
– С чем?
– Тогда пока не буду. Сами увидите.
«Одни загадки, одни загадки… Премию, что ли, дали? Ладно, проставимся…»
Прогрузившись, он получил мессадж от Кондратьева: «Зайдите, я жду».
– Ну что ж, – с многозначительной паузой произнес Иван Анатольевич. – Полина Геннадьевна сегодня в Москве, так что на меня пала эта прискорбная миссия сообщить, что вы у нас больше не работаете.
«Вот как, увольняют, значит. Действительно, я здесь потенциальный источник проблем. Остались только связи с силовиками… Бездельничать мы вам не дадим, говорите… Вот проверим, как слово с делом».
– Ну что ж, – спокойно сказал Виктор, – было приятно поработать.
– Прискорбная для нас, – продолжал Кондратьев, – а с вас торт, потому что забирают вас переводом в Брянское отделение НИИагропроминформатики, документ утром пришел.
– А что это за НИИ? – несколько удивленно спросил Виктор, озадаченный корнем «агро».
– Судя по сетевому справочнику – какая-то блатная контора при ГКНТ. Собирают на местах бумажки, сводят в отчеты, пишут нормативы и стандарты. В общем, островок бюрократии.
– Зачем я им понадобился?
– Видимо, хотят предложить интересную творческую работу. Иначе бы выбрали не вас.
– Что же там за работа?
– Понятия не имею. Но наверное же разъяснят!
– То есть в принципе я могу и отказаться?
– Н-ну-у… – протянул Кондратьев, – формально, конечно, можете, но знаете… Я бы не советовал, по крайней мере, вот так, с ходу. Понимаете, у нас через них сейчас очень выгодный заказ, не хотелось бы… Если вам не понравится – немножко поработайте, потом тихо переходите обратно. Всегда будем рады. Но, по слухам, с условиями там нехило. О текучке кадров ни разу не слышал. Жалко, конечно, только вы у нас прижились, ну, что поделать… Бухгалтерия вас уже рассчитала, вот только наличных на выдачу до обеда нет, так что мы оформили вам карточку. Можете с ней рассчитываться, правда, по области не везде еще можете деньги снять.
– Понятно. Комиссия по обналичке большая?
– Какая комиссия, по какой обналичке?
– Ну, комиссионный сбор, когда деньги наличными брать.
– А-а, вот вы о чем. Нет сбора. Просто в сберкассе так три процента годовых, если с картой – два.
…Пресловутый НИИагропроминформатики оказался за городом, и от «Паруса» до него надо было ехать на моторе. Или же на автобусе от автовокзала, но Виктору не хотелось терять время. Ехать к нему надо было по улице Брянского фронта до поворота на Толмачево. Стоял он в небольшом лесном массиве, и Виктор подумал, что если так вот идти от дороги через лес и дальше через поле, то можно попасть в Бежицу на Первомайку или в Десятый микрорайон.
Мотор оказался новым пазиком – маленьким, мест на двадцать, желтым, он чем-то напомнил Виктору «Хендэ-Каунти», только без передних мест, на которые надо лезть пригнувшись, и чуть подлиннее. Стопятидесятисильный дизель тихо мурлыкал справа от водителя, не мешая динамикам транслировать по случаю рабочего полудня «Любимые хиты с катушек». Чей-то знакомый голос с кавказским акцентом игриво выводил шейк «Хрупкая девчонка», который в семидесятом крутил сосед за стеной. Шуба-ду-ба…
Четырехэтажное зеленовато-серое здание института пряталось за деревьями, и к нему вела недлинная аллея, аккуратно уставленная светильниками. Дождь прекратился; по небу тянулись низкие, неестественно сочные лиловые тучи, словно сошедшие с компьютерных коллажей Бориса Борисовича, известного в Рунете под ником Boji. Теплый воздух был, как губка, пропитан влагой, над асфальтом пешеходной дорожки вилась поздняя надоедливая мошкара. Пройдя вперед по аллее, Виктор увидел, что территория огорожена глухим трехметровым забором из зеленого профлиста, въезд был сделан в арке такой же зеленовато-серой проходной, а на крыше института виднелась куча антенн и будок с жалюзи. «Ведомственная связь, наверное», – мелькнуло в голове.
Сто пудов, подумал Виктор, в эту номенклатурную крепость его направил КГБ, и от этой мысли у него слегка тревожно заныло под ложечкой. Ну, то, что здесь он будет под присмотром, понятно и логично. Вопрос в другом. Как он в эту закрытую среду бюрократии впишется? Какие у них там нравы, понятия? Наверное, подсиживают друг друга? Пишут телеги? И вообще – как там у них что принято? Паршиво быть белой вороной.
Виктор вдруг почувствовал, что за пару недель пребывания в другом Союзе перспектива пребывания в среде офисного планктона стала вызывать у него жуткое отвращение. Торчать среди людей, которые ничего полезного не производят, но тем не менее соревнуются в праве быть пупами земли разных категорий, слышать от каждого «Это  для босса», прекрасно зная, что это  – перестраховка для их собственной задницы, отбиваться от их ежедневных, ежеминутных попыток перекладывать свою работу и свою ответственность на его плечи – до чего же это тошно после того ощущения силы и полезности, которое он успел почувствовать в кооперативе!
«Вряд ли я удержусь в этом дурдоме, – сказал он себе. Но тут же рассудительно добавил: – Возможно, им просто нужен кто-то вроде универсала, чтобы и локалку админить, и железо чинить по мелочам, и вообще… Еще б таких пару-тройку – будет нормальная своя компания, и тогда жить можно».
Виктор вздохнул и огляделся по сторонам, словно собравшись заходить в холодную воду. Вокруг тихо блаженствовала пригородная осень, пахло грибами и прелой листвой, и в шелесте деревьев словно прятался негромкий гул, доносивщийся из-за забора. На небольшой асфальтовой стоянке дремали несколько авто в каплях невысохшей росы, и желтые березовые листики на их кузовах и стеклах, словно стикеры, напоминали хозяевам о грядущем переходе на зимнюю резину.
Стеклянные створки двери проходной автоматически разъехались перед ним, как в супермаркете. Он вошел внутрь и увидел привычные вертушки и стену с окошками для оформления пропусков.
– А вы пунктуальны, это хорошо, – раздался слева знакомый женский голос.
Виктор обернулся: перед ним стояла Семиверстова и какой-то незнакомый мужчина лет сорока пяти, невысокий, чуть полноватый, с азиатским прищуром глаз на смуглом лице с выдающимися скулами.
– Знакомьтесь, это товарищ Момышев, Илья Нариманович, завсектором проблем глобальной соционики. Будете работать в его подразделении. Извините, что не предупредили заранее, – надо было проверить вашу реакцию.
Момышев, улыбаясь, подал Виктору мягкую и шершавую руку.
– Очень рад, что буду с вами работать. Надеюсь, и вы не разочаруетесь.
– Постараюсь… А реакция-то как? Подходит?
– Ну… Странно, что, узнав о переводе, вы не выразили беспокойства, как вы вольетесь в новый коллектив. Будь вы из нашего времени, это значило, что вы либо очень уверены в себе, либо… не наш человек. Иногда эту мелочь упускают шпионы.
– Постараюсь не упускать.
– Ценю шутку… Мы пришли к выводу, что у вас там низкий уровень организации труда. Синергетика коллективной работы всегда дает лучший результат, чем соперничество индивидов, но требует личности в руководстве. Необязательно сильной и яркой, иногда эта личность должна уметь держаться в тени, помогая раскрываться команде, но всегда личности развитой и духовно богатой. А вот посредственности, люди некомпетентные, боясь соперников, выстраивают организацию под себя, под шевеления своего тела, в результате большая часть людей действует в ждущем режиме, неэффективно и не образует устойчивых межличностных связей. В этом случае человеку все равно где работать, лишь бы… В общем, где-то так.
– Ну что ж, – улыбнулся в ответ Виктор, – будем надеяться, что ваша высокая организация труда даст возможность добиться еще более высоких успехов. Что мне предстоит делать?
– Узнаете все по порядку, – ответил Момышев. – Сначала сделаем вам пропуск. Вам будет оформлен допуск на второй этаж института – куда не надо, не попадете, вас не пустят. По территории института вы тоже ходить не можете. Естественно, не надо спрашивать почему.
«Так. Не похоже это на богадельню счетоводов. Ну ладно. Нос совать не будем. Незачем себе жизнь усложнять, если что – не знал, не ознакомлен, и точка».
– Ясно. А как же я тогда на второй этаж попаду?
– За вертушкой налево лестница и проход по эстакаде в корпус.
«Как сложно-то. Зачем-то они этот мостик соорудили. Это не мое дело, это не мое дело…»
– Ну все, мужчины, – вздохнула Светлана, – мое присутствие здесь дольше не требуется, поеду своими делами заниматься. Регулярно буду навещать.

Глава 9
Эра Великого Конца

Переход оказался без окон, с прозрачной крышей из поликарбоната.
– Ну, про официальный профиль нашего отделения вы уже слышали, – продолжил Момышев, – подробности легенды получите на инструктаже. Для всех мы – блатная контора с бумажной работой. Вы официально специалист по обслуживанию компьютерных систем импортного производства, к вам приносят аппаратуру, вы с ней возитесь, ничего не знаете. Хотите знать, чем мы на самом деле тут занимаемся?
– Не хочу, – совершенно искренне ответил Виктор.
– Узнать все-таки придется. Мы занимаемся проектами средств переустройства мира после краха глобализма.
– Верите, что крах наступит?
– Он запланирован. Возможно, когда-нибудь человечество назовет наши годы Эрой Великого Конца. В отличие от ваших советских деятелей, мы не ставим больше на рабочие движения. Рабочий класс в развитых странах ужат и придавлен: часть производства перенесли туда, где вчерашние голодные крестьяне готовы вкалывать, как папуасы, за стеклянные бирюльки, да и до́ма рабочих поджимают мигранты из тех же стран. Белые воротнички бесправны и люмпенизированы, демократическая интеллигенция превратилась в маргиналов, независимая пресса – в развлечение для дебилов. Мы ставим на мелкий и средний бизнес, он активен и жаждет все поделить. Главное – стопроцентно гарантировать этим хозяевам их собственность и доходы, при возможности поживиться за счет крупной рыбешки.
– Мелкобуржуазная революционность?
– Да, что-то вроде. Пусть раскачивают лодку и ослабляют свое государство. Впихивать в социализм мы их не будем, главное, чтобы не мешали нам жить.
За тоннелем перехода оказался обычный офисный коридор со стенами холодного серо-голубого цвета; вдоль одной из них тянулся ряд металлических дверей с кнопочными кодовыми замками, без табличек, только номера. Широкие окна на противоположной стороне были закрыты теми самыми жалюзи, которые Виктор заметил снаружи. Невидимые кондишены гнали навстречу легкий ветерок.
Они остановились возле пятой двери от входа. «Двести двенадцать», – прочел Виктор.
Наружная дверь открылась в полуметровый тамбур со второй дверью, которую Момышев отворил обычным ключом. За тамбуром был кабинет, почти без мебели, только пара серых двухтумбовых металлических столов с плоскими плазменными экранами терминалов, которые были вмурованы в столешницы, с окнами из толстого зеркального стекла, готовые по необходимости прикрыться сверху гибкими стальными шторками. Клавиатура была в виде нарисованных, как показалось Виктору, клавиш под той же стеклянной столешницей, вместо мыши справа просвечивало что-то вроде то ли коврика, то ли тачпада. Никаких бумажек и даже письменных приборов не наблюдалось; вся информация, рожденная в этом пространстве меж строгих, как костюм мидл-менеджера, стен, должна была умереть в угловой тумбе, скрывавшей в своих недрах системный блок. Виктор вошел внутрь: в заднюю стенку справа от входа был вделан шкаф системного блока с кондиционером и сейф, а слева – шкаф-сушка для верхней одежды, холодильник, микроволновка, кофеварка и что-то вроде бара с прозрачной посудой из закаленного стекла. Между окнами висела плазменная панель, завешанная механической шторкой.
– Это от электромагнитного излучения, – кивнул Момышев на столы, – чтобы не могли информацию снять.
– Хорошо продумано.
– Мир не должен знать, как его будут окучивать. Это помешает ему быть счастливым.
Виктор внезапно догадался, что этот странный дизайн, сочетавший крайний аскетизм с продвинутостью, преследовал еще одну цель: бумага или посторонний предмет, выпавшие из портфеля или кармана, не могли остаться незамеченными или залететь под мебель.
– Вот ваше рабочее место, – кивнул Момышев на стол у стены, поменьше. – Сейчас, конечно, вы в систему не войдете, оформим все как положено, тогда активируют допуск.
– Понятно. А чем я буду тут заниматься, я тоже, конечно, узнаю после того, как подпишу все бумаги?
– Ну, работа у вас будет та же, что и в кооперативе. Постановщиком. У вас получается, есть смысл вас в этом качестве и использовать. Только в наших проектах.
– То есть я буду консультировать разработку подрывных операций против Запада… и еще кого-то там?
Момышев улыбнулся; в уголках его прищуренных глаз появилась сетка морщинок.
– Ну вот почему думают, что у нас могут предложить человеку то, чего он не хочет, не готов делать? Задача проекта, в котором вы будете, – не разобщать мир, не ссорить, а объединять. Объединять глобальными информационными сервисами. Вы же сами давеча убеждали всех насчет дата-центров. Неужели вы хотели ими кому-то навредить? Не верю.
– Нет, конечно. Дата-центры позволят лучше вести бизнес, особенно в мелких и средних компаниях, где сложно создать полноценную инфраструктуру.
– Вот видите! Вы и понадобились нам как человек, который понимает, в чем нуждается завтрашний бизнес, и вообще простые забугорные обыватели. У Китая есть возможность завалить мир дешевыми материальными ценностями, у нас – дешевыми информационными сервисами. Это лучше, чем ваше газовое и нефтяное геополитическое оружие. Согласны участвовать?
– Дело благородное… А на каких условиях?
– Теперь о бренной материи. Система стимулирования у нас несколько иная, чем в кооперативе. Поскольку проект масштабный, основное вознаграждение будет, когда начнут получать конкретные результаты. Размеры достаточны, чтобы сразу приобрести, например, секцию в малоэтажке с участком, коттедж, и еще останется на что-то там, например, путешествовать. Короче, вы становитесь хорошо обеспеченным человеком, после чего можете либо идти, так сказать, на пенсию с комфортом, либо отправляться на следующий масштабный проект, и если потянете, по результатам вам делегируют небольшую фирму, в которой можете реализовать любые творческие планы. Дальше загадывать пока не будем.
– Подождите. Если я правильно понял, по следующему проекту в качестве оплаты дадут собственный бизнес?
– Ну, можно и так сказать. Оно, конечно, со своей стороны, социальное обременение, но с другой – можно свободнее решать вопросы на свой страх и риск. Или вы против?
– Ну почему же… Просто непривычно как-то для социализма.
– Зато логично. Хозяйство – в руки тому, который в этом хозяйстве разбирается. Ну, у вас еще впереди годы подумать над деловыми планами, а пока… Кстати, вы, насколько мне сообщили, идейно не против частной собственности?
– Идейно – нет. Вон у нас постоянно говорят, что мы всем, что потребляем, обязаны частнику.
Плечи Момышева внезапно затряслись, и не успел Виктор удивиться, как его новый шеф издал громкий раскатистый смех. Он хохотал, как ребенок, откинувшись на спинку стула и запрокидывая голову.
– Обязаны… Ишь чего выдумали… Да это… Ну если вдруг сказать, что победой в Великой Отечественной мы все обязаны товарищу Сталину. Но ведь даже Сталин этого не говорил. Он народ упомянул. Так что частник у вас, надо понимать, хуже Сталина.
– Ну, может, они в чем-то и правы? Ведь производят частные предприятия?
– Виктор Сергеевич, в компьютерах вы лучше, чем в экономике. Не надо путать частное предприятие и частное лицо. Хотя, может, вас нарочно там запутывают. Частник – это частное лицо. Без денег он ничто, не может ни нанять никого, ни что-то выпускать. Деньги частника – главное. А откуда берутся частные деньги? А это то, что после расчетов за материалы, комплектацию, налоги и прочее частник не заплатил работникам, а взял себе – вроде как на развитие производства. Это, по сути, не его деньги, а вроде как он одолжил, чтобы вернуть с процентами, в виде гарантии заработков, роста зарплаты и так далее. Ну и откуда мы знаем, сумеет ли он этими нашими деньгами распорядиться или по ветру пустит? Будем надеяться, что естественным отбором все умные и хозяйственные? Так это когда работает, когда нет. У вас, например, часто нет. Ну и какие же вы банкиры, если так вот запросто раздаете кредиты? Точнее, считаете нормальным такую экономику, где хочешь не хочешь, а вынуждены кредитовать неизвестно кого?
– Поэтому-то частную собственность у вас официально и отменили?
– Вы о делегированной? Ну, на самом деле это просто такая универсальная схема, где можно слепить и частную, и государственную, и любую. Чем она хороша: просто уходим от этих дурацких споров, какая собственность лучше, а начинаем разбираться в сути, во взаимных обязательствах личности и общества, создаем систему таких общественных типовых договоров. Вы приобретаете зубную щетку – присоединяетесь к одному договору, приобретаете фирму – к другому. От идейных споров перешли к тонкостям, к деталям…
«Молодцы, – мелькнуло в голове. – Не стали париться, подо что подгонять, – частная там собственность, общественная… Какую им надо, такую и придумают, и законы под нее сочинят. И спорить не о чем. Самая лучшая – у них, потому что они ее под себя заточили, а не под мировой порядок. Но – надо дать понять, что с потрохами он меня этой фирмой не купил».
– Да, – согласился он, – значит, есть смысл работать до конца проекта. А то меня вчера уже на компьютерное производство переманивали.
– Кто? – встревожился Момышев. Судя по его лицу, он видел в этом не только проблему движения рабочей силы. – Как они представились, как выглядели?
– А, да нет, это совсем не то. Просто мужики с завода, с опытного производства, видимо. В буфете в комплексе за одним столиком обедали. Знаете, они так увлеченно о работе говорили, что ели машинально. Так просто, к слову, и пригласили – нехватка народа у них.
– Ну это другое дело… Нехватка – да, она сейчас везде нехватка. И насчет еды вы тоже правильно подметили. В психологии это называется «проблема голодного художника». То есть голодный художник не откажется писать картины ради того, чтобы найти более стабильный источник заработка. И это сейчас общая проблема.
– Союзная проблема? Много художников, и некому работать?
– Нет, ну почему союзная… Глобальная проблема. – Момышев заговорил торопливо, словно боясь, что Виктор сейчас начнет его перебивать и расспрашивать. – Вот вы верно подметили, у нас экономическая система сейчас как бы толкает человека вверх по пирамиде Маслоу. Человек насыщает более высокие потребности, а о более примитивных меньше заботится, ну вроде как это само собой. Не знаю, как это ученые объясняют, просто оно так выходит. Законы развития потребностей – они, знаете, не природные, они зависят от личных ценностей человека, значит, и от общественных ценностей. И в результате, понимаете, у нас вот этот вот низ пирамиды, основание, первый этаж, оно не растет до бесконечности, как раньше предполагали. Рост материальных потребностей замедляется, и значит, теоретически – пока теоретически – может наступить такой момент, когда можно сказать, что они в целом удовлетворены. Ну, то есть не играют для человека главной роли. Может, при этом будет даже распределение по потребностям, ученые спорят, тут разные мнения. Это детали.
– То есть общество будущего, которое раньше называли коммунизмом, – это голодные художники? Люди, которые ради высшей идеи могут обходиться без еды, горячей воды и так далее?
– Нет, это же крайности – голодный художник, это я для примера привел. Для упрощения. Хотя когда-то так многие действительно себе его, это светлое будущее, и представляли. Наверное, сами были из этих голодных художников и видели идеал человечества по своему образцу. А вы – инженер и видите свой.
– Фанатики-коммунары, как голодные художники? Мысль интересная.
– Фанатизма мы тут у себя не допустим, не то время. Вообще пирамида Маслоу – очень упрощенная схема потребностей, есть и другие, ею просто объяснять хорошо…
Виктор заметил, что Момышев волнуется. Словно бы он хотел сказать Виктору сейчас что-то важное, от чего зависела его собственная жизнь. А может, и жизнь Виктора.
– Стоп, мы немного ушли в сторону… Главное, в нашей стране человек выше растет. А в западном обществе никогда ничего по потребностям не будет из материального, потому что там на первом уровне для прибыли изобретают все новые, новые, и так до бесконечности. Там экономический механизм держит человека внизу пирамиды, непрерывно расширяет основание и не дает перейти на более высокие этажи. То есть держит человека на уровне обезьяны, ну, не всех там, большинство людей, – не дает расти. Это что значит? Значит, человечество там не эволюционирует, как биологический вид. А что бывает с видом, если он перестал эволюционировать?
От волнения Момышев даже расстегнул пуговицу на воротнике.
– Теперь вы понимаете, насколько важно то, что вы здесь, не на заводе, не где-то? Не для правительства, не для нашей страны, – вообще для всех! Если мы не отладим альтернативное общество, альтернативную экономику, которая будет развивать человека, как биологический вид, то вот эта столбовая дорога мирового сообщества, куда они нас всех зовут интегрироваться, приведет хомо сапиенса к его концу. Он выродится. Он уже вырождается. Это борьба за продолжение рода. В высшем смысле, если хотите.
«Ну что ж, – подумал Виктор, – говорить они умеют красиво и складно. Посмотрим, что там будет в натуре».
– Ясненько. По крайней мере, в отличие от нашей реальности, мне понятен смысл вашего эксперимента.
– Ну, это хорошо, что вы поняли. Это очень хорошо, что вы это все понимаете. Вот тут некоторые кричат – не надо ставить экспериментов над обществом, не надо ставить экспериментов… Да ведь все существование общества, вся его история есть эксперимент природы, стихийный и безжалостный. И не попытаться внести хоть каплю разума в этот слепой опыт над миллиардами людей, которых мучают массой угроз, от ледников и пещерных медведей до войн и кризисов, просто бесчестно.

Глава 10
Игра с нечеткой целью

После такой длинной лекции в жизни Виктора обязательно должно было что-то произойти.
И произошло.
За дверью послышался звонок. Момышев нажал на кнопку, щелкнул магнит звонка, и в комнате появилась Семиверстова, несколько запыхавшись.
– Пришлось вернуться, – сказала она переводя дух. – Кофейник у вас можно включить? Обстановка усложняется.
Виктор промолчал. В таких случаях лучше вопросов не задавать: что надо, скажут сами.
– Сейчас, минуточку. – Момышев направился к шкафу, чтобы удовлетворить просьбу дамы. – Присаживайтесь, в ногах правды нет.
– Где ее только нет, этой правды…
Светлана Викторовна отставила в сторону офисное полукресло с обивкой из темно-серой винилискожи и устало опустилась в него.
– Короче, Виктор Сергеевич, по вашу душу опять курьер из ЦРУ. Ожидается в Брянске в ближайшие дни; кто – пока не вычислили. Руководство решило, что надо продолжать игру. Так что учите легенду в деталях. Лучше бы, конечно, он раньше пришел, можно свалить все на «я недавно, я ничего не знаю». Работу по программе тоже не отменяют, будем пахать на два фронта. Многое поменялось.
– Я в курсе. Читал вчера про передачу полномочий Руцкому.
– Руцкой пусть вас не волнует. Это вас не коснется.
– Да, но в нашей истории…
– Мы в курсе вашей истории. Это не ваши проблемы. Вас больше касается то, что НАТО может начать боевые действия в самое ближайшее время. В Югославии, с вариантом втягивания СССР в конфликт и его дальнейшей изоляцией на мировой арене. Все ожидали, и все-таки как все не вовремя…
– Я должен в этом как-то участвовать?
– Пока не спрашивайте, узнаете позже. Ну и насчет НАТО – тоже никому.
– Могила. Кстати, а как же они с рухнувшим долларом полезут?
– Ну доллар пока не рухнул.
– Так вчера же сообщили – дефолт.
– Дефолт-то дефолтом…
Светлана положила левую руку на крышку стола и начала легонько постукивать по ней пальцами. «Волнуется», – подумал Виктор.
– Понимаете, это в прогнозах экономистов должно было вот так сразу обрушиться. Однако положение любой валюты – во многом вопрос психологии людей и правительств, вопрос игры на выживание. У США есть план спасения доллара, и состоит он в том, чтобы всем миром свалить и разграбить русских, за счет их богатств покрыть долги, и не только штатовские. И вероятные подельщики, то есть страны ЕС, Китай, Япония и прочие, скорее всего, согласятся. Бомба под доллар заложена, фитиль горит, если за какое-то время они нас не успеют ограбить и раздеть, глобализм рухнет, если полезут и не получится, тоже рухнет, а в ближайшие дни у них максимум что изменится – это кредитный рейтинг Штатов. Что касается вас – просто попробуйте психологически себя подготовить.
– К чему?
– Если бы это кто-то знал. Есть такой термин – игра с нечеткой целью. Его ввел Ботвинник, когда работал над своей шахматной программой.
– Интересная, кстати, задумка, – вставил Момышев. – К сожалению, Ботвинник, как шахматист, гениален, как инженер талантлив, а вот как внедренец… Помните, он все никак не мог сдать готовый продукт, пытался соперничать с человеческим мозгом, требовал все более и более мощных машин?.. Слава богу, мы обратили внимание. Теперь это программа для управления общественным сознанием. Тоже что-то вроде шахматной игры.
– Да, есть такое, – подтвердила Светлана. – Как там наш кофе-то? Короче, если общая цель игры ясна – поставить мат, – то во время игры шахматист не может заранее просчитать всех вариантов и меняет ближние цели игры по ситуации. Ну и к чему вам готовиться, тоже зависит от ближних целей.
Бело-синий автоматический кувшин щелкнул терморегулятором. Момышев по-хозяйски расставил чашки; чашку Виктора он поставил прямо над клавиатурой.
– Она у нас сенсорно-оптическая, – заметил он, видя волнение Виктора, – пока машина отключена, можно что угодно ставить. А то, знаете, на обычную клавиатуру прольют, а для этих машин они дорогие, надо кучу проверок, что там жучков нету. Да, с вашего позволения, – он взглянул на востоковский хронометр на левом запястье, – я на четверть часа отлучусь по служебной необходимости.
– Конечно, – сказала Светлана, – мы подождем.
Едва Момышев скрылся за дверью, она протянула Виктору листок из блокнота с телефонным номером и фамилией: «Лазарева Вероника Станиславовна».
– Вы говорили, что не возражаете познакомиться. После работы позвоните по этому телефону, пригласите в драмтеатр. Сегодня комедия, Жеронский поставил. Два билета забронированы.
– Погодите, – удивился Виктор, – я что, уже обязан знакомиться?
– Ой, простите, это у меня уже по привычке всегда служебный жаргон… Конечно, это ваше дело. А что, вы не любите театра?
– Ну почему же, давно хотел сходить посмотреть, как тут у вас. Просто некогда было, да и одному как-то…
– Тогда что смущает?
– Да ничего. Сходить с дамой в театр… Просто мы незнакомы… Но, с другой стороны, она ваша подруга. А, кстати: ее кто-то ревновать не будет?
– Виктор Сергеевич! Неужели вы думаете…
– Все, все, нет вопросов. Обязательно приглашаю.
Пискнул звонок, и в кабинете, радостно сияя, появился Момышев.
– Все готово, можно идти оформляться. Светлана Викторовна, у вас все к моему новому подчиненному? А то надо бы еще успеть сегодня первый сейшн провести. Время не ждет.
– У меня все, – ответила Семиверстова, – кофе хоть допить можно?
– Какие вопросы? Да, Виктор Сергеевич, у вас по тому, что обговорили насчет работы, какие вопросы есть?
– Только один. Удивительно, что меня сначала пустили на территорию, а потом оформляют.
– Верно подметили. Так не делают. Но вы – особый случай.
– А этот особый случай не привлечет внимания?
– Кого? Разве что предположить вражескую агентуру здесь, но это будет совсем другая ситуация.
…Формальности заняли около часа. Вопреки ожиданиям Виктора, ему не сканировали сетчатку и не снимали отпечатков пальцев, а, как в старые добрые времена, давали заполнять анкеты, писать по образцу заявления от руки и знакомили под роспись с различными документами. В частности, Виктор узнал, что он не может выезжать за пределы СССР и обязан сообщать о постоянных контактах с иностранными гражданами и тому подобное.
«Ну и ладно, – думал он, ставя очередной росчерк, – на этот раз не зашлют куда-нибудь к членам НАТО, ну его на фиг такие командировки».
Графа «Год рождения» оказалась переправленной от руки на «Возраст, лет», в графах времени окончания учебных заведений заранее красовались значки, похожие на буквы «Z», перечеркнутые посредине горизонтальной чертой. Зато положение попаданца позволило Виктору со спокойной совестью вписывать многочисленные «Не был», «Не участвовал», «Не состоял» и «Не привлекался».
– А вот насчет родственников за границей, – поинтересовался он, – в РФ или СНГ указывать?
– Не указывать, – невозмутимо ответил ему худощавый седой сотрудник, – указываются только за государственной границей нынешнего СССР. Географически.
Виктор облегченно вздохнул и поставил в соответствующей графе «Не имею».
Среди кучи вещей, с которыми его ознакомили, было местонахождение в корпусе столовой, мест общего пользования, медпункта, комнаты психологической разгрузки, а также порядка заказа товаров в магазинчик возле проходной, из чего можно было сделать вывод, что его будущее восьмичасовое затворничество в пределах этажа довольно комфортно и продуманно.
– А как у вас тут проставляются при приеме на работу? – спросил Виктор, когда с принятием бремени обязательств и правил было покончено и они возвращались по коридору, который начинал казаться уже привычным, как и изредка попадавшиеся навстречу сотрудники («здрасьте-здрасте»), без единой бумаги в руках.
– Были бы мы сейчас в Бухаре, – несколько задумчиво ответил Момышев, – вы бы после работы пригласили нас к себе на плов. Бывали в Бухаре?
– Да. Потрясающе. Такая древняя культура!
– Вот плов там тоже древняя культура, а не продукт питания… А здесь мы все, можно сказать, вчера пришли, традиций пока никаких, со временем, надеюсь, сложатся. Так что отложим на будущее. Нам сюда.
Они остановились возле комнаты с номером «228».
– А мы не в двести двенадцатой?
– Это комната для рабочих групп, все уже собрались. Не будем тянуть, проведем первое заседание, заодно и с народом познакомитесь. Рабочая группа вместе с нами – семь человек. Всегда будет семь, это не случайно. Число должно быть нечетным. В группе из трех человек всегда возникает оппозиция двух к одному, из пяти – трое против двух, если больше девяти – внутри возникают лидеры и несколько групп. Поэтому – семь. Прошу…
Публика оказалась Виктору незнакомой. Хотя кто знает, может, имена некоторых из присутствующих лет через…дцать будет знать вся планета. Кроме него и Момышева – два молодых паренька и девушка, видимо, только из вуза, пожилой мужчина, наверное, уже за семьдесят, с редкими седыми волосами на затылке, и дама лет шестидесяти, худощавая, с жесткими опущенными складками в уголках рта. Новых коллег представляли по старшинству.
– Значит, Виктор Сергеевич? Очень приятно. А я Шниперсон, Борис Натанович. Доктор экономических наук, длительное время работал в одном институте при Госплане… хотя это, наверное, в данном случае не столь важно. Беседовал в семьдесят девятом с вашим предшественником. Тогда это был шок. Сейчас уже как-то более спокойнее – годы, видимо.
«Беседовал с предшественником». Пожалуй, это самое главное, подумал Виктор. Хорошо бы расспросить. Если, конечно, позволят.
– Инна Станиславовна Амченцева, физик. Должна предупредить сразу – меня пригласили как штатного скептика, у меня, как считают, не слишком приятный характер, поэтому, если сможете, на меня не обижайтесь. Вы не обидчивы? Лишь бы делу помогало? Приятно встретить интеллигентного человека.
Ладно, потерпим. Лишь бы она по делу и без личных подколов.
– Здравствуйте. Гена… Геннадий Михайлович… Евлашин.
Значит, Гена. Худощавый пацан в стиле подросшего Гарри Поттера, но жилистый, видимо, привык к физическим нагрузкам. Несмотря на обманчивую внешность, явно не «ботаник». Прикид – джинсовый коттон. Дресс-код, видно, тут не практикуется. По какой же ты профессии, Гена? Но явно не из органов. Смотрит с удивлением и восхищением, словно на космонавта.
– Мечина, Лада Григорьевна. Окончила ИНЖЭКОН по специальности «Информационные системы в экономике и управлении».
Лада Григорьевна, несмотря на чисто городское для нашего времени имя (явно не обошлось тут без знаменитого мулермановского хита), словно сошла с газетной фотографии 50-х «Знатная птичница молодежной бригады». Статная фигура, легкая здоровая полнота и здоровый румянец, нежно покрывавший приятные округлости щек, большие синие глаза – большие еще и от восторга встречи с живым путешественником по времени, – все это издревле почиталось в российском селе за признаки красоты и женственности. Темно-синяя юбка, серебристо-стальной дамский пиджак, чулки с провоцирующей сеточкой. Кольцо. Замужем.
– Куладзе, Платон Вахтангович. Специальность – психология, увлекаюсь нейролингвистическим программированием. Но это, понимаете, не узкая специализация, я еще много занимался математикой, кибернетикой. Вообще технику люблю, радиолюбитель…
Платон Вахтангович был совсем не похож на грузина. Нос не кавказский, лицо немного округлое, волосы каштановые. Видимо, фамилия по отцу, внешность от матери. Как хорошо, что мы все такие разные и вбираем в себя черты разных культур… По виду добродушный сангвиник, этакий Санчо Панса. Расстегнутый костюм-двойка, без галстука.
…– Предмет обсуждения сегодняшнего заседания – чем привлечь бизнесменов, политиков, наконец, простого обывателя к нашим сервисам, чтобы он не видел без них своего современного бытия. Нужен какой-то инициатор, маркетинговый ход. Первое слово, наверное, вам, Виктор Сергеевич, если у вас уже есть идеи.
– Есть, – кивнул Виктор.
– Пожалуйста…
– Социальная сеть. Они подсядут на нее, как на наркотик. Бизнесмены, домохозяйки, студенты, тинейджеры, пенсионеры – все.
– И что же их так будет тянуть?
– То же, что и в реальном мире. Получать информацию от других людей, проверять на обществе свои идеи, мысли и чувства, делиться со знакомыми, самовыражаться в своей компании, наконец, просто отвлекаться от забот. Только здесь возможность связи со всей планетой, и это многое меняет. Например, парень когда-то любил девушку, отношений у них не получилось, уехал в другой город, забыл. А теперь она здесь, в сети, и можно попытаться разыскать ее и начать все заново.
– Идея понятная, – поспешил резюмировать тезка великого мыслителя. – Можно считать, что для любого агента социальной сети ключевые понятия – мнение, влияние и репутация. Это игра, где люди самоутверждаются с помощью мнений и борются за влияние, то есть за сетевую власть. А власть отражается в репутации.
– Ну да, – согласился Виктор, не ожидавший столь быстрого схватывания сути одного из величайших открытий двадцать первого века, – например, там фотки вывешивают свои, и их оценивают, это вроде репутация… и каменты, то есть мнения.
– Что-то вроде «Одноклассников», – вставил Гена, – у них там фотки, адреса, биографии…
– У вас уже есть «Одноклассники»?
– У них, с девяносто пятого. Classmates.com. У нас пока немного по-иному – смотришь в справочнике, кто выпускники, ищешь нынешний адрес и переписываешься. Или конфу заводишь и на нее всех собираешь.
– Только в сети это все проще превратить из жизни в азартную игру, симуляцию жизни, – добавил Платон. – Classmates – она пока вроде как утилитарный сервис. А вот у вас, похоже, взрыв социальных сетей произошел, когда они стали имитацией общественных связей, иллюзией. Полагаю, их есть смысл рассматривать, как игры в управление людьми, с возможностью образования коалиций.
– Угу. Человек в игре получает имитацию поддержки и чувство защищенности, – опять вылез Гена. – А без сети будет ломка. Что-то вроде слега у Стругацких, только не так явно. Поскольку выдуманный мир ярче и богаче реального… Верно?
– Наверное… Но у нас и сетевые онлайновые игры есть. Там тоже можно прокачиваться.
– Ну, это всего лишь варьирование степенью иллюзии… простите, я, наверное, слишком часто перебиваю?
– Н-нет, что вы…
– Полагаю, здесь надо начать с выработки моделей влияния и моделей диффузии инноваций, связанных с формированием общественного мнения.
– И здесь особенно важно формирование мнения о наших товарах и услугах, – вступила Лада.
– Ну, не только… Вообще наших жизненных ценностей, типа поведения, отношений с людьми.
– Так этак можно и потребности корректировать! – воскликнул Борис Натанович. – И сгладить влияние стихийного спроса на необходимый во избежание дефицита запас товаров! Лучше стыковать потребности с выпуском.
– Ну, положим, коллега, это неоднозначно, и опыт вашего байбаковского Госплана это показывает. В альтернативной истории Госплан вообще закончил демонтажом плановой экономики, это мы знаем…
– Инна Станиславовна! Речь идет прежде всего о том, чтобы избежать проблем динамических систем товаропроизводства, вызванных наличием бифуркаций… то есть о кризисах, по-простому говоря…
– Для разведки еще хорошо. Представляешься кем угодно – и играешь на психологических слабостях.
– Коллеги, коллеги, – забеспокоился Момышев, – не начинаем ли мы фонтанировать идеями при недостатке информации? Давайте сосредоточимся на главном – стратегии завоевания аудитории. Продолжайте, Виктор Сергеевич.
– Н-н-ну… – протянул Виктор, пытаясь поймать оборванную нить рассказа, – за рубежом лидирует Фейсбук, это для личного общения. Создаешь профиль с фотографией, можно аплоадить… то есть загружать фотки и видео, делать сообщения на своей и чужих стенах… ну, как записки оставлять, делать группы, подмигивать… ну, виртуально, конечно, подмигивать, из новых также чаты, возможность вместе документы редактировать, веб-страницы создавать, есть поиск друзей по мылу, скайпу, аккаунтам в аське… Я понятно?
Ему закивали.
– Ну Myspace – это тоже для личного, только упор на аудио и видео, «ВКонтакте» – тоже… а, вот есть LinkedIn, так она в основном для делового общения. Да, совсем забыл, в сетях еще создают электронные платежные системы, чтобы можно было делать покупки в интернет-магазинах. И блоги… – при этих словах Лада хихикнула, – ну, блоги, дневники такие.
Цепляясь за обрывки впечатлений – в социальных сетях он особо не засиживался, некогда было за несколькими местами работы, – он постарался свести в более-менее связную картину основные заманухи. «Черт, никогда не знаешь, что пригодится… Хотя «Мой круг» вроде помогает работу найти… никогда не пользовался, правда, надо попробовать… а, блин, я же здесь! А он там!»
Когда Виктор закончил, его буквально сбил с ног поток фраз и реплик – впрочем, к нему не относящихся.
– Коллега, учтите эффект кластеризации и локальную промежуточность мнений! А также асимметричную информированность и рефлексию агентов!..
– Если считать, что каждая конфигурация равновероятна, то существует априорная неопределенность, равная энтропии от числа конфигураций…
– Ориентированный граф описывает, от чьих действий зависят выигрыши агентов…
– А вот если мы предположим, что конформность или независимость в большой социальной группе может моделироваться с помощью модели Изинга…
«Боже, куда я попал, – думал Виктор, – как я буду ставить задачу среди этих вундеркиндов? Срочно, срочно за учебники. Хотя бы понять, на каком языке они общаются, что такое выпуклые затраты… а про теорему Кронекера – Капелли нам когда-то читали, вспомнить, вспомнить только надо».
И еще он почувствовал, что подаренная ему только что мечта о собственной фирме тает, как мороженое в стаканчике.

Глава 11
Искусство чесать репу

– Кофе будете?
«Интересное выражение. Раньше бы спросили: «Хотите кофе?» Теперь хотеть – значит, делать».
– Да, спасибо. Кофе у вас хороший. «Максвелл Хаус», судя по вкусу?
– «Московский». Выращивают во Вьетнаме. Как они там его выделывают, не знаю. А чипсы дубровские. Угощайтесь.
Они сидели у себя в двести двенадцатой; группа разошлась после определения плана работ. Виктор пытался привести в порядок мысли после нахлынувшей информации. Момышев сосредоточенно помешивал сахар одноразовой пластиковой ложкой в своем стакане, лицо было явно недовольным.
– Сумбурно! Сумбурно прошло. – Илья Нариманович аккуратно положил ложку на бумажную салфетку. – Молодежь горячится, спешит самовыразиться до уяснения, заражает остальных. Не притерлись люди. А я, признаюсь, хотел показать вам образцовый брейнсторминг. Спросите, почему не ТРИЗ-семинар?
– Не спрошу. Задача слишком неизученная для большинства, трудно оперировать логикой. Я тоже подкачал – надо бы хоть терминологию освоить, а то иногда не знаешь, что и ответить.
– Терминология – дело наживное, – хитро прищурился завсектором, – вы, Виктор Сергеевич, главное, старайтесь изложить суть, образ предмета. С деталями разберутся. А то у нас народ хватается за деревья, а вот с лесом… Например, сегодня главное было – почему у вас произошел скачок, бум соцсетей. Теперь, на базе нашей теории, мы сможем развернуть наш SweetHome во Внешсети с опережением, года через два, а к две тысячи восьмому наберем миллиард счетов и будем продавать буржуям сетевую рекламу – по скромным подсчетам, это принесет стране полтора-два миллиарда долларов в год. Так что не теряйтесь.
– Постараюсь. Ах да, забыл упомянуть еще о твиттере.
– Twitter? – переспросил Момышев. – От Twit, «насмешка»? Подкалывать друг друга в сети?
– Нет, это микроблог такой, ну, ежедневник, по-вашему, туда можно писать с мобильных устройств, отовсюду. Вот идет человек по улице, что-то увидел, написал.
– Вроде песни акына?
– Может быть.
– А, вспомнил. Это про него вы говорили в исполкоме – пусть пишут в блоги с мобильника, чтобы сами себя зафлудили?
– Ну да, было. Но это если довести до абсурда, когда они вообще не работают, а в блогах сидят. А так у нас микроблоги все-таки считаются развитием демократии. Вот, допустим, какой-то политический руководитель куда-то поехал, что-то увидел, сразу, с места, написал. А остальные все видят, как он работает, где бывает.
– А зачем?
– Что зачем?
– Ну, всем читать «Я приехал в Нееловку», «Видел тамошний Дом культуры, кресла в зале старые»?
– Как зачем? Чтобы все видели, что он делает на деньги налогоплательщиков.
– А-а-а… Ну, у нас это не пойдет.
– Жизнь номенклатуры закрыта?
– Нет, не закрыта… Но кого у нас она интересует? Кому у нас важно, что председатель горисполкома куда-то съездил, что-то видел, с кем-то встретился? Чтобы видеть, что он что-то делает, а не репу чешет? Да пусть чешет! Важен результат. У нас в сети есть неформальные объединения аналитиков, есть сетевые, как раньше говорили, рабселькоры, они смотрят именно результаты – что сделано, насколько эффективно деньги потрачены. Вот он, народный контроль в действии! И благодаря сетям есть возможность вместе работать общественникам из разных мест, людям, которые иначе не нашли бы никогда времени куда-то ходить и какие-то документы запрашивать.
– Но для этого же, наверное, грамотность нужна?
– А для этого же у нас и работает система политпроса, а не то, как раньше, чтобы забивать мозги. И как вообще иначе? Вот у вас подчиненный, вы что – постоянно будете стоять над душой и смотреть, как он почесался? Вы посмотрите, что он сделал. А когда начинают в первую очередь следить, что делает, значит, во-первых, не представляют себе, что он должен сделать, не умеют определить цель и поставить задачу, а во-вторых, не умеют проверить, чего достигли. Какая это демократия? Это значит, народ властью не распоряжается, а тогда на кой она ему? Потом, приехать, распорядиться – вон там-то лужа, вот там-то яма – это не управление. Управление – это понять причину, чего не хватало, чтобы не надо было распоряжаться. Средств, ресурсов, руководителю опыта не хватает и все такое.
– Вы правы, – ответил Виктор, – вчера и Познер об этом говорил.
– Ну вот… А с твиттером надо подумать, технически идея интересная… надо только найти для чего, чтобы это в пустозвонство не превратилось и не отрывало время у народа.

К вечеру дождь окончательно стих, и небо затянула сероватая пелена, похожая на грязную штукатурку; Виктор расстегнул плащ, и у него родилась надежда, что погода будет не самой плохой для свидания. Обратно он сел на мотор до площади Ленина; в динамиках нежно булькала легкая мелодия «Маленькой звезды», и гипнотизирующий голос Мадонны делал мелькающие в окне пейзажи настолько умиротворяющими, что хотелось выйти, развести у дороги костер и тихо смотреть на проносящиеся мимо грузовики, размышляя о чем-нибудь вечном.
На площади перед входом в драмтеатр был флеш-моб, первый из замеченных Виктором в этом мире: пацаны и девчонки в расстегнутых куртках и красных водолазках, на которых Дар Ветер приемом самбо заламывал руку Дарту Вейдеру и красовалась надпись «Космос – наш!», торчали гурьбой прямо по центру. Как раз в этот момент подошел наряд дружинников – поговорили, посмеялись, пошли дальше. Вроде как безобидно и идейно правильно, а может, эти флеш-мобы сам горком комсомола и организует.
В вестибюле мало что изменилось; очередь в кассу была человек десять, и Виктор, наконец, поинтересовался, на что, собственно, он и его будущая знакомая идут. Спектакль назывался «Дневник провинциала в Петербурге», по Щедрину, и Виктору это мало что говорило. В школе он осилил «Историю одного города», показавшуюся прикольной, и «Господ Головлевых», показавшихся занудными; пробовал «Современную идиллию», но через пару глав бросил, а про эту вещь классика вообще ничего не было. Тогда он попытался уловить суть из реплик людей в очереди, но, кроме «артхаус», «историческая спираль» и «обязательно стоит сходить», ничего не понял…
«Артхаус так артхаус, – вздохнул он, – значит, будем знакомиться».
Места оказались в партере. Виктор не спеша вышел из вестибюля, подставив лицо под холодную струю вечера, и тут только вспомнил, что даму-то как раз еще не пригласил. Спешно вытащив ВЭФ, он торопливо набрал записанный на бумажке номер. Раздались гудки, и, как показалось, где-то рядом певучий женский голос произнес: «Алло! Я слушаю!»
– Простите… Вероника Станиславовна?
– Да. Я слушаю.
– Это Виктор Сергеевич… – Виктор сделал паузу и потом сразу выпалил: – Простите, вы не против, если я вас приглашу сегодня в театр?
В трубе зашуршало, но тут же вновь послышался голос:
– Нет, я совсем не против…
– Тогда я жду возле театра. Я буду стоять у правой колонны, одет в черный плащ…
– Не надо, я вас узнаю. Я через полчаса подъеду. Начало же в семь?
– Да, кажется… – Виктор обернулся, ища глазами афишу. – Да, в семь.
…В эти полчаса Виктор за все время пребывания в здешнем мире почувствовал, что ему нечего делать. Не то чтобы вообще нечем заняться – просто что-то начинать в столь короткий промежуток времени не имело смысла, и время, незаметно проскакивавшее, словно машины на перекрестке, вдруг стало растягиваться, нудно, надоедливо, стрелки на часах затормозились, и вообще в душе Виктора Сергеевича возникло давно забытое, беспокоящее ожидание чего-то неизвестного.
«Положено ли покупать цветы? Но мы еще даже не знакомы, а цветы – это какая-то определенность отношений. Тем более кто знает, какая она из себя, и вообще. А просто в театр – так сказать, общая любовь к культуре… Это еще не ухаживания, это знакомство. И вообще не надо дергаться. С Ингой было все проще и естественней… и ее уже нет. Не опасен ли я? Не принесу ли несчастий? Чушь. Стечение обстоятельств. Вероника-то не шпионка… А ты что, знаешь? Что ты знаешь о ней? Ладно, не будем мандражировать, увидим – и ничего многообещающего. Знакомые, просто знакомые. Вряд ли она смотрит на это серьезно… ну, конечно, вряд ли она смотрит серьезно, так, легкое приключение, сегодня было, завтра другое. Да, наверное, так. Не в загс приглашаешь».
Проще всего было убить время, ходя по универмагу, но сейчас это трехэтажное здание почему-то раздражало Виктора. Он вдруг понял, что и это раздражение, и нетерпеливое ожидание – все это на самом деле было лишь прорвавшимся тайным желанием закрутить роман с совершенно неизвестной ему женщиной. Он не знал, стыдиться этого или этому радоваться; здесь он был совершенно оторван от своих корней, надежда на возврат обратно, в свою прежнюю жизнь, была слишком призрачной, и, возможно, эта попытка познакомить и была со стороны Светланы неявным признанием беспомощности здешней науки перед тайной переноса.
Напротив театра, у входа в сквер, здесь, как и в его реальности, тоже стоял памятник, только не Тютчеву, а Алексею Толстому; скульптура располагалась на высоком постаменте в виде колонны ионического стиля, и у подножия ее кругом стояли изваяния богатырей и былинных героев, имен которых Виктор не знал. Колонну окаймляло полукольцо берез, и в их тени уютно расположились скамеечки, ныне пустующие по причине холодной и сырой погоды; за полукольцом, по ограде сада, расползался тенистый плющ, а вдоль ограды тянулись клумбы, на которых вздымались волнами кусты вьющихся роз.
– А все-таки это не совсем хорошо, – услышал он за спиной женский голос, – в парке бюст Толстого, и здесь его же памятник, а Тютчева ни одного. Не слишком ли много?
Виктор оглянулся; за ним стояла пара средних лет, мужчина держал в руках увесистый широкоформатный «Киев», пытаясь поймать в зеркальный видоискатель выгодный ракурс.
– Ну ты же знаешь, Нинуль, – ответил мужчина в паузе между щелчками затвора, – тютчевский мемориальный парк решили делать в Судке, где Дворец пионеров, там же и памятник будет…
«Это где? Наверху, где у нас афганский мемориал? Ну да, здесь же не было афганской, и мемориала тоже… А может, в самом овраге? Надо будет сходить, только не по такой погоде».
Обойдя памятник, Виктор прошел по аллеям сквера к выходу на Фокина; старые лев и львица, сторожившие выход, были на месте и все так же грозно зыркали глазами на проезжавшие авто. Наискосок мелькнула знакомая вывеска «Книги». «А вот туда я еще не заглядывал», – подумал он и поспешил к переходу.
Книжный встретил его тихим гулом и массой людей, которые, стараясь не шуметь, благоговейно перелистывали страницы, выискивая необходимые им издания; часть покупателей сидела на корточках или, наоборот, влезала на невысокие стремянки, пытаясь достать то, что зоркий глаз подметил на верхних полках стеллажей, росших почти до самого потолка. Два зала, что тянулись по всей длине фасадов стоящего углом дома, напоминали неторопливый муравейник. В техническом крыле Виктор набрел на великолепное издание по администрированию УНАС в четырех томах; он пожалел, что тащиться с таким в театр неудобно, и остается лишь надеяться, что в стране тайного коммунизма это монументальное произведение не будет в дефиците. Художественный отдел, так же как и в нашей современной реальности, пестрел разнообразием авторов и изданий, но, в отличие от книжных лотков, здесь почти не было легких развлекательных вещей; полки ломились от изданий и переизданий того, что можно было отнести если не к отечественной и мировой классике, то к авторам серьезным. С некоторым удивлением он обнаружил на стеллажах Розанова и Даниила Андреева – в серии «Антология философских воззрений»; повинуясь внезапному импульсу, снял с полки «Апокалипсис нашего времени» и пролистал, словно желая убедиться, что это не розыгрыш и что это не альтернативный Розанов, который здесь, в этой реальности, написал про постъядерный мир.
«И вот я думаю – евреи во всем правы. Они правы против Европы, цивилизации и цивилизаций. Европейская цивилизация слишком раздвинулась по периферии, исполнилась пустотами внутри, стала воистину «опустошенною» и от этого погибает…»
Это был реальный, исторический Розанов, и что-то реально-тревожное, современное почудилось в этом наугад выхваченном обрывке чужой мысли человека, давно покинувшего этот свет. Виктор опять приник к тексту:
«Я нисколько не верю во вражду евреев ко всем народам. В темноте, в ночи, незнаем – я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле. Да будет благословен еврей. Да будет благословен и русский».
«Однако философы как собутыльники: о чем ни речь, а после третьей все на одну тему…»
Что-то прошелестело сверху, ударило Виктора по плечу и шлепнулось на пол. Он опустил глаза: к ногам его свалился томик сочинений Данилевского.
– Простите, пожалуйста! – донеслось откуда-то со стремянки.
«Черт, да я же так на свидание опоздаю! Не хватало еще заставить даму ждать».
По счастью, от книжного до драмтеатра было три минуты ходьбы скорым шагом. Виктор пронесся вдоль желтого сталинского дома, где окна фасада были обрамлены барельефами из ваз, призванных изображать изобилие, и где его на мгновение обдали вкусные запахи из столовой, обогнул серого котенка, вздумавшего гулять по тротуару под окнами УВД, успел проскочить на зеленый на перекрестке перед универмагом и спустя секунды уже занял назначенное место возле колонны.
– Добрый вечер! Я не заставила вас ожидать слишком долго? Сегодня холодновато, я боялась, что вы застудитесь.
Он сразу узнал этот вздернутый носик и немного печальные глаза с длинными ресницами; на Виктора смотрела та самая женщина, с которой он случайно давеча столкнулся на лестнице в «Парусе».

Глава 12
Маленькие комедии большого дурдома

– Простите, вы… – начал Виктор и запнулся.
Ему внезапно пришло в голову, не подменили ли Веронику Станиславовну иностранные разведки. Подошедшая дама была слишком красива для подруги, которую сватают человеку с сомнительной репутацией хроноагента; к тому же по нечаянно услышанному разговору по мобиле можно было подумать, что она звонила своему мужчине. Да и вообще случайность их предыдущей встречи в комплексе оказывалась под большим сомнением. Но, с другой стороны, если эта дама – подмена, наверняка она знает, что настоящая Вероника Станиславовна не придет, да и документами на ее имя запасется.
Короче, спрашивать было глупо, и не спрашивать было глупо.
– Да. Вы тогда на меня не обиделись? Я же вас фактически отшила.
– Нет, почему… очень нормальное поведение. Мы же тогда не были знакомы.
– Верно. Ну, давайте же пройдем внутрь? К сожалению, у нас климат не тропический.
Внутренности театра ослепили Виктора неожиданной имперской роскошью. Барельефы на стенах сияли позолотой; широкие мягкие кресла обтянуты шелковыми гобеленами; парчовый (или, по крайней мере, выглядевший как парчовый) занавес был разукрашен понизу вышитыми снопами пшеницы.
– Не были еще здесь после ремонта? – спросила Вероника.
– Не-а. Интересно, а во сколько он обошелся государству?
В глазах Вероники блеснуло удивление.
– А во сколько государству обойдутся рабочие, которые пьют «Три топора»? Люди получили храм искусств, и расходы определили так, чтобы получить прибыль. От того, что меньше расходы на лечение, потери от брака, несчастные случаи, уголовщина…
– Ясно… Да, я же забыл взять вам бинокль, – ответил Виктор, желая переменить тему.
– Не надо. У меня прекрасное зрение. В буфет тоже не надо. Давайте просто сядем на свои места и будем ждать начала. Вы читали эту вещь?
– Нет. Как-то не получилось, да и когда в школе учился, на ней внимание как-то не акцентировали.
– Это в начале шестидесятых? Тогда была эпоха волюнтаризма, неотроцкизма, и… и я уже не помню чего. А вы хорошо помните? Вы же в школу, наверное, в пятьдесят шестом пошли?
– Боже, как давно это было… Пятьдесят шестого не помню, пятьдесят восьмой помню, как сейчас.
– А я не помню. Я немного позже родилась. Уже Гагарин в космос слетал. Тогда, наверное, все о космосе мечтали?
– Мечтали. Готовились слетать. Спорили, умеют ли думать машины. Строили высотные здания и планировали покрыть страну сетью скоростных линий. И вообще жизнь была полна чудес и необычайных открытий.
– И полвека не прошло, а совсем другая страна. Про марсианский монолит смотрели?
– Да, в курсе.
– Я вот представляю себе, лет сорок назад – сенсация, марсиане, как их там еще называли…
– Братья по разуму.
– Вот, братья по разуму, наверное, все бы переживали, как будто войну выиграли. Сейчас – в рабочем порядке. Нашли и нашли. Сегодня передавали – решили не трогать, дождаться экспедиции с людьми, марсоход вешку оставил и дальше пошел. Зарегистрировали чудо, цифровую подпись, в банк данных. Я говорю, страна другая. Цифровая страна. Оценки, оценки и оценки, все переводится в числа. Уровень обеспеченности детства, кумулятивные оценки духовного богатства личности, процент рабочих и служащих со вторым-третьим высшим, индекс здоровой жизни… Гордимся перед заграницей яслями, школами, театрами. Вот наш пятый ряд. Держите афишку, я не люблю их читать, пусть будет сюрпризом.
…Артхауса, то есть того, что Виктор определил для себя как нечто заумное и надоедливое, он так и не увидел. Во-первых, было очень смешно. Спектакль оказался про извечную российскую (а может, и мировую) глупость. Короче: два чувака, один главный герой неопределенных занятий, то ли журналист, то ли фрилансер, и другой, которого звали Прохор, типа бизнесмен, намылились в столицу, чтобы самореализоваться. И самореализовывались они, в основном бродя по ресторанам и разным тусовкам, где тоже принимали на грудь, и главный герой в конце концов попал в дурку – то ли от пьянства, то ли от окружающего махрового дебилизма, который доставал их так, что поневоле хотелось нажраться.
Действительно, когда человек ежедневно видит вокруг себя менеджеров, которые умеют не управлять, а только «спрашивать с людей», ни черта не разбираясь в деле, когда этнические преступные группировки срослись с бизнесом, чтобы сделать население бесконечной жертвой мошенничества, когда человек вынужден безуспешно доказывать во всех судах страны, что по-наглому украденное у него – это его собственность, когда успешные люди – это особи, у которых на языке нет иного слова, кроме «отнять», с обслуживающим их интересы шоблом, у которого на языке нет иного слова, кроме «выпросить» и «выждать», и, самое главное, когда не видно абсолютно никаких возможностей все это изменить, потому что нет иного общественного мнения, кроме бесконечного трепа, а будущее видится только в новых прожектах, как заставить народ работать больше, получать меньше, и чтобы он при этом не бунтовал, – наш человек поневоле потянется к бутылке. Это все про роман Салтыкова-Щедрина, если кто сразу не понял.
Режиссер перенес действие в наше время: герои ходили в современных костюмах, даже на сцене стоял монитор, а часть декораций на фоне изображалась лазерным проектором. Прохор был без бороды и совершенно не походил на купца девятнадцатого века; скорее, президент какой-то крупной компании. Заканчивалась постановка сценой в дурдоме, где больные обсуждают с врачом возможность бунта: «Что ж… это можно! Наши бунты хорошие, доброкачественные бунты, и предмет их таков, против которого никогда бунтовать не запрещается!» – разъяснял доктор, и больные, счастливые от дарованного им права волеизъявления, покорно шли на обед, под водительством лидера оппозиции, которого тоже назначил врач.
…– Знаете, сейчас есть такой проект, – сказала ему Вероника, когда они вновь вынырнули в ночную свежесть из гардеробной суеты (театры начинаются с вешалки, а кончаются очередью в гардероб), – восстановить на этой площади гранитную брусчатку и поставить пару фонтанов в античном стиле со скамеечками вокруг. Как вы думаете, будет смотреться?
– Наверное. Но в это время года здесь будет смотреться палатка с кофе.
– Кафе есть в сквере. Вы не голодны?
– Нет, ничуть. А вы?
– Нисколько. Ну а Жеронский-то вам как? Я смотрю, вы хохотали все действия.
– Нет слов, знаете, просто нет слов… Смело и вообще удивительно, как это все разрешили.
– Кто будет против? Первый секретарь обкома лично цветы приносил! Наша страна должна со смехом расстаться со своим прошлым, пока оно не стало будущим. Сталинизм – это модернизация.
– Хм, а как же при Сталине за анекдоты-то?
– Так вы видели в пьесе, откуда это шло? Все эти прожекты о расстрелянии, об оглушении? Из старой, крепостнической Руси. И первые десятилетия нового государства общество по старой привычке все это считало нормальным.
«А ведь в чем-то она права, – подумал Виктор, вспомнив, как они с Веселиной целовались в кустах во время ночных арестов в третьей реальности. – Кстати, эту даму тоже на букву «В» зовут… Чушь, совпадение».
– А вот Прохора я как будто даже где-то видел, – задумчиво произнес он, пытаясь съехать со скользкой, как ему казалось темы, – даже в имени что-то мрачное, пророческое.
Он внезапно вспомнил, где он видел Прохора: на афише политической рекламы в своей реальности, – и тут же усомнился, в ту ли сторону он начал съезжать с темы. По счастью, Вероника изменила ход разговора сама:
– О, у нас режиссеры мрачные пророчества любят. Вы смотрели «Бакенбарды» Юрия Мамина?
– Что-то слышал, – ответил Виктор и чуть не добавил: «В период перестройки и гласности».
«Стоп, – подумал он в следующую секунду, – тут же такого не было, что тогда показывали. Или было, но молчат?»
– Ну, это притча, антиутопия… Фантастика, в общем. Показано, если государство заплывает жиром, становится немощным, допускает безнаказанность, то есть права, закона нет, то это государство заменяет грубой силой первый, кто понаглее и язык хорошо подвешен.
– А, понял. Фильм-предупреждение. Вы не возражаете, если я вас провожу?
– Так вы вроде уже провожаете, разве нет?
– Ах да, конечно. Тогда в какую сторону?
– Садимся у гостиницы. Можно на моторе, но, знаете, я больше люблю троллейбусы. В моторе люди сидят молча, и каждый вроде сам по себе. Удобно, но не совсем уютно. Знаете, в детстве жутко мечтала о машине, как все в Союзе. Даже водить выучилась. Сейчас – нет. Все время думать, чтобы ни на кого не наехать…
На площади Ленина с фасада бывшего исполкома ярким рубиновым светом полыхали электронные часы. Памятник вождю пролетариата стоял в лучах прожекторов, и от их голубоватого сияния на окружавших постамент клумбах неестественно отчетливо сияли последние цветы сентября – красные хризантемы, белые астры и желтые календулы.
– Наверное, троллейбусы сейчас редко ходят, – задумчиво произнес Виктор, – уже скоро десять.
– Они ходят до часу, – пояснила Вероника. – Да, Светлана Викторовна предупредила меня, чтобы я не интересовалась вашей биографией, не волнуйтесь.
– Ну, мне-то что беспокоиться. Раз вы не побоялись пойти в театр с такой темной личностью…
Губы Вероники на мгновение сложились в легкую улыбку.
– Нет, вы не темная личность. Я все понимаю.
Она остановилась чуть поодаль от остановки, у входа в гостиницу «Десна», закрытого строительными лесами; аскетичному хрущевскому зданию с лоджиями переделывали фасад, приводя в соответствие ампиру бывшего исполкома на другой стороне площади.
– Давайте я лучше о себе расскажу. Я была замужем, у меня дочь, уже взрослая, в этом году прошла в Рязанский радиотехнический по девяти баллам, вполне самостоятельная. Ну и личная жизнь у нее тоже самостоятельная.
– А разошлись давно? Извините, если это неприятный вопрос…
– Вопрос вполне законный. Мы не расходились. Познакомились мы случайно, в культтоварах, что у Цыганского гастронома: выбросили «Зеркало души», меня чуть не затоптали, он вытащил и взял на меня диск, так на почве дисков и завязалось. Это сейчас на компашках навалом, а тогда кто-то что-то доставал, меняли, перезаписывали… А у него всегда можно было найти ну буквально все – от Высоцкого и эмигрантов до «Пинк Флойд» и Жарра. Называл себя языковедом, говорил, что изучает редкие диалекты каких-то народов. Получила диплом, поженились, он стал часто пропадать в многомесячных загранкомандировках… Ну, конечно, притаскивал оттуда «дифсит» и березочные сертификаты, все это мне тогда уже казалось не главным, но думала – не худший случай, у кого пьет, у кого к другой ушел, в общем, так. У него была куча книг про языки африканских народов, обычаи каких-то племен, кассеты с их выговором, тетради с какими-то схемами по лингвистике, вроде как исследования. Занимался спортом, легкой атлетикой, карате, это жутко модно тогда стало – карате, я еще думала, ну, хочет в моих глазах выглядеть, как Митхун Чакраборти, наверное, я, в конце концов, тоже на аэробику ходила. Потом в один прекрасный день прислали извещение, что он пропал без вести где-то в Анголе, в районе местного конфликта, при эвакуации научного персонала – так написано было. Где-то через неделю, вечером, после работы, звонят в дверь, открываю – стоят мужчина и женщина, представились, документы показали. Женщина была как раз Светлана Викторовна. Вручили орден Красной Звезды, медали «За укрепление боевого содружества», «За боевые заслуги», «За отвагу»… личные вещи, как сказали, доставить было невозможно, ну, в общем, вы понимаете. Расспрашивали, как живу, в чем трудности, мы тогда в хрущевской двушке жили на Северной, туда, к Медведева идти. Собственно, как и что, не рассказывали. Вскоре дали ордер на трехкомнатную у Самолета, пенсию на книжку перечисляют до совершеннолетия Таисии. Светлана периодически наведывалась, вроде как подруги теперь. Вас я спрашивать ни о чем не буду. Наверное, тоже будете уезжать в командировки.
– Насколько я понимаю в геометрии – вряд ли, – возразил Виктор и добавил: – Теперь уже вряд ли.
– Серьезно или успокаиваете?
– Я так полагаю.
– Если у вас есть возможность полагать… Наш троллейбус.
«Теперь ясно, почему она не вышла во второй раз, – думал Виктор, разглядывая мелькавшие за окном пейзажи ночного города и, боковым зрением, свою спутницу. – В ее глазах начать новые отношения было бы предательством его  памяти. Что ей Света про меня сказала? Ну да, видимо, так: наш товарищ, внезапно потерял семью при исполнении… собственно, так и есть, если то, что я здесь очутился, это чье-то исполнение . Вот и встретились два одиночества, как у Кикабидзе».

Вероника жила в комплексе по улице Брянского фронта, то есть прямо по дороге от Самолета к НИИагропроминформатики, на краю микрорайона, здание сразу за длинными девятиэтажками. Недолгий путь от кольца троллейбуса они прошли не спеша, и почетный караул из высохших на ветру опавших бурых осиновых листьев лениво шуршал по асфальту в такт их неторопливым шагам.
Виктор узнал, что она работает в дочерней фирме «Кремния» и сидит на разработке управляющих устройств техоборудования для производства полупроводниковых пластин, что коллектив там хороший, только в основном женщины. Еще он узнал, что Вероника в свободное время пишет лирические стихи и хочет создать свой любительский раздел в домолинии.
– Ну так это же прекрасно! – воскликнул он. – Я свой первый сайт знаете когда делал? Еще в девяносто шестом!
– Уже два года? Еще второй гипертекст застали?
– Ну… да, два года… четвертый освоил, что в прошлом году вышел. Вы определите, что хотите разместить на своем хомяке, а я делаю дизайн и верстку.
– Подождите, на каком хомяке? У нас кошка. Серая, полосатая.
– Нет, хомяк – это жаргон такой. Хоум пейдж, домашняя страница.
– А, понятно. За рубежом так называют. Но я хотела сама научиться.
– Так я научу. Давайте созвонимся, когда будет время, чтобы встретиться, и я все покажу, с азов.
– Это ничего, если я спланирую по времени и сама вам позвоню?
– Да пожалуйста, какой разговор. У вас же есть мой мобильный?
– Конечно. Даже если я его случайно сотру, можно узнать по справочному.
Она повернула в сторону дорожки к подъезду.
– Вот здесь я и живу, – и она кивнула на сияющую мозаикой окон глыбу крестообразного дома, сужавшегося кверху ступеньками наподобие ацтекской пирамиды, – а вы еще успеете на троллейбус… и мы потом созвонимся.
– Обязательно! Мне самому интересно, таких поэтических сайтов я еще не делал. Всего доброго!
– До следующего!
Она набрала код на механическом замке подъезда и скрылась за дверью, оставив холодному ночному ветерку легкий аромат московско-парижских «Тет-а-тет», где сочный мандарин вплетался в букет из жасмина и розы, создавая чувство чего-то неповторимого и изящного.

Глава 13
Пушкин в роли пулемета

На обратном пути Виктор задумался, проскочил пересадку на Крахмалева и опомнился лишь у Автовокзала. Лишь только троллейбус открыл двери, он стремглав бросился через заднюю дверь, и когда его голову остудила сырость ночного воздуха, понял, что до часу еще далеко, а общественный транспорт в его сторону еще вовсю ходит.
Напротив Виктора сверкал вечерней подсветкой дореволюционный двухэтажный особняк в псевдорусском стиле, любовно восстановленный и выкрашенный в темно-вишневый цвет с белыми кирпичными орнаментами и кокошниками над окнами. По карнизу первого этажа шла надпись большими буквами из светодиодных трубок: «У РЫНКА». И чуть пониже – «Товары в дорогу. Дежурный магазин».
«Заскочить, что ли? Надо же знать, где у них что дают… сейчас оно, конечно, дефицита нет, а там кто знает? Будешь как синьор Робинзон без Пятницы…»
Дежурный магазин оказался на обоих этажах особняка и встретил Виктора звяканьем колокольчика на двери, холодным белым светом газоразрядных ламп и пенопластовой имитацией старорежимной лепнины. У дверей для антуража стоял большой нейлоновый медведь с блюдом в руках, и пластиковые хамеропсы в декоративных кадках вносили разнообразие в торговый зал. Скрипки оркестра Курта Хенненберга тихо выводили из невидимых динамиков ностальгическую «Песню, унесенную ветром».
Заведение торговало всякой всячиной, которая могла понадобиться в дороге, начиная от продуктов, питьевой воды и предметов личной гигиены и кончая журналами, зонтиками, будильниками, походным снаряжением, карманными фонарями и карманными играми, которые помогут скоротать время. Здесь было все, что человек мог забыть или потерять в дороге, или могло просто кончиться. Разумеется, здесь продавались и такие важные вещи, как разнокалиберные сумки и рюкзаки, готовые поглотить остальные приобретения и направить их по пути следования, и тут же, рядом, вещи не столь важные, но почему-то обязательные во всех вокзальных киосках, то есть сувениры, являвшие собой обращенные в металл, дерево, стекло и полимерные материалы приятные воспоминания о проведенном времени и увиденных красотах. Не обошлось даже без такого специфического предмета для потребления в пути, как диски для CD-плееров с программами музыки в дорогу. Продавцов-мужчин Виктор здесь не заметил: либо работающие пенсионерки, что держали на случай отсутствия посетителей при себе разноцветные клубки и вязание, либо подрабатывающие студентки, которые не расставались с учебниками, методичками и конспектами. До записи на мобильники и нетбуки здесь еще не дошли.
Он задержался перед витриной с электробритвами: интуиция подсказывала ему, что времени возиться со станком у него теперь будет меньше, а поводы избавляться от растительности на лице будут появляться все чаще. «Филипс», «браун» и «панасоник» на витрине отсутствовали в принципе; не виден был и «витек», хотя об этом можно уже не так жалеть.
Оставались отечественные модели; присмотревшись к ним, Виктор заметил, что в первые дни в универмаге он, понадеявшись на опыт другой реальности, явно недооценил эту отрасль советской индустрии. На выбор была пара десятков моделей, включая дорожные от батареек и механические, пресловутые «Микма» и «Харьков», остановившие его тогда своей ценой, оказались с аккумуляторами, для сухого и мокрого бритья и с самоочисткой, у более дешевых моделей – «Бердск», «Агидель», «Нева» и каких-то незнакомых «Аэро» и «Дебют» – была вполне западная эргономика и приятный вид.
Продавщица – худенькая невысокая девчушка лет восемнадцати с гладкой прической и волосами, собранными на затылке, – увлеченно уткнулась носом в толстую тетрадь и Виктора не замечала. Он негромко кашлянул.
– Простите, вы не могли бы…
– Помочь выбрать бритву? Назовите, пожалуйста, свои требования.
– Ну, я хотел бы простую, дешевую, надежную, но удобную, чтобы брила чисто и быстро, чтобы можно было в дорогу брать, чтобы работала в любых условиях, чтобы много не тратиться на запчасти и, так сказать, не искать их по магазинам, ну, что еще… чтобы прослужила не меньше десяти лет, была легкой и не сильно шумела. Вот где-то так.
– «Агидель-классик», сетевая, три плавающих ножа с самозаточкой, футляр с зеркалом, три года гарантии, десять срок службы, сорок два шестьдесят, – голосом автоинформатора выдала девушка, обломав в зародыше увлекательный процесс консультирования покупателя.
– А это что, в вашей тетради написано? – с некоторым удивлением спросил Виктор.
– Нет, – улыбнулась продавщица, – это я к семинару учу. Будут спрашивать виды цен в СССР, у нас Мугуряну ведет. Не слышали? Очень придирчивый.
– Виды цен – это в смысле высокие и низкие?
– Счас-с… – Она начала вспоминать заученное. – В советской экономике используются три вида цен: гуманные, свободные и справедливые. Гуманные цены назначаются фиксированно на те товары и услуги, когда, в общем, сложно выплачивать целевые пособия. В основном это на лекарства и подобные вещи. Свободные цены складываются под действием спроса и предложения и используются там, где есть среда соревнования продавцов товара, как естественный стимул снижения цен. Без этих цен была бы немыслима, например, промкооперация.
– То есть это все по свободным ценам? – Виктор сделал рукой неопределенный жест в сторону витрин.
– Конечно. А как вы думали?
– А я по старой привычке думал, по государственным… А где-нибудь продают по государственным или теперь везде?
– А какая вам разница? Вас не устраивает цена?
– Да в принципе-то как госцена в советское время… при Брежневе…
– Третий вид – это справедливые цены, они действуют на товары, определяющие уровень цен в отраслях и… и… – она наморщила лоб, – там, где качество мало зависит от производителя. Примеры: нефть, газ, электроэнергия. Справедливые цены определяют, исходя из оптимизации народнохозяйственного эффекта в целом… Я все правильно ответила?
– Да… Да, верно.
– А бритву решили брать?
– Да. Давно мечтал о такой.
– Еще бы, – согласилась она, – этой моделью все военные космонавты на БКС бреются. Ну, почти такой, там другое напряжение. В кассах пробивайте, вон у двери, – добавила она, увидев, что Виктор полез в карман за местным баблосом.
– Живыми будете? – Кассирша в большой коробке из пластика, дерева и анодированного под старую бронзу алюминия выглядела, пожалуй, единственным профессионалом в этом заведении.
– В смысле живыми?
– Ну, очереди нет, так живыми, а так можно магнитной.
– Я магнитной, – решил Виктор. «Посмотрим, можно ли этим картам доверять…»
– Недавно получили? Вон рядом электронные. – И она кивнула на стоящие рядом ящики, которые Виктор поначалу принял за торговые автоматы.
Он достал карту из бумажника и засунул в щель одного из автоматов – на трехрядном светодиодном индикаторе высветилось состояние счета, – потом набрал с кейпада сумму и номер отдела. Спустя секунду индикатор показал снятую сумму и остаток, а снизу выехал обыкновенный кассовый чек.
«Не продумано. Почему бы сразу не в отделе платить? Какая-то дань совку».
– А почему бы сразу штрих-код не считывать для магнитной, чтобы до кассы не ходить? – спросил он у девушки, вернувшись и протягивая чек.
– С нового года так и будет, – улыбнулась она, – это тут когда-то местные умельцы внедряли одними из первых в Союзе, некомплексно сделали. Скоро заменят.
И она протянула ему бритву, уже обернутую в пленку, перевязанную ленточкой и уложенную в хрустящий экологический пакет-майку с эмблемой магазина.
– Там еще талоны для скидок. Будете заходить – не забудьте, пожалуйста.
«Гуманные и справедливые цены. Надо же!» – хмыкнул Виктор, выходя из магазина. Впрочем, цена на «Агидель» ему действительно показалась совершенно гуманной и справедливой, хоть и свободной.
…Потолок длинного подземного перехода, первого и долгое время единственного в Брянске, отражал шаги людей с каким-то вибрирующим призвуком; мертвый и яркий свет ртутных ламп наполнял тоннель и превращал синеву неба на покрывавшей стены мозаике в лиловые кляксы грозовых туч. На остановке с другой стороны красовался павильончик для сугрева посетителей; через огромные, во всю стену окна виднелся ряд автоматических киосков. На всякий случай Виктор решил постоять снаружи.
– Простите, у вас закурить не будет? – К Виктору подошел невысокий мужчина лет сорока пяти в коричневой куртке и кепке, из-под которой выбивалась седая прядь волос; его сутулую фигуру и крупные складки морщин на лице дополняли массивные овальные полуботинки на толстой подошве, словно враставшие в асфальт. Голос у него был какой-то извиняющийся, словно человек стеснялся своей просьбы, хотя, судя по виду, к неимущим или пропившим деньги он явно не относился. Виктор сделал вывод, что мужик его личной безопасности не угрожает, а видимо, челу просто тяжко без курева.
– Увы, – сочувственно вздохнул он.
– Тоже бросили? А леденцов для отвыкания не найдется?
– Я вообще не курю.
– Да, беда просто… конечно, правильно делаете, просто… До аптеки, что ли, дойти, антиникотиновый пластырь взять?
– Наверное, – неопределенно протянул Виктор, ожидая, что мужичок сейчас попросит денег.
– Хотя ладно, – ответил тот, – отвыкать так отвыкать. Каждый должен нести свой крест за грехи. Это я образно, я тоже атеист, просто в идее что-то есть, моральное содержание. Ведь правда?
Виктор пожал плечами:
– Кто знает. Я не гуманитарий, я инженер.
– Очень приятно. Я как раз гуманитарий. Писатель. Извините, плохо пахну…
– Что? – невольно воскликнул Виктор. Фраза показалась ему подозрительно знакомой.
– Вином немного. Если раздражает, я в сторону буду, сейчас же эта везде борьба… Трезвые – здоровые – сексуальные…
– Все в порядке, – примирительно ответил Виктор, – жизнь штука сложная.
– Вы, верно, думаете, это творческий кризис или с издательством облом… нет, это все, как писал великий советский поэт Добронравов, суета, «ведь не вся еще жизнь прожита»… Помните, да? Нет, дело в следующем. Умирает направление. Пятидесятые, шестидесятые годы подняли могучую волну авторов от земли, от нашей деревни, которые не просто отражали какой-то социальный пласт, нет… Они принесли с собой чистые, родниковые понятия морали. Распутин, Шукшин, Белов, Личутин, Лихоносов, Астафьев – это возврат интеллигенции к народной почве, к русской, извиняюсь, христианской культуре. Я тоже атеист… но нельзя же отрицать христианство, как культуру и традиции, верно?
– Верно, – согласился Виктор, тем более что не видел, с чем спорить.
– И вот вы только представьте: последнее десятилетие это направление умирает. Бесследно. Вы сейчас скажете: я драмати… ти… зирую. Нет, я не это, не драмати… ладно. Я понимаю вот что: гибнет язык. Шукшин вот, Распутин, они что – они писали живым народным языком. А сейчас живой народный язык приблизился к интеллигентскому. И опять вы скажете, чего в этом плохого, образование, да. Да, если сравнить с канцеляритом пятидесятых – да, это прогресс. «Говорить не умею красиво я, хоть порой могу коснуться разных тем», – да, это ужас что, это вот с девушкой так изъясняться, – это надо было ломать, и это сломали. Сломали!
Литератор икнул: видимо, его потихоньку начало развозить. Виктор молча продолжал слушать, нетерпеливо поглядывая в сторону площади Партизан, чтобы не пропустить свой номер.
– Но! Но! Тогда был канцелярит – был и живой народной язык. Вы меня понимаете, да? Хорошо… Сейчас нет канцелярита – нет и народного языка. Стали говорить как дикторы. Нестандартное самовыражение чувств угасает. Пишешь о селе – тексты похожи, речь героев похожа, мало, мало инди-ви-ду-альности. Все – пушкинским слогом. Помните, у Ахматовой: «Слава соколам полета! Пушкин – в роли пулемета!» Инти… интеллигентизировали село и город, разумеется. Ну вот, а это мой едет… Вы, товарищ, извините, конечно…
– Да ничего. Все в порядке.
– Ну, может, я что-то преувеличил… драмати… ой. Всех благ.
«Ну и что делать? – думал Виктор через пять минут, устроившись на сиденье тролля нужного ему маршрута. – Проблема типа есть, а у попаданца ни готового решения, ни, самое главное, опыта в сфере языкознания. Может, попытаться как в ТРИЗ – обратить вред в пользу? А как?»
Он задумчиво взглянул в окно: троллейбус уже завернул на Горбатова и катил мимо стандартных рядов витрин на первых этажах комплексов, прятавшихся за опущенными рифлеными забралами жалюзи; лишь некоторые из них светились, словно аквариумы в темной комнате, показывая медленно проплывавших меж прилавков людей; над этими окнами неизменно высвечивалось «Гастроном» или «Промтовары». Видимо, эти древнесоветски-безличные имена магазинов обозначали дежурные заведения. «А в «Промтоварах» небось товары первой необходимости…»
Сосредоточиться на вопросе языкознания не удавалось. Мешала четверка молодых парней на креслах впереди, оживленно болтавшая о методах стабилизации самодельного экраноплана.
– Слышь, мужики, чего мы мучаемся? У Зерногова есть списанный «Базальт». Берусь его восстановить личной комплектухой. За вами датчики. Ну Серый же выточит цилиндры? Тензо делаем по книге.
– Проволочные? Чем возиться, дешевле полупроводниковые по сети заказать.
– Да какая разница, алгоритмы основное. Что в мозги заливать будем?..
«А чего они сами не решат этот трабл с разговорными? – спросил себя Виктор. – Интеллекта выше крыши. Может, они эту проблему просто не видят? Колбаса есть, и к этому привыкли, космос в порядке вещей, микросхемы… ну, может, не самые маленькие в мире, но по охвату населения сетями впереди планеты всей, есть чем гордиться. Пацанам что-то типа нетбука для развлечения, тоже есть предмет для гордости страной. По привычке увлекаются техникой, а вот язык… Блин, как сложно рулить в чужом обществе».
Под плащом запикало. Виктор вытащил ВЭФ: индикатор виновато моргал надписью «Зарядите батарею».
«Долго протянул по этим временам. Аккумулятор, видать, спецушный».

В квартире царил полумрак, из приоткрытой двери кухни лился несильный холодный свет, проникавший через окна галереи, и это чем-то напомнило Виктору каюту теплохода, на котором когда-то давно ему довелось путешествовать по Волге. «Парус» тихо плыл в ночь, и только приглушенный динамик – здесь его, конечно, можно было совсем выключить, но Виктор на всякий случай оставлял тихий звук, чтобы услышать сообщение о той самой войне, о которой ему напоминали на каждом шагу, – приглушенный динамик мурлыкал ретро-программу, и неторопливо-романтический ритм танцевального шлягера тридцать девятого «Я такая, как есть» придавал уверенности.
Не зажигая света, Виктор полез в тумбочку у кровати. Зарядки на месте не было. Куда же он положил ее в прошлый раз? Вроде в секретер… Он откинул полированную крышку-столешницу: зарядка валялась рядом с монитором домолинии. Четырнадцать дюймов монохрома казались в этом мире каким-то осколком его брошенного дома; воткнув мобильник в зарядку, Виктор секунду помедлил – и щелкнул кнопкой под выпуклым стеклом экрана, чтобы услышать привычный комариный писк строчного трансформатора.
При загрузке всплыл поп-ап: «Вы получили 1 сообщение».
«Это, наверное, от Вероники».
Он представил себе, как Вероника заходит в свою квартиру – интересно, какие у них там квартиры, в этих пирамидах, – проходит в кабинет, садится за стол и включает терминал, пытаясь найти в загадочном пространстве тень, с которой она могла бы просто поговорить по душам, излить все, что наболело, – одиночество, беспокойство за дочь, которая в ее мыслях все еще бегает по детской площадке, а на самом деле бродит где-то по чужому городу, где нет ни родственников, ни ее, Вероники, знакомых, и как медленно по стенам ползут тени ветвей деревьев из окон, не занавешенных, потому что рука не подымается задернуть тонкую блестящую ткань шторы.
Он торопливо щелкнул по ссылке: в раскрывшемся текстовом окне по центру, словно предупреждение досовского Нортон Коммандера, появился заголовок: «СООБЩЕНИЕ ТАСС».
Виктор кликнул.
«28 сентября с. г. в ходе экстренного заседания совета НАТО в Брюсселе было принято решение о проведении в ближайшее время военной операции против Югославии под предлогом защиты граждан, якобы подвергаемых преследованиям со стороны ДКХП…»
Дальше, естественно, следовало «ТАСС уполномочен заявить» и «в Советском Союзе с осуждением относятся к беспрецедентно враждебным действиям стран-членов НАТО, принявшим решение о неприкрытой агрессии против суверенной страны. Подобные действия несовместимы с высокой ответственностью, которую несут руководители государств, среди которых есть обладающие ядерным оружием, за судьбы собственных народов, за судьбы человечества…»
«Сольют югов?» – удивился Виктор. Намеки на то, что пресловутые «руководители государств» обязаны подумать о неких «неизбежных последствиях своих безответственных действий», и призывы «вернуть ситуацию в рамки международного права» выглядели как-то уж слишком отвлеченно.
Он залез на сайт «Известий». В общем, все было как обычно, то есть в основном о достижениях, за исключением все того же сообщения ТАСС и крохотной заметки, что президент Руцкой созвал Совет обороны. Никаких подробностей о заседании Совета не сообщалось. И вообще было подозрительно тихо.
Взгляд упал на оранжевый «Турист» на столе-книжке. Ну что ж, послушаем, что враги болтают…
Эфир встретил его воем и клекотом. Виктор тронул ручку настройки: все затихло, затем прорвалась восточная музыка и голос на незнакомом ему языке. Еще движение пальцем – чистая английская речь, музыка, затем в короткую паузу из далеких времен врезался в новую эпоху сильный голос Константина Лаптева по «Маяку»: «Цветок, твой дар, храню я…» Чуть дальше опять непробиваемый вой, тишина, потрескивание грозовых разрядов, заунывный свист атмосфериков… а вот что-то по-китайски. На других диапазонах было точно так же. То ли раньше глушилки работали на десятой доли мощности, то ли включили расконсервированные, то ли построили новые, специально ко времени «Ч», и теперь запустили, но все западные станции на русском были намертво вырублены, начиная со «Свободы», «Немецкой волны» и «Голоса Америки» и кончая Албанией и Ватиканом. Римский папа, очевидно, здесь не котировался.
Пришлось напрячься со знанием разговорного. Правильный, словно отскакивающий от зубов диктора инглиш от BBC News не забивали ничем; через четверть часа Виктор узнал, что, по данным ЦРУ, в центре ядерных исследований «Винча» под Белградом успешно ведутся работы по созданию ядерного оружия, и ДКХП располагает несколькими зарядами мощностью от единиц до десятков килотонн, которые могут быть применены по крупным европейским столицам. Сообщалось также о расстрелах по приказу ДКХП мирных демонстраций оппозиции и депортациях целых поселений национальных меньшинств в концентрационные лагеря, где заключенные содержатся неделями без пищи и воды; со спутников были обнаружены массовые захоронения жертв режима. О предстоящей операции сообщалось обтекаемо: дескать, мировое сообщество в лице НАТО в ближайшее время примет меры, чтобы принудить (to force) диктаторский режим остановить свои кровавые злодеяния. Чем именно натовцы собрались to force и не выльется ли это в еще большее мочилово, голос из-за бугра скромно умалчивал.
Фединг утишил благородное негодование туманного Альбиона; Виктор попытался поправить настройку и сбил волну. В уши хлынул бодрый спортивный марш времен его детства «Вот это и есть футбол»; мужские и женские голоса энергично накачивали всесоюзную аудиторию чувством силы и непобедимости.
Виктор щелкнул выключателем питания.
«Сильны мы содружеством…» Он чувствовал бы себя более спокойно, если бы услышал какие-то резкие заявления, организацию акций протеста, клеймение империалистов, что там еще было положено в СССР в таких случаях. Здесь же было затишье перед боем. Врубили радиопротиводействие… да, еще Виктору показалось, что к вечеру стало больше дружинников. На площади перед театром… никогда их там не видно было, на площади перед театром. И флэш-моб «Космос – наш!» – стопудово не стихийный.
«Что-то готовят. Что-то готовят…»

Глава 14
Призрак «Мозиллы»

…Ленивое солнце неспешно потягивалось в своей зеленой постели за Фокинкой, озаряя золотыми отблесками барашки на взволнованном небе, и Десна еще безмятежно дремала, свернувшись посреди поймы под серым туманным одеялом. Вторник. Обычный день конца столетия.
Ничего не снилось. Или Виктор не помнил. От ночного забытья оставалось только щекочущее чувство ожидания каких-то неожиданных перемен в жизни. Не страх, не тревога, а что-то вроде азарта.
На кухне динамик что-то неразборчиво ворчал. Виктор добавил громкости, и динамик радостно возопил прорезавшимся голосом о том, что для солдата нет больше счастья, чем вонзить беспощадный штык во вражье тело.
«Между прочим, Лев Ошанин, – подумал Виктор. – Которого «Пусть всегда будет солнце». Что же делать? Как же их остановить-то? Натовцев в смысле».
В ядерные заряды ДКХП и массовый террор он не верил. Пусть сперва американцы в Ираке химоружие свое найдут.
…Перед проходными НИИагропроминформатики ничто не вызывало беспокойства. Асфальтовая дорожка покрылась березовой и осиновой листвой, которую здесь никто не убирал. Небо хмурилось: днем, похоже, покапает. Виктор влился в неспешный ручеек сослуживцев, тянувшийся от остановки до проходной, стараясь уловить знакомые лица. Так никого и не узнав, он добрался до комнаты 212 и набрал код. Илья Нариманович уже был на месте и встретил Виктора добродушной улыбкой.
– А, Виктор Сергеевич! Добро пожаловать. Как настроение, как впечатления от смены обстановки?
– В смысле что НАТО готовится напасть на Югославию?
– Не берите в голову, это есть кому решать. Я насчет другого. Наш темп работы для вас не слишком напряженный?
– Ничуть. Рабочий день до пяти… в выходные у вас вызывают?
– Ну, если что-то, компенсируют двойной оплатой или отгулами.
– Тогда чем он напряженный? Или это только начало?
– Нет, не начало… Тут вот в чем дело: со слов предыдущего хроноагента, народ в России – в вашей России – не любит работать, так считают ваши бизнесмены. Хотя Светлана Викторовна сообщила мне, что вы – не тот случай, все-таки хотелось убедиться.
– Ну а что значит любить работать? Если есть смысл, то работают, если хоть работай, хоть сачкуй – то и смысла нет, и работы тоже… Вот у нас один раз такой случай был: как-то своих заказов не было, подрядились в соседней области, в одной конторе, и там их руководитель сотрудников премии лишил за то, что они на городском празднике не были. Когда знаешь, за что получаешь, это одно, а когда непонятно за что…
– Интересно… А что дальше с этим руководителем было?
– Не знаю, вроде на том же месте.
Илья Нариманович задумчиво почесал нос.
– Знаете, у меня такое желание сторонников вашего строя в вашей реальности направить провериться к психиатру. Хотя в своей реальности они скорее направят всех нас… У вас там есть законы против экономического рабства?
– Ну, с точки зрения прав человека, наша система считается в мире свободной и демократической и рабство вроде как запрещено.
– Тогда ничего не понимаю. У нас по Указу Президиума от какого-то там мая восемьдесят шестого экономическим рабством считается использование должностным лицом административного и экономического положения для посягательства на личные права гражданина. Во-первых – это принуждение к работе или исполнению иных обязанностей в свободное время, это покушение на конституционное право на отдых.
– То есть субботников у вас нет?
– То есть они у нас чисто добровольные. Всесоюзный ленинский, между прочим, отменили, остался только памятный день. Во-вторых, принуждение выполнять несвойственные функции, в том числе и в рабочее время, это покушение на конституцию, на свободный выбор профессии. Предупреждая ваш вопрос – шефской помощи колхозам, что при Брежневе была, у нас давно нет. Есть возможность безработным из бывших стран СЭВ прокормиться. В-третьих – принуждение использовать для работы личное имущество. Например требовать ездить по служебным делам на личной машине. В-четвертых – принуждение заниматься политической деятельностью вопреки желанию и убеждениям.
– Простите, то есть у вас партийно-политической работы нет?
– Ну как нет… Вот вы, например, человек, адаптированный к чуждой нам общественной системе. Вы здесь у нас лояльны к нашему строю? Только честно. Вы же знаете, у нас в Союзе мысли читают.
– Ну, не было смысла выступать.
– Вот. Это самое главное. Вам нет смысла диссидентствовать, да и на выборах вы, скорее всего, проголосуете за Народный фронт коммунистов и беспартийных, и не из каких-то идей, а просто не захотите менять то, что вам лично удобно и комфортно.
– А если не проголосую?
– Плюс-минус голос роли не играет… Главное – это число довольных. В этом и есть партийно-политическая работа. Ну и, наконец, использование своего положения для действий, унижающих достоинство работника. А если у вас такой защиты нет, то тогда все понятно. Устраивают рабство, а рабу нет смысла работать. И над этим рабством сверху – балаган, видимость свобод, демократии… Но давайте к работе, – резюмировал Момышев, увидев, что Виктор уже повесил плащ в шкаф и сел за рабочее место. – В связи с планами НАТО в начавшуюся работу по социальным сетям срочно вклинивается еще одна задача, надо сегодня на группе нащупать решение. Готовы переключиться?
– Да. Настроение боевое.
– Это хорошо. Как вы, верно, уже знаете, сейчас в СССР альтернатива дешевой рабсиле – это роботизация. Это вполне устраивало в рамках автаркии. Но в условиях грядущего мирового порядка в орбиту СССР будут втягиваться страны с дешевой рабочей силой, и в этом случае роботизированные производства могут пока уступать, ненамного, но… А речь, как вы понимаете, идет о том, чтобы не городить перед такими странами торговых барьеров, иметь общую валюту – естественно, это будет рубль – и так далее. Подумайте пока, через полчаса собираемся в том же зале. К «Калине» ваш терминал уже подключен.
В «Калине» Виктору удалось нарыть массу интересной информации, но она его к решению вопроса никак не подвигала. Например, он узнал, что здешняя ОГАС, в отличие от первоначальных задумок Глушкова, была в основном ориентирована не на тотальную синхронизацию производственных процессов, а на предсказание на текущих данных и различных моделях кризисных ситуаций, дефицитов и затовариваний; надежность экономики считалась важнее, чем максимальная быстрота ее роста. Сама же «Калина» оказалась сетью двойного назначения, построенной по принципу распределенных вычислений, причем центры, где сосредотачивались основные вычислительные мощности и где располагались суперкомпьютеры, обслуживались военными ведомствами. Это позволяло легко переходить от загрузки системы экономическими и научными задачами к военно-мобилизационным; экономика при этом тоже, как по мановению руки, становилась военной, ибо даже в кооперативах управление предприятием, кадрами, бухгалтерией и прочим шло через «Калину». В СССР даже не требовалось отдавать приказ сверху: в случае войны его получали все на всех уровнях, и предприятие, кому бы оно ни принадлежало, занимало свое место в строю оборонного комплекса. Делегированная собственность предполагала право государства призвать каждого под свои знамена. Не надо было даже ни принуждать, ни угрожать – просто отдельный человек, на какой бы ступеньке служебной лестницы он ни находился, не сумел бы противостоять этой синхронизированной и управляемой волне, и, предприняв попытку сопротивляться, он был бы в ту же минуту обойден и заменен, так ничего и не добившись. Виктору вдруг стало не по себе от мысли, что новый президент нажмет не ту кнопку на клавиатуре; впрочем, он утешил себя предположением, что при здешней степени защиты систем от дурака человека нельзя удалить клавишей ЗБ. То бишь, по-нашему, по-российски, Backspace.
Виктор откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Надо было опираться на свои знания. Чтобы отвлечься от ненужной сейчас новой информации, он представил себе желтеющие клены, ветви которых тяжело качаются на аллее Пушкинского парка; крупные пятипалые листья неспешно кружат на фоне свинцового неба и плавно оседают на старые деревянные скамейки и серый асфальт, заполняют прямоугольную чашу фонтана, которого в его, Виктора, реальности давно уже нет, и невысокая девушка с барельефа на стене Зеленого зала смотрит за этим недолгим полетом, воздевая руки к небу в окружении голубей и надписей на разных языках – «Мир», «Peace», «Pax», «Frieden»… Мир, покой, согласие. Согласие…
– Виктор Сергеевич! Ну что, вече собираем?
В конференц-зале было прохладно, как будто кто-то по ошибке включил кондиционер. Виктор осмотрел лица присутствующих. Интересно, ждут ли они от него чуда? А если ждут, то какого?
– Не знаю, может быть, то, что я скажу, покажется несколько банальным… Короче, у нас в выигрыше оказываются либо страны с дешевой рабочей силой – ну, Китай, Южная Корея, вы знаете, – либо, наоборот, с очень дорогой, у нас, например, Германия. Те, у которых зарплата средняя, – проигрывают. Да, в Китай перемещаются сборка, производство простейших товаров и так далее. Но! Собирают они изделия из деталей, сделанных дорогой рабочей силой, и тем самым обеспечивают сбыт продукции, занятость населения там, где квалифицированные кадры делают эти детали дорого и качественно. Не может Юго-Восточная Азия строить всю экономику на крышечках, открывашках, брелочках, петардах. Производство поездов, судов, станков, сложной современной электроники позволяет получить доход гораздо больший, чем «на русалках заработать», а оно требует качественных деталей, качественной комплектации. И я вот о чем подумал… Советский Союз, здесь, много вложил в рабочего, инженера, технолога, и не только в их образование, профессиональные качества – государство вложилось в добросовестность, инициативу, изобретательность, желание делать свою работу все лучше и лучше… ну так давайте это и используем! Пусть СССР специализируется на качественной комплектации, а дешевую, простую, нетворческую работу переложит на тех, кто идет из деревни в город и ничего не умеет, но трудолюбив и много не запросит…
Он проглотил слюну. В зале стояла тишина.
– Сейчас у вас проектируются машины, продукция в расчете на роботов. Это, конечно, хорошо. Но для будущего разделения труда надо проектировать конструкцию, рассматривая возможность делить технологии: вот это для изготовления квалифицированными кадрами, у себя, а это – там, руками приделают, и не надо особо изощряться, предусматривая возможность механизации сборки. Часть операций не будет механизирована: невыгодно, – и конкуренты из других стран тоже этого делать не будут. И поэтому в СССР будет все выгоднее и выгоднее вкладываться в качество рабочей силы.
Он закончил и сел. Наступила некоторая пауза, для Виктора в какой-то мере неожиданная. Он ждал или одобрения, или в худшем случае обвинений в авантюрности, но сейчас возникло такое впечатление, что он что-то сделал не так.
– Позвольте мне… – нарушила общее молчание Инна Станиславовна. – В какой-то мере я ожидала идеи примерно в таком ключе, и все даже очень логично, и я бы сказала, даже привлекательно, но… Получается, мы – неоколониалисты? Мы, провозгласившие миру сталинские принципы добра и справедливости, используем наше начальное преимущество, нашу фору, для того чтобы увеличить пропасть между богатыми и бедными? У себя мы можем сделать справедливое, богатое, образцовое общество, чуть ли не полное равенство, но – за счет того, что других в этот счастливый мир не пустим? И будем смотреть на те же США, на тот же Евросоюз, чтобы они, не дай бог, не переплатили большей части человечества, или войдем с ними в сговор. Да, мы, конечно, выторгуем себе место в мире. Но в каком мире? Куда пойдет этот мир? Это просто мировой концлагерь какой-то. Борясь внешне против мира наживы, вы предлагаете капитулировать внутренне. Полностью и безоговорочно. Та же идея золотого миллиарда, только мы выбиваем себе там квоту, а остальные миллиарды для нас мусор. И мы будем смотреть на эти миллиарды и мучиться от того, что приличия нам не позволяют просто их уничтожить, и надеяться, что, может, они как-нибудь сами того… Извините за резкость, но просто я этого не понимаю.
– Простите, – ошарашенно переспросил Виктор, – а что же вы тогда нам предлагаете? На нары? Ну и потом, без этого они там в своих деревнях еще хуже будут жить! Так мы им работу дадим, заработки, они развиваться будут, школы строить, учиться, ну, я не знаю…
– Ну, это еще у Киплинга написано. Бремя белого человека. Мы, значит, им дороги строим и фабрики, а они, неблагодарные, в нас господ и поработителей видят. А ведь господа и есть. Нам невыгодно, чтобы они до нас дорастали: норма прибыли понижается.
– Коллеги, не забывайте, пожалуйста, еще одну сторону, – раздался неторопливый голос Шниперсона. – Я не психолог, но я освещу этот аспект. Мы, по сути дела, вталкиваем население стран с дешевой рабочей силой в другой уклад, индустриальный, вытаскиваем его из аграрного бытия. А ведь человека так просто не переделаешь. И на мой взгляд, не нужно форсировать, быстро подтягивать такое население к нашему уровню, потому что для него самого это может оказаться трагедией, как у нашего крестьянства во время ускоренной индустриализации. Может, они начнут массовый вандализм и саботаж, может, сопьются, может, расцветут бандитизм и наркомания. Сразу выравнивать зарплату, доводить до возможности только получать удовольствие и мало работать – не надо. Можем подорвать мораль.
– Борис Натанович, вы еще забыли лозунг великого кормчего – бедность есть мандат революционности. Старо и неконструктивно…
– Можно? – Лада по-школьному подняла руку. – Мне кажется, обсуждение пошло по колее додиалектических методов. Мы начали рассматривать ситуацию «или – или». А надо рассматривать – «и – и». И страны с низкой рабочей силой быстро развиваются, и с высокой. Мне кажется, что в Китае по мере дальнейшей индустриализации будет много людей, которые хорошо зарабатывают… ну и там внутри страны появится разделение на территории с дорогой и дешевой рабочей силой, это уже будет внутренняя их проблема, и ее можно будет решать вместе, ничего не навязывая. У нас же идут, например, на приглашение в колхозы на сезонные работы восточноевропейских безработных. То есть получается, что отступление есть, но это отступление временное, в связи с экономической интеграцией стран с разным уровнем развития должно выравниваться, я так полагаю.
– Вы одушевляете стихию, – возразила Инна Станиславовна. – Никому это развитие не должно, оно не субъект. Противоречие само не разрешится по «и – и», это мы должны найти, как его разрешить. И правительствам развивающихся стран выравнивать развитие может оказаться невыгодно. Зачем им рисковать, съезжать с проторенной колеи для инвесторов? Они и будут рабами торговать. По сути дела, вы сейчас озвучили тезисы глобализаторов.
– Но мы же тоже в какой-то степени глобализаторы.
– Вот именно – в какой-то степени! Надо установить в какой. Где кончаются уступки, и где начинается позорная капитуляция.
– Так мы никуда не придем, коллеги, – резюмировал Илья Нариманович. – Давайте начнем формулировать задачу. Итак, имеем исходную систему, состоящую из населения нашей страны с дорогой рабсилой – и страны с дешевой. Так?
– Не совсем, – поправил Виктор. – Имеем систему из нескольких анклавов с дорогой рабочей силой – США, ЕС, СССР.
– А Японию не рассматриваем? – перебил его Евлашин.
– Рассматриваем… Просто у нас как-то психологически уровень жизни с Японией не сопоставляют. А дело как раз в том, что население СССР не должно чувствовать себя ущемленным по качеству жизни в сравнении с США и ЕС. С учетом разницы общественных ценностей, конечно, а то по голой потребиловке США всех перетянут. С другой стороны, и страны с дешевой рабочей силой не должны чувствовать себя ущемленными от нахождения в нашей интеграционной зоне, а не США или ЕС.
– То есть противоречие условий задачи в том, что прибавочный продукт ограничен, и мы при ужесточении конкуренции со стороны капиталистических держав не можем наделить достаточной долей страны с высокой и низкой зарплатой? – заторопился формулировать Гена; от нетерпения у него даже начал чесаться нос. – А идеальный результат – когда прибавочный продукт резиновый, и мы можем растянуть его сколько угодно?
– Ну вроде как да. Но это утопия, – вздохнул Виктор и вспомнил строки из песни Окуджавы: «А пряников сладких всегда не хватает на всех».
– Нет! Это не утопия! Нет, это не утопия, – повторил Платон Вахтангович, расстегивая ворот рубашки, – это, уважаемый Виктор Сергеевич, совсем другое – это идеал. А к идеалу можно приблизиться, например, повышая отдачу от потребления, рационализируя его. Один человек ест мясо барашка и глотает целые куски, другой прожевывает; барашек один, а второму человеку больше пользы! Хотя, можно сказать, это полумера.
Обсуждение оживилось.
– Мы должны лучше развивать мотивацию труда и прививать ее нашим партнерам.
– А почему ее не смогут развивать США?
– Они ограничены моралью личного обогащения.
– А если они от нее отойдут? Одномоментно?
– Тогда… Слушайте, может, тогда мы их и победили? Изнутри?..
Читателю наверняка покажется странным, что мировые проблемы доверили решать дилетантам, а не именитым специалистам по мировой экономике и международным отношениям. Но в нашей реальности сплошь и рядом именно дилетанты такие проблемы и решают. В чем нетрудно убедиться, взглянув на мир.
…К обеду Момышев начал подводить итоги.
– Ну что ж, коллеги, – произнес он, складывая ладони вместе, как на молитве, – ясно, что СССР будет позиционировать себя как Германия, то есть страна с высокой оплатой квалифицированного труда и производством качественных, высокотехнологичных компонентов, сохраняя, однако, роботизированную сборку, как гарантию от экспортозависимости. По поводу негативных эффектов этого пути: все сгенерированные идеи по нейтрализации можно передавать, только, на мой взгляд, у них есть один недостаток, общий недостаток. Все они требуют увеличить политическое влияние на наших партнеров едва ли не до насаждения марионеточных правительств. Конечно, можно сказать, что США так и делают, но, я уверен, можно найти еще более мягкий путь. Подумайте, как усилить компьютерную зависимость от СССР на разных уровнях. Хотя в развивающихся странах рынок средств информтехники узок, но…
– А давайте тогда опережающе персоналки угробим, – выпалил Виктор. – Ну, похороним ПК, как класс техники. Развитием облачных технологий и беспроводных сетей. Вместо ПК, который надо апгрейдить, обслуживать, защищать антивирусом… ну, вы меня понимаете… даем планшет-терминал, в котором никаких движущихся деталей, ничто не ломается, операционки на серваках сами обновляются, юзерский софт обновляется, данные в сети защищены, дорогих винтов нет, служит вдвое дольше без апгрейдов, – вот, как раз для развивающихся стран самое то! И это наш, родной, советский путь развития, вы, я смотрю, больших успехов достигли. А западные фирмы, они же сейчас, в девяностые, на Пи-Си ориентированы, бабки впалили, им же их отбивать надо, куда им все резко менять? И тут мы могущество-то их нарождающееся информационное подрываем. Как вы смотрите?
– Я половину не поняла, но, по-моему, хорошая идея, – степенно произнесла Инна Станиславовна, – и еще хорошо, что программный код ГрафАЛГИНа и всех прочих, СУБД там на синтаксисе АЛГЭМа, АЛГЭКа, скриптовые рапироподобные языки – все это на русской основе. Надо создавать у них филиалы по производству местного ПО, будут учить русский, станут нам культурно ближе.
– Я не совсем электронщик, конечно, – добавил Геннадий, – но идея планшета у нас совпадает с готовящейся ГК РЭП революцией в полимерной электронике. Мне сказали о степени допуска присутствующих, так что могу открыто говорить о том, что разработки уже на завершающих стадиях, и в ближайшие одну-две пятилетки планируют промышленное производство. Пока что основной заказчик… Так вот, если в рамках операции «Ответ» решить вопрос о гражданских изделиях, мы же запросто уделываем их компьютерных гигантов. Представляете – гибкие планшеты, складывать можно, в трубочку свернуть… А если это все только на спецуху пойдет, я боюсь, что опять на Западе до этого потом дойдут и нам же потом и впендюрят, как тогда ИБМ 360.
– Ну, это с компетентными лицами решим. И все это надо связать с нашей основной задачей по социальным сетям, – добавил Момышев, – потому что такая архитектура идеально на нее ложится. И кстати, в этом плане интересна мысль включиться в войну интернет-обозревателей, чтобы подломить нарастающую гегемонию «Эксплорера». Компания «Нетскейп» сейчас потерпела неудачу и отказалась от работы над пятой версией; может, ее, пользуясь случаем, и перекупить, сделав совместное предприятие? Другой вариант, которые некоторые советуют: это продукт фирмы, основанной специалистами-выходцами из норвежского «Теленора», они его развивают уже давно, года три, продают за деньги, но после того как «Эксплорер» превратился в бесплатное приложение, им придется менять коммерческую модель, и тут самое время их перекупить. Их обозреватель «Опера» не основан на «Мозаике», версия 3,5 кроссплатформенная и поддерживает каскадные таблицы. Поскольку принятая в СССР объектная модель документа сейчас отличается от принятой Консорциумом Всемирной паутины, который сейчас фактически превратился в орган влияния корпорации «Майкрософт», то в качестве вклада с нашей стороны можно взять разработку «Ариадна» для Внешсети, где есть автоопределение кодировок, и в перспективе будет автоперевод. Как вы смотрите на это, Виктор Сергеевич?
– В нашей реальности оба варианта через десять лет выживут. «Мозилла» – этот браузер, то есть обозреватель на базе «Нетскейпа», – займет треть рынка, а в некоторых странах Европы – до половины, распространяется как свободное ПО. «Опера» в мире в целом займет несколько процентов рынка, на постсоветском пространстве до половины. Но, в связи с нашей ставкой на облачные технологии, хотел бы обратить внимание, что «Опера» прорвалась на мобилы, смартфоны, наладонники, игровые системы и телеприставки и так называемые стодолларовые ноутбуки. То есть это на данный момент ближе к идее убиения ПК. А «Мозилла» – она как-то больше на персоналках осела, хотя за десять лет все еще можно изменить.
Возражений не последовало. Взамен призрака коммунизма над Европой повис призрак «Оперы». Или «Мозиллы».
…Чего-то элитного в столовке сего закрытого учреждения не оказалось, цены тоже как и везде. Был большой выбор диетических блюд, например можно было взять горячее яйцо всмятку в пластмассовой рюмке-подставочке, низкокалорийный грибной суп с перловкой или низкоуглеводные сырные оладьи. Вообще меню было три – для работников тяжелого физического, легкого физического и умственного труда. Ценность пищи для советских людей, как и для американских миллиардеров, измерялась не деньгами. Обеденный перерыв был часовой, специально для того чтобы сотрудники могли неторопливо жевать, насыщая нехитрые, но добротно приготовленные продукты ферментами под приятные фортепианные композиции в стиле дрим-хаус и услаждая взор картинами, представлявшими собой виды из окна на голубые дали. За столами почти не разговаривали; процесс обеда был почти медитацией.
Послеобеденное время прошло в кабинете 212, где Виктор вернулся к детальной проработке проекта социальной сети, общаясь с коллегами через мессенджер. Попутно он поинтересовался незнакомыми словами: неотвязно мучивший его ГК РЭП оказался Госкомитетом по радиоэлектронной промышленности. Время летело незаметно, и мелодичный гонг, возвестивший через динамики о конце рабочего дня, прозвучал для него как-то неожиданно.
«Странно, – подумал он, сидя в зеленоватом салоне двадцатиместной маршрутки и наблюдая ползущие по небу серые облака, – в этом мире развитого сталинизма почти не говорят о Сталине. Проблемы сталинизации-десталинизации не существует. Есть несколько привычных слов – там сталинизм есть модернизация, идеалы сталинизма и прочее – и есть очень далекая история, вроде княжеской Руси или петровских реформ. У нас же, в обществе с демократической конституцией, где сталинизму, казалось бы, и угнездиться негде, нет форума, где о нем бы не развели треп, треп бесполезный, потому что всегда заранее ясно, что ни к какому мнению не придут, а только переругаются. Люди ходят на демонстрации с портретами Сталина, люди проклинают Сталина в книгах и собирают на него компромат по архивам, как будто нет более важных вопросов, о Сталине идут теледебаты, как будто его будут выбирать на пост президента. Это не здесь сталинизм. Здесь практицизм, на котором висит Сталин, как магнитик на холодильнике. Это у нас, в нашей реальности сталинизм, сталинизм в виде тотального международного шоу. Сталин – это битва за умы и влияние, это всеобщая политическая игра».
Виктор доехал до площади Ленина, спустился по каштановой аллее в сквер Маркса и свернул направо, на кольцевую дорожку, задумчиво слушая, как шуршит под ногами опавшая листва; было такое впечатление, что ее здесь не убирают, а специально настилают аккуратно на асфальт, чтобы она шевелилась под ветром, как живая, и волновалась от шагов, словно бы идешь по берегу золотистого моря.
– Добрый вечер, Виктор Сергеевич!
Он поднял голову. Прямо перед ним стоял рослый, спортивного вида незнакомый мужчина лет сорока, в расстегнутой коричневой ретро-куртке «Авиатор», из-под которой виднелись пушистый серый свитер литовской кооперации, переходящий в тертые джинсы Jesus из Калинина. На груди мужчины болтался увесистый пленочный полупрофессиональный «Зенит», который Виктор поначалу принял за «Никон».
– Добрый. Я вас, кажется, встречал в Гипростройдормаше?
– Нет. В Гипростройдормаше вы меня не видели. Вам привет от Галлахера.

Глава 15
Удар покойника

«Очень интересно, – подумал Виктор, – а меня не предупредили, что встреча со связником будет сегодня. Или они не знали, где она будет? Что делать? Надо выиграть время».
– Галахина? – переспросил он. – Помню, был такой в БИТМе, на вагонах, кажется. Только мы не были близко знакомы. Так он меня помнит? Или другого Еремина, что с ним на одном потоке учился? Знаете, нас часто путают.
– Нет, он не из БИТМа, – ответил незнакомец. – И вы его видели не так давно.
Он вынул из барсетки фотографию и протянул Виктору. На снимке был он, Виктор, и Галлахер в лесу под Шибенцем.
– А, так это вот этот Галлахер! А я-то голову ломаю. Да, встретил я тогда его в лесу, знаете, он меня просто заговорил. Слушайте, так это же он, наверное, мне обещал хорошие грибные места показать, приглашал, только из головы вылетело куда. Вы тоже грибник, он через вас просил передать?
– Я не грибник, – ответил незнакомец, – простите, забыл представиться. Меня зовут Джон Брукс, я гражданин Великобритании, ассистент профессора Уилкинса из Имперского колледжа в Лондоне. Компьютерные науки. Здесь по научному обмену. Господин Галлахер попросил меня встретиться с вами.
– Простите, я не знаю никакого профессора Уилкинса. И если этот ваш Галлахер иностранец, я с ним тоже не знаком.
– Я все понимаю, принимая во внимание, что мы с вами в СССР, а не в свободной стране. И все-таки вам придется мне поверить. Дело в том, что смерть знакомой вам госпожи Лацман – это не несчастный случай. Ее убили.
«Если Галлахер считает, что я не связан с КГБ, то я не должен знать, что ее убили».
– Так. Я ничего не понял, давайте так: чего вы хотите?
– Встретимся через полчаса на Покровской горе у памятника Пересвету. Вам ведь наверняка хочется посмотреть, такой же это памятник, как в вашей истории, или его по-другому сделали? Там неподалеку случилась авария, экскаватор кабель задел, и камеры наблюдения на ближайшие часа полтора обесточены.
– Да, да, конечно. Всего доброго.
Виктор повернулся и зашагал к выходу из сквера.
«Меня ведут или нет? Если да, то на Покровской наши проследят. А если нет? Они же не всесильны, они же упустили меня тогда, у Самолета. Конечно, случайность, чувиха странная подвернулась. А здесь? Здесь не будет случайности? Надо предупредить».
Он уже было сунул руку за ВЭФом, но отдернул назад, остановился и сделал вид, что смотрит, не выезжает ли «скорая» из ворот поликлиники.
«А если те тоже следят? Если их несколько? Кто сказал, что этот Джон Брукс один приперся, а не целое шобло? И, может, это вообще их не главный? Черт, черт, завалю все».
Долго задерживаться было нельзя, и он не спеша, делая непринужденный вид, зашагал, огибая округлый фасад институтского корпуса. Остановка, киоск.
«Скоро троллейбус подойдет, нельзя пропускать, подозрительно… Что делать? Киоск, газеты… а тут, оказывается, тоже авторучки продают…»
На глаза ему попалась четырехцветная, похожая на сильно похудевший дирижабль, шариковая ручка; повеяло воспоминаниями о студенческих годах.
«Когда-то за такими гонялись… стоп».
Он подошел к киоску. Имеет он, в конце концов, право на слабость к мелким безделушкам?
– Простите, не покажете мне эту авторучку?
Продавшица пенсионерка. Это хорошо. Еще помнит, верно, времена Сталина, Берии и НКВД.
Он взял ручку и пощелкал, выдвигая стержни поочередно.
– Я возьму. Бумажка есть попробовать, как пишет?
Продавщица подала ему обрывок старой газеты; Виктор небрежно, меняя цвета, начиркал на нем ряд цифр.
– Позвоните по этому номеру в КГБ, – негромко сказал он старушке, – передайте Семиверстовой, что встреча у Баяна. Не подавайте виду – за нами, возможно, следят.
Расчет оказался верным: старушка не спаниковала, не удивилась и не стала задавать ненужных вопросов.
– Будьте спокойны. Все сделаю. Тридцать лет в ВОХРе работала.
– Сейчас позвоните, – и громко добавил: – Нормалек! На третьем курсе о такой мечтал!
За спиной загудел троллейбус, здесь все маршруты доходили до Покровской. Виктор развернулся и поспешил присоединиться к садящимся в среднюю дверь; обернувшись, он заметил на киоске табличку «Перерыв».
В салоне, присев на кресло, Виктор незаметно перевел мобильник в режим «диктофон-передача».
«Так. Теперь хоть не увидят, так услышат».
…На Покровской горе все было почти как в реальности Виктора – волна из 1978 года архитектурного замысла не затронула. Добавился только фрагмент крепостной стены из бревен и неширокая лестница, спускавшаяся вниз от памятника в сторону довоенной пожарки. От собора в сторону конной статуи тянулись две аллейки, где меланхолические ивы опускали свои еще не тронутые желтизной косы на коричневые скамеечки. Порывистый осенний ветер из-за Десны утихал, усмиренный неторопливыми романтичными звуками французской эстрады из спрятанных в листве динамиков.
У памятника Пересвету Брукса не оказалось, торчала парочка молодых людей, для которых главное было отнюдь не конь и даже не легендарный герой с легендарным поэтом. Девушка колдовала над серебристой лодочкой сотового.
– Ой, Леш, она сеть не находит. Что делать?
– Дай сюда… Да это, наверное, из-за аварии. Там, подальше, вышка волемота стоит, наверное, ее тоже вырубило. Пошли, с набережной позвоним.
«Мобиле тоже кранты? Ч-черт… Ловушка. Сматываться надо отсюда».
– Простите, гражданин, вас можно попросить сфотографировать меня на фоне памятника? А то скоро уезжать, а никто не поверит, что в таком прекрасном городе был.
Брукс стоял слева и улыбался; когда он подошел, Виктор не заметил.
– Да, пожалуйста, – согласился Виктор. – Вас вблизи или?..
– Чуть подальше. Вот тут смотрите, тут кнопка.
– Да я понял. С детства снимаю.
Он поймал Брукса в прицел объектива, зуммировал. Джон смотрел ему прямо в глаза, оскалив зубы, уверенный, довольный, все рассчитавший. Ладно. Увидим.
– Все. Ваша камера.
– А вы говорите, давно снимаете?
Парочка еще не отошла и продолжала что-то обсуждать в нескольких шагах. «Ищет повод для разговора».
– Да. Родители фотик взяли в шестидесятом, наверное, меня снимать. Ну а потом и сам научился.
– ФЭД, наверное?
– Нет, дешевый, «Смену». Она как мыльница.
– Да, помню, похожа на мыльницу. Для любителей, очень простая. А у моих родителей был «Любитель», долго был, потом они взяли «Зенит-Е», а «Любитель» отдали мне. Кадров мало, но снимки качественные, потому что широкая пленка. С тех пор, знаете, питаю слабость к хорошим камерам.
– А почему «Зенит», а не, скажем, «Искру»? Это же другой увеличитель надо!
– Ну, с увеличителем не проблема… Если помните, все стали увлекаться слайдами, у нас тоже проектор взяли – как гости, так обязательно вешают экран и смотрят слайды, кто где был…
Парочка неспешно удалилась в сторону собора.
– Вы не могли бы показать мне ручку? – спросил Брукс. – Ручку, которую вы брали на остановке.
– Думаете, она стреляет отравленными иглами? Пожалуйста.
– В Союзе никому нельзя доверять, – философски произнес Брукс, развинчивая ручку и разглядывая ее внутренности. – Даже продавщица киоска может оказаться секретным сотрудником. Она сразу же ушла на перерыв; может, ей приспичило, а может, и нет. Можете взять обратно свой сувенир и свободно говорить. У вас все в порядке? Вы нервничаете, это заметно… Слушайте, как насчет по стаканчику «Джонни Уокера» перед обсуждением наших дел? В ваших продмагах его не продают.
Брукс распахнул куртку и показал на плоскую, отливавшую хромом фляжку во внутреннем кармане.
– Какой на фиг «Джонни Уокер»? – драматическим полушепотом воскликнул Виктор. – Вы с ума сошли! Какого хрена вы под камеры в сквер приперлись? Меня в НИИагропроминформатики перевели, теперь, блин, за каждый контакт с иностранцем отчитывайся! К тому же я теперь невыездной, так что все, все, понимаете! Накрылся контракт медным тазом, так и передайте. Я бы вообще сюда не пришел! Но вы ж, блин, тогда по всему Брянску за мной таскаться начнете, внимание привлекать! И вообще, кто вам сказал об аварии? Может, это провокация КГБ, чтобы тут диссиденты собрались? Факин шит, раз по-русски не понимаете…
Брукс опять улыбнулся.
– Не стоит так драматизировать, Виктор Сергеевич. Об аварии я узнал через домолинию, коммунальщики жильцов оповестили. Осторожность в вашем положении – это правильно. Но должен заметить, что альтернативы нашей встрече нет. Госпожа Лацман убита, и убита КГБ. Вы знаете, что ее в больнице пытались завербовать?
– Откуда мне это знать? Она не говорила.
– А вот по прибытии в Германию она сообщила, что ее пытались склонить работать на русскую разведку. После этого происходит так называемый несчастный случай. Кому это было нужно, чтобы она замолчала?
– Ну, если бы так было, ваши бы шухер подняли. Это ж такой козырь перед операцией НАТО.
– Необязательно. Скорее, наоборот, Европа рассчитывает на сдержанность Александра Руцкого, и ей незачем дразнить гусей. А вы считаете, что Инга могла солгать?
– Нет, ну… Чушь какая-то. Она же говорила, что работала там в каком-то торгпредстве, что ли. Это же не секретное учреждение?
– Ну, это КГБ виднее.
– Тогда как меня могли с такими связями потащить в НИИагропроминформатики?
– Вы меня об этом спрашиваете?
– А у кого, не у коня же? У кого я еще здесь могу об этом спрашивать? Кроме вас?
– Ну, версий может быть много. Например, вы могли быть подставной фигурой, якобы дающей информацию через нее, ну, скажем, нашей Ми-6. А теперь они ищут другую кандидатуру для связи.
– Мне, в конце концов, все равно, как она погибла. Вы можете считать меня циником, но своя рубашка к телу ближе. Мне надо сейчас залечь на дно и выжить. Может быть, меня специально используют, как наживку, что кто-нибудь из-за бугра заявится. Поэтому давайте так: контракт попозже, никаких рассказов, никаких встреч. Мне говорили в кооперативе, что потом удастся обратно уволиться спокойно. Тогда меньше буду под колпаком.
Брукс неторопливо прошелся взад и вперед, сосредоточенно глядя на серый асфальт с прилипшими к нему лимонно-желтыми листьями клена.
– «Осень-цыганка гадает влюбленным…» – так, кажется? Не волнуйтесь. Скоро, очень скоро ваше ограничение на выезд не будет иметь никаких значений. После ухода Романова в Союзе начнется дележ власти, быстрое разложение изнутри. Он ведь у вас, в будущем, развалился, СССР, верно? И тогда спокойно поедете и получите свою законную сумму. Миллион долларов. Да, дефолт, конечно. Но в договоре учтена индексация. Так что ваше состояние только возрастет.
– Вот и прекрасно! Вот и прекрасно, мистер Брукс, вот тогда обо всем и поговорим. А сейчас зачем рисковать?
– К сожалению, Виктор Сергеевич, это невозможно. По контракту надо сейчас. Уже в ближайшее время.
– Эта информация поможет разрушить СССР? За это покупатель платит?
– Информация всегда что-то создает, что-то разрушает. Почему это вас так беспокоит? Вы же не обязывались хранить в тайне содержание ваших газет, имена ваших публичных деятелей, всякие базарные разговоры?
– Так да или нет? Для меня это важно, это разные статьи.
– Ну, помилуйте, какие статьи? Хорошо, откроем карты: это спасет очень много людей. У нас и особенно у вас. Так что, отказываясь, вы берете на душу очень большой грех.
– Чего-чего?
– Начну по порядку. Во-первых, ваши сведения ни приблизят крах этой страны, ни отсрочат его. Приблизит его совсем другое – то, в чем вы совершенно из благих побуждений можете помочь советскому народу. Это интернет.
– В смысле свобода обмена информацией?
– Нет, нет. Речь идет о более глубинных процессах. Интернет разрушает саму природу человека. Столетиями каждый человек был единой сущностью. Был индивид – то есть «неделимый». Ин-дивид. Вам, как компьютермену, это слово переводить не надо. Одно тело, одно лицо, одна ментальность, и это все неповторимо. Все думают, что интернет соединяет людей коммуникативными связями. Это верно. Но он в то же время и разделяет их экранами мониторов. Долгое время вы слышали и видели отражение реального человека органами чувств. Теперь общаются электронные копии, которые можно менять, исправлять и, самое главное, клонировать. Индивида больше не будет. Вместо него появляется шизвид, существо делимое. В отличие от античных личностей, которыми населяли свои коммунистические утопии ваши Ефремов и Стругацкие, шизвид старается быть разным. Одна личность – на работе, другая – у домашнего очага, третья – в любовных отношениях. Каждый раз та, которая нужна. Для шизвида важно не быть кем-то, а казаться, создать впечатление, потому что в реальности большинство из них его настоящего никогда не узнает. Создать вид собственной значимости, унизить в глазах комьюнити соперников – вот то, что заменит шизвиду знания, опыт работы, навыки. Получив иллюзорную значимость, он может заставить работать на себя других, тех, кто умнее, талантливее, но не может произвести такого впечатления. Он может заставить их действовать под своим именем – ведь другие не видят, кто или что подает идею или решает проблему. Вы скажете, что это несправедливо. Да, несправедливо. Но ведь интернет уничтожает и правду! Он дает человеку столько информации, сколько человек не в состоянии проверить. Вы можете сфотографировать, скажем, вон тот дом, послать его в конференцию, но вам скажут: «Этого дома нет, он нарисован компьютерной графикой, или это случайное изображение, которое вы нашли на файл-серверах». Улики не доказывают ничего, потому что люди от них удалены на тысячи километров и имеют дело лишь с электронными копиями реальности. Можно доказать, что нет египетских пирамид, потому что абсолютное большинство людей никогда их не потрогает. Важно только уметь убедительно говорить, то есть говорить людям то, во что им проще поверить. Нет правды, есть убеждение. Нет нравственности, есть роль. Нет уникальной личности, есть имидж. И с этим ничего не поделать.
Виктор пожал плечами:
– Но это и раньше было. Кажется, называлось постструктурализм. Выводить истину из логики, а не из реальности, или что-то путаю… Но, в общем, уже было.
– Да, было. Деррид, Бодрийяр… Только теперь это уже не теории. Это техническая основа жизни, с утра до вечера. Это массовая переделка сознания всего мира. И как вы, Виктор Сергеевич, сами понимаете, когда для людей важно казаться, а не быть, здорового коллектива из них не выйдет. С приходом шизвидов коллективизм умирает, как явление, и то, что мы видим, – это агония, конвульсии коллективистских обществ. Нам придется приспосабливаться к новому миру, который грядет неизбежно. Кто не приспособится – вымрет, станет изгоем.
– Можно считать, вы меня успокоили, – хмыкнул Виктор. – Но я-то какое имею отношение к этому концу человечества?
– Самое прямое. Наши ученые просчитали, что распад коллективизма в СССР приведет к самым кровавым катаклизмам в истории человечества, возможно, к термоядерной войне.
– Но у нас войны не было.
– Это у вас. И тут мы подходим с вами к «во-вторых». Во-вторых, анализ последних двадцати лет развития советского общества показывает, что где-то в районе семьдесят девятого-восьмидесятого года в нем произошел какой-то разрыв. Элита, вернее, более-менее адекватная ее часть внезапно увидела будущий распад СССР. То ли благодаря экстрасенсам, то ли научное предвидение, теперь, когда появились вы, есть еще и третья версия. Двадцать лет советские лидеры делали все, чтобы исключить распад СССР по слабым звеньям. Республики формально могут выходить из состава Союза, но если кто-либо попробует это сделать, будут тут же парализованы предприятия, органы власти, медицинские учреждения, банки, транспорт – они все управляются из общесоюзных сетей. Религиозных противоречий нет – все увлечены техникой, а это порождает атеизм. Нет вечного дефицита и проблемы жилья, нет бюрократии и волокиты. В этих условиях крушение индивида приведет к резкому росту радикализма во всех слоях общества, потому что появится слой демагогов, которые увидят, что, имея высшую власть, можно быстро прибрать к рукам все богатство. И они бросятся объединять людей, чтобы воевать за верхнюю ступень советской лестницы, каждый используя подручный ресурс, включая армию. Чего стесняться, если все, чему учили, вся мораль – это обман, если правды нет, а важно лишь умение быть убедительным для некомпетентной публики? Вы даже не можете представить, к каким страшным вещам приведет взрыв этого монолита. И вы, только вы сможете помочь осуществить бескровный демонтаж.
– Заманчиво, – хмыкнул Виктор. – Знаете, просто благородная цель.
– Вот видите! – не уловил иронии Брукс. – Вы станете историческим лицом, спасете миллионы людей во всем мире, ООН признает ваши заслуги…
– И Нобелевскую премию мира дадут?
– Я не отвечаю за Нобелевский комитет, но, полагаю, ваш вклад признают.
– Вот так подумал, – весело ответил Виктор, – а бог с ней, с этой нобелевкой. И с вашими миллионами. Мне важнее сейчас не засыпаться. Так что извиняйте. Привет Блэру и этим вашим шизоидам, хозяевам будущего.
На лице Брукса отразилась английская невозмутимость.
– Мне очень жаль, – произнес он голосом Шона Коннери из «Никогда не говори «никогда», – но для вас это не путь ухода от мелких и крупных неприятностей. Госпожа Лацман была не простым торговым агентом. У вас был контакт с представителем западных спецслужб.
– Вот сука! – выпалил Виктор. Простенько, и нельзя понять, знал он об этом или нет.
– Я понимаю ваше возмущение, – продолжал Брукс. – Господин Галлахер работает на ту же организацию, что и я, но, по понятным причинам, до определенного момента мы вынуждены были это скрывать для вашей же безопасности. В случае проблем вы были лишь доверчивой, неосведомленной жертвой. К сожалению, ваш отказ принуждает нас быть более откровенными. Вы дали устное согласие сотрудничать с западными спецслужбами и, полагаю, заинтересованы, чтобы это осталось тайной.
– Дальше у меня появится еще больше причин это скрывать? Коготок увяз – всей птичке пропасть, так?
– Дорогой Виктор Сергеевич… Лично я отношусь к вам с большим сочувствием. Появившись здесь, вы попали в большую и жестокую игру, правила которой определяю отнюдь не я. По этой причине вынужден сообщить, что сейчас ваша проблема далеко не коготок. Те, кто меня направил к вам, предусмотрели ваш отказ и подготовили на этот случай легенду вашего прошлого. Где родились, где жили, как пришли к мысли стать разведчиком…
– Кем?
– Разведчиком. Вы прошли подготовку, вам изготовили специальную аппаратуру для доказательства, что вы из следующего века. На все это мы имеем документы и свидетелей. Ваше задание – выдать себя за посланца будущего, для чего нами подготовлен ваш провал или явка в компетентные органы, и та дезинформация, которую вы дадите политическому руководству СССР, приведет к дестабилизации и развалу страны. Операция «Deadline», в которой вы участвуете, готовилась долго и тщательно. Кстати, будут скомпрометированы другой Еремин, его близкие и родные, то есть, по сути, ваши родные, его супруга, с которой вы предположительно имели отношения в другой реальности, и их дети. У всех у них появятся проблемы.
– Ну, это уже шантаж.
– Да, это очень плохой, грязный метод, я с вами согласен. Но нынешняя обстановка и ваше поведение не оставляют нам другого пути. Я предпочел бы, чтобы между нами было совершенно добровольное, гуманное сотрудничество, напоминаю – на благо народов СССР. Кстати, вы достаточно взвешенный человек и внутри более спокойны, чем хотите выглядеть.
– Интересно, чему вы будете удивляться после того, как увидите Гитлера с атомной бомбой или президента США Хью Лонга. А хотите встретиться с Берией в качестве вождя СССР? Очень мило побеседовали.
– Ну вот, у вас есть опыт. И вы наверняка везде хотели помочь построить нормальное, процветающее общество, основанное на уважении к человеку.
– Какому человеку? – не выдержал Виктор. – Вы же тут нарисовали всеобщее расщепление сознания. Рассказать, что дальше пойдет? Эмоциональная, волевая и интеллектуальная амбивалентность, потому что один и тот же человек, один и тот же предмет и хороший и плохой, и белый и черный, кто как убедительнее объяснит. Противоположные взгляды на одни и те же вещи, противоположные идеи у одного и того же человека, бесконечные колебания между исключающими друг друга решениями – «стой там, иди сюда». На этой почве – прогрессирующая бездеятельность, эмоциональная тупость, регресс поведения. Это вам любой психиатр разъяснит. Страна превратится в дурдом, и ваша тоже.
– Ну-ну-ну, не стоит так драматично. Наши ученые считают, что вместо буржуазии и пролетариата, о которых пишут в советских учебниках, выделятся два новых класса, разделенных не по экономическому принуждению, а по своему отношению к жизни. Низший класс называется консумптарии, это можно сказать по-русски, как «потребланы».
– Нет уж, давайте как есть – консультарии…
– Пусть так. Что это за люди? Типичный такой человек – гражданин немного за тридцать, не работает и не хочет, сидит на шее у родителей, валяется на диване и смотрит телевизор. Потребительский пролетарий, что-то вроде опустившегося Обломова.
– Паразит и тунеядец, по-старому.
– Пусть так. Противоположность таким людям – нетократы, или, по-русски, сетевлады. Они обычно живут в больших городах и сами создают свою социальную идентичность. Работать они будут в основном в сфере массмедиа и создавать между собой виртуальные племена с помощью интернета, через который они общаются и налаживают связи. Эти люди мобильны: сегодня он живет в Москве, завтра в Лос-Анджелесе, послезавтра в Сиднее или Токио, а потом может снова вернуться в Москву и принести с собой свое богатство в виде связей, которые он заимел. Обратите внимание, Виктор, в информационном мире главное не деньги, не вещи, а выгодные связи. Поэтому нетократы – класс-гегемон, но это не буржуазия. Для буржуа важны деньги и власть, которую эти деньги дают и которая даст им еще больше денег. Для нетократа важно другое. Для него важно, как бы это точнее сказать, доминирование в социальных связях.
– Короче говоря, понты.
– Знаете, мне нравится русский язык: он не так универсален, как английский, но в нем можно очень емко завернуть понятие… Под нетократов будет построен весь бизнес. Востребованы будут те, кто может очень быстро показать себя. Инвесторы не могут ждать месяцами. Это еще один резон двигаться и обрастать связями. По моему убеждению, Виктор Сергеевич, в будущем ваше место среди нетократов, как бы вы это слово ни перевели.
– Я его переведу как проходимцы и карьеристы, можно? Таким быть не хочется, но стать паразитом и тунеядцем не хочется еще больше. Безопасности, я так понял, вы не гарантируете, но тут выбора у меня тоже нет. Вы ждете, чтобы я из всех зол выбрал меньшее? Я выбираю. Можете так и передать.
Сырой ветер из-за Десны усиливался; на брусчатку упали мелкие капли моросящего дождя. Брукс поднял капюшон куртки.
– Я с самого начала верил в здравость вашего ума… Теперь, когда наши отношения прояснились, возьмите на мелкие расходы. – И он протянул Виктору две толстые пачки денег.
– Сколько здесь?
– Сущие мелочи по нашим глобальным масштабам. Можете не считать. Это чтобы вы не экономили на безопасности. Много сразу тоже не тратьте, чтобы себя не выдать. Для начала купите электронную камеру. Не слишком дорогую, «Вилия-робот», шестьсот сорок на четыреста восемьдесят, гибкий диск, двадцать кадров. Это где-то под пять минималок первой, поэтому не платите сразу, а берите кредит. Вы ведь фотолюбитель и веб-мастер? Значит, у вас могут быть неофициальные частные заказы, власть сейчас на это глаза закрывает, а электронная камера вам нужна для работы.
– Что-то надо снимать? Так, может, вместо такого дерьма за такую дикую цену, «Эликон» пленочный взять и сканировать? Намного лучше выйдет.
– Во-первых, «Вилия-робот» вовсе не дерьмо, а ничем не хуже последней «Сони Мавика». Во-вторых, сканер – это потеря оперативности. Снимать будете вот эту статую, например, парк Толстого, Курган, пейзажи всякие, в общем то, что все у вас фотографируют. Сделаете свой сайт, там будете размещать галереи.
– А смысл?
Брукс протянул Виктору прозрачную коробочку с дискетой.
– Здесь программа стеганографии. Набранные вами тексты вшиваются в файл фотоснимка, и мы забираем их из сети, не входя с вами в контакт. Первые картинки выставите через неделю – как раз достаточно для оформления места под сайт… Спокойно. Сюда бежит милиционер. Старайтесь говорить поменьше.
Это была не милиционер, а милиционерша. По виду лет тридцать, высокая, не худощавая, с темными прямыми волосами и приятной спортивной фигурой. Развитые икры пловчихи и округлые колени, что мелькали на бегу ниже синего форменного платья, затянутые в темно-коричневые лайкровые колготки, притягивали взгляд.
– Товарищи! – крикнула она на бегу, маша рукой. – Товарищи, не уходите!
– Девушка, вы хотите нас задержать? – с деланым удивлением воскликнул Брукс, когда блюстительница порядка почти финишировала. – Я с удовольствием. На пятнадцать суток, с отбыванием в районе Гагр под вашим постоянным надзором. Больше, боюсь, трудовой коллектив не отпустит.
– Товарищи, – продолжила милиционерша остановившись, – там, на аллее, человеку плохо. Похоже, что не пьяный. Помогите.
– Конечно! Идемте спасать человека. Вы вызвали «скорую»?
– В рации аккумулятор подсел, давно обещали новый дать, проворонили… Мобел не работает.
– Разберемся. Кстати, по секрету, я член общества Креста и Полумесяца. Красного. И еще донор. Могу спасать на водах и на пожаре, если, конечно, не слишком сильно горит.
Потерпевшим оказался мужчина кавказского вида, в широкополой кепке «аэродром», с бакенбардами и усами, одетый в распахнутое серое полупальто из грубого волосатого сукна а-ля солдатская шинель; Виктор вспомнил, что в девяностые такой прикид входил в моду. Мужчина стоял на краю дорожки, правой рукой хватаясь за столб, а левой – за горло у расстегнутого ворота; лицо его посинело, как у покойника.
– Похоже, астма, – констатировал Брукс и повернулся к Виктору: – Товарищ, как вас… ладно, это потом, давайте к общежитию училища, там на вахте наверняка телефон. Я постараюсь довести кацо до скамейки. Вы еще попробуйте рацию, вдруг машина служебная в зоне действия.
– Да, вы знаете, у меня какой-то препарат для горла, – милиционерша вытащила из сумочки маленький белый баллончик аэрозоля, – может, он тоже может помочь?
– Не знаю, – ответил Брукс, подходя к потерпевшему, – прочтите, что там написано?
В этот момент кавказец резким движением сорвал с темени кепку и бросил ее в лицо Брукса, одновременно нанеся хлесткий удар в пах концом ботинка; Брукс перегнулся пополам и семеняще отступил, но кавказец нанес ему удар ладонями по ушам, и агент иностранной разведки стал медленно оседать на дорожку. Милиционерша повернула баллончик в сторону Виктора. «Что вы делаете?» – хотел спросить он, но из баллончика вырвалась длинная тонкая струя тумана, и все моментально погрузилось во тьму. Последнее, что почувствовал Виктор, – это то, что его с двух сторон подхватили за руки.

Глава 16
Глас Божий

– Просыпайся, миленький, пора подкрепиться…
Виктор попытался разлепить веки. Ему лишь ненамного удалось приоткрыть левый глаз, и за серой вуалью ресниц он увидел расплывчатое розовое пятно на белом фоне. Во всем теле была какая-то странная слабость, похоже, он лежал, и вокруг было тепло, даже жарко. Он попытался открыть рот, но лишь беспомощно шевелил губами. Веки вновь сомкнулись, и наступила вселенская тьма.
– Что будем делать? – произнес мужской голос где-то рядом.
– Он сейчас придет в себя.
Прошло несколько минут, и силы действительно постепенно стали возвращаться к Виктору. Он приоткрыл глаза и увидел, что лежит на старом потертом кожаном диване в какой-то небольшой комнате без окон, похожей на рабочую бытовку. У двери стоял шкаф, и ноздри щекотал запах сырой промасленной одежды; стены, до половины крашенные случайной, темно-синей масляной краской, и старый ребристый металлический светильник на потолке дополняли картину. Лампочка не горела – видимо, электричества не было, – и комнату озаряла голубоватым светом повешенная на гвоздь батарейная светодиодная «тарелка». Подле дивана на табуретах сидели мужчина и женщина. Женщина была вчерашняя «милиционерша», уже не в форме, а в бордовой блестящей куртке из кожзама, наброшенной поверх серого платья; волосы ее уже были светлорусыми и коротко уложенными под платок. Мужчина оказался вчерашним «кавказцем», но без усов и бакенбард, кучерявые волосы, выбивавшиеся из-под «аэродрома» сменились гладкой стрижкой, и вообще он уже на жителя гор мало походил.
– Не бойся, миленький, – произнесла женщина, – это не похищение. Мы пришли тебя спасти. Ты в надежном месте, и скоро мы переправим тебя туда, где не надо бояться, что тебя найдут.
– Вы можете нас понимать? – сухо спросил бывший кавказец.
Виктор кивнул.
– Я хочу принести вам официальные извинения за доставленные вам неудобства от имени наших друзей, – продолжал мужчина. – К сожалению, нам пришлось так действовать, потому что вам угрожала опасность. Пока мы не покинули территорию СССР, нам придется вас прятать и перевозить тайно. Немного придется потерпеть. Но поверьте, так гораздо лучше для вас.
– Если вы друзья, то кто вы? – спросил Виктор, собравшись с силами. – И кто мне угрожает?
– Зовите меня Рафаэль, – ответил мужчина, – с течением времени вы узнаете все.
– А меня – Мари, – женщина встряхнула головой. – ничего, что я на «ты»? Так привычнее. Теперь придется быть, как одна семья, чтобы вырваться отсюда.
– Вырваться? Зачем?
– Виктор Сергеевич, – продолжил Рафаэль, – вы оказались в центре игры двух крупнейших спецслужб мира – ЦРУ и КГБ. Ставки в этой игре гораздо выше, чем ваша жизнь, и каков бы ни был расклад, вами в конце концов пожертвуют. Мы знаем, что вы из будущего. Но для двух сверхдержав – это мелочь. У США гигантский финансовый потенциал, у Союза – информационный. Вы в этой игре нужны для блефа, но игрокам когда-нибудь придется вскрыться. Когда вас скинут, вы будете лишним. А лишних убирают. Вы ведь помните Лацман? Она просто отработала свое и стала лишней. И вы станете.
– Почему я должен верить, что не стану лишним для вас?
– Виктор Сергеевич, у нас не такая большая страна. В ней не так много людей. Я скажу вам, у нас везде не хватает людей. Поэтому заботиться о каждом, избегать потерь – это у нас не лозунг, это вопрос сохранения государства. Наше руководство не дураки и это понимают.
– Израиль?
– Вы догадливы.
– Ну, кто у нас еще зовет народ со всего мира.
– Вот видите, вы сами понимаете, что вам только к нам выбираться.
– Но я, как бы вам сказать, вроде как бы до этого дня не еврей.
– Будете. Вы с Брянщины. Откуда вы знаете про всю родню? Главное, лично вам, как исключению, не надо учить иврит и прочее. Там, где будете жить, с любым можете говорить по-русски, а многие еще и ваши земляки. Даже есть такие, что держат на стене портрет Сталина – за то, что поддержал создание Израиля.
– Рафаэль, – вмешалась Мари, – соловья баснями не кормят. Дай человеку позавтракать, если он еще не ужинал.
Она дерзко смотрела на Виктора, улыбаясь крупными, чуть припухшими соблазнительными губами; из глубины, подчеркнутой темной тушью, сияли два манящих голубых огня.
«Интересно, она тоже умеет читать мысли или нет?»
– Спасибо, действительно, если можно подкрепиться… Ужасная слабость почему-то.
– Это скоро пройдет, милый. Будешь опять в спортивной форме.
Она расстегнула молнию на сумке, достав оттуда два термоса и одноразовую посуду; скоро на стоящем подле дивана кустарном столике, крышка которого была сколочена из деревянных половиц, оказалась ароматная чашка куриного бульона и горячие макароны быстрого приготовления, смешанные с говяжьей тушенкой.
«Не из общепита. Скорее всего, мы не в городе».
За стеной что-то глухо зашумело, и Виктор почувствовал легкую дрожь половиц.
– Что это? – спросил он.
– Это не землетрясение, – успокоила Мари, – здесь нет землетрясений.
Она помогла Виктору приподняться и придвинула столик.
Бульон разливался по телу, и то ли от него, то ли просто прошло время, но слабость начала постепенно уходить. Мари это почувствовала.
– Тебе лучше, милый?
Виктор кивнул. Рафаэль расценил это как повод к продолжению разговора.
– Вот видите? У нас слова с делом не расходятся. Скоро будете в настоящем земном раю. Солнце, море, пальмы, тропические цветы. Будете набирать здоровье пудами.
– Хорошо, – ответил Виктор, – допустим, все, о чем вы сказали, – правда. Но как мы доберемся до границы, не говоря о большем? Пропал не какой-то алкаш, а сотрудник закрытого учреждения, если вы представляете, что такое НИИагропроминформатики. Здесь это чепэ. Из-за меня поставят на уши всех – милицию, дружинников, юных дзержинцев, кто еще там. Везде камеры, везде проверки. Это же безумие.
– Мы знаем, что такое НИИагропроминформатики. Это прикрытие для разных опытных производств КГБ. Шухер будет, это я вам обещаю. Но вам совершенно не о чем волноваться. Да, у нашего правительства нет такой большой армии, полиции, разведки, как у великих держав. Но у Израиля есть другое – тысячи людей в каждой стране, готовых помочь Израилю совершенно бескорыстно. Особенно здесь, в стране тихого государственного антисемитизма. Можно мобилизовать толпы людей и поставить следить у каждого столба. Но кто-то в нужный момент отвернется, кто-то не заметит, кто-то предоставит убежище незнакомым людям. Если люди других наций часто друг друга в ложке утопить готовы, то еврей еврею всегда поможет. Евреи есть везде – в милиции, в КГБ, в погранвойсках, в правительстве, потому что без них нельзя. Эти советские евреи – наша опора. Так что не все решает техника и численность.
Виктор сделал вид, что тщательно пережевывает пищу. Советская тушенка в макаронах была качественной и ароматной. Тем более что это могла оказаться последняя тушенка в жизни: не пропадать же добру!
Рафаэль продолжал:
– И еще, чтобы вы знали такую вещь. Ваша безопасность зависит от вашего здравого смысла и разумного поведения. Просто перед тем, как что-нибудь сделать, посчитайте до десяти и подумайте. Я могу на это рассчитывать?
– В наших учебниках по ОБЖ, то есть основам безопасности жизнедеятельности, – ответил Виктор, – пишут, что похищенный для выживания должен выполнять требования похитителей и не вступать в пререкания.
– Дипломатично, – промолвил Рафаэль, чуть наклонив голову и приподняв брови вверх, – значит, вам на всякий случай нужна легенда, что вас вывозят насильно. Хорошо, пусть так. Тогда уж и вы постарайтесь держаться так, чтобы вам эта легенда не пригодилась. Иначе наше соглашение теряет силу. Вы поняли?
– Я понял ваши требования.
– Отлично. Кстати, в ЦАХАЛ – это у нас армию так называют – учат, что, если военнослужащий попал в плен, путь на допросе сразу выкладывает все, что знает. Можно поменять коды, планы боевых действий, передислоцировать части. Человек ценнее. Пусть сохранит жизнь, чтобы потом можно было обменять или выкупить.
«Интересно, как бы при таком подходе вы с вермахтом воевали, а не с арабами», – подумал Виктор, но вслух не сказал.
– Это я вам говорю не потому, что от вас что-то потребуют выкладывать, а чтоб вы знали, как у нас ценят человека. В отличие от Союза, где с людьми не считаются и требуют жертв даже в плену. Культ героев-великомучеников – это красиво, но это – прошлое. Когда рождалось много и человеческая жизнь в грош не ценилась. Я извиняюсь, в России будущего ее, наверное, тоже мало ценят?
– Проблемы имеют место быть, – уклончиво ответил Виктор, продолжая уминать обед. Рафаэль понял это по-своему.
– Потерпите, все скоро будет иначе. Впрочем, мы будем стараться, чтобы ваше путешествие было не слишком в тягость.
– А если заскучаешь, милый, – медовым голосом пропела Мари, – вспомни, что вдвоем веселее.
– Серьезно? – спросил Виктор.
– Я очень серьезная, – ответила Мари и расхохоталась. – А ты, из будущего, интересный. Как взглянешь, так сразу тянет что-то такое сотворить. – И она быстро раздвинула и снова сдвинула свои колени.
– Когда берешь машину с пробегом, – философски заметил Виктор, – полагается делать тест-драйв.
Он ожидал, что эта колкость охладит Мари, но она только расхохоталась:
– Будет тест-драйв, милый. Сколько захочешь и по любым дорогам. Тебе понравится. На такой машине ты еще не катался! Но это потом. А пока мы тебя ненадолго оставим. Не волнуйся, мы будем здесь, неподалеку. Отдыхай и набирайся сил. Они тебе понадобятся для вождения…
Оставшись один в запертой бытовке без окон, Виктор вновь лег на диван. Силы действительно еще понадобятся. Его наверняка ищут, значит, по идее должны освободить. Но не факт, что это будет скоро. И эти двое могут пришить его при первом подозрении, не надо смотреть, что они такие добрые. Им просто надо, чтобы он сидел и не рыпался. Хотя и тем, кто его ищет, в общем случае тоже надо, чтобы он сидел и не рыпался, а то так и искать некого будет.
Значит, МОССАД, подумал Виктор. К ним утекла информация, и они включились в игру. Раз они тоже не знают о его контактах с КГБ, значит, утечка из ЦРУ. И это хорошо.
А вот то, что это МОССАД, ничего хорошего. Эти ребята любят говорить, что не убивают людей, кроме тех случаев, когда у них кровь на руках. Но если надо, можно очень легко обосновать, что у жертвы кровь на руках в будущем, и потому нечего ждать. Виктор может помочь СССР создать новое оружие, СССР может продать оружие арабам, арабы могут убить им израильских детей. Значит, его, Виктора, надо выкрасть или, если не получится, убить. Они и выкрали. Все офигенно логично.
Будем надеяться, что в жратве пока не было отравы. Впрочем, вряд ли: можно было придушить, пока не очухался.
Если его кормят, значит, еще полсуток-сутки собираются держать здесь или таскать за собой. Это хорошо. Хотя могут просто вывезти в достаточно глухое место, держать там и, не торопясь, выкачивать нужные сведения, а потом пригрохать. Просто, и через границу тащить не надо. И это хреново.
Он внимательно оглядел комнату. Дверь была сварена из стальных уголков и листа – судя по всему, из-за строительства хозспособом. До всеобщей установки стальных входных здесь еще не дошли, да и это не входная. На стене за диваном были следы грубо заштукатуренной заделки окна – видимо, за стеной сделали пристройку и замуровали. Заделка могла быть в этом случае в полкирпича, но есть ли у него время на то, чтобы попытаться ее разломать, Виктор не знал, да и не факт, что кирпич не проложили арматурой для крепости. Деревянный пол, скорее всего, по бетону. Для тюрьмы вполне подходит. Тем более что у двери стоял складной походный туалет.
Литературный попаданец в таких случаях должен разродиться спасительной идеей из будущего. Особенно если это «Марти Стю», то есть герой, под видом которого автор изображает себя любимого, наделяя мыслимыми и немыслимыми качествами. Но Еремин был не Марти Стю. Он был по жизни простым советским человеком, и в эти трудные минуты в голову ему лезла всякая ерунда.
Ему вспомнилось, что в интернете на форумах почему-то встречаются два Израиля. Один – небольшая страна со своими проблемами, одни из которых похожи на российские, другие – не очень, живут там адекватные люди, с которыми можно нормально говорить на разные темы, как там у нас устроено, как у них, что лучше и что хуже. Другой был глянцевой страной эльфов, населенной троллями, которые при каждом поводе и без повода старались закидать дерьмом Союз, а заодно и Россию, если та выходила за рамки имиджа немытого кающегося юродивого, и бросались затаптывать любого более-менее умного и порядочного в ней. Эти два Израиля как-то ухитрялись существовать одновременно и параллельно, нигде не соприкасаясь между собой.
«Господи, – подумал Виктор Сергеевич, – если ты существуешь, не оставь раба своего! Подай ему руку, вразуми, укажи путь к спасению!»
За стеной опять что-то глухо зашумело, и дрожь пола передалась ногам.
«Под диваном снизу скотчем приклеен револьвер».
«Это я подумал?» – удивился Виктор. Мысль была неожиданной и на первый взгляд абсурдной. Ну кому придет в голову оставлять огнестрел в комнате с похищенным? Хотя, подумал Виктор, бывает так, что человек в нервном напряжении думает о другом, и вдруг его осеняет, всплывает что-то в подсознании. Только все это уж очень похоже на детские фантазии. А вдруг на шкафу лежит какая-то интересная игра? Или под кровать когда-то закатился рубль и его так никто и не достал?
Виктор вновь попытался сосредоточиться на анализе обстановки, но теперь мысль о револьвере под диваном не давала ему покоя. В конце концов он понял, что он не сможет спокойно сидеть, пока не проверит.
«Ладно, – решил он, – вдруг под диваном еще чего завалялось, мало ли, пригодится».
Он присел на корточки и пошарил снизу рукой по старой рогожной обивке, закрывавшей пружины. Внезапно он почувствовал, как на лбу его выступает холодный пот.
Его рука наткнулась на холодный металл; это было что-то угловатое и крупное. Под пальцами зашуршал скотч. Дрожа от нетерпения, он отклеил непонятный предмет – тот оказался тяжелым, весом, наверное, под килограмм, и вытащил наружу.
Это на самом деле был револьвер – черный, блестящий, с толстым коротким стволом и удобной деревянной рукояткой орехового цвета. В барабане виднелись патроны, шесть штук. Судя по непривычно широкому зрачку дула – сорок пятый калибр.
«Что же это? Он есть! Господи, Ты есть! Это Он… Это только Бог мог сотворить чудо… Ведь этого не может быть, и это был Его голос… Господи, спасибо Тебе! Господи, спасибо Тебе! Верую в Тебя, истинно верую, в Тебя, в Святое Писание! Выберусь, приму крещение, буду ходить в церковь, по монастырям в тур съезжу… что там еще можно сделать. Лишь бы выбраться отсюда. Лишь бы выбраться…»
И вот тут Виктор Сергеевич понял, что если сейчас откроется дверь, то эта парочка его точно пристрелит, увидя револьвер.

Глава 17
Оперативная необходимость

Первым его инстинктивным желанием было вновь спрятать ствол. Или отдать Рафаэлю. Но он быстро взял себя в руки. В конце концов, если Всевышний вкладывает кому-то в руку оружие, то не для того, чтобы так просто им швыряться. Это какая-то Божья воля, которую надо выполнить.
«Может, это искушение? – подумал он. – Типа «не убий» или «возлюби врага своего»? Нет, не похоже. Если надо гордыню или гнев смирить, это еще понятно. А тут ни гордыни, ни гнева. И вообще дурак ты, – подумал он про себя через секунду. – Кому ты собрался ствол отдавать? Эти люди, если надо, кого угодно замочат и не почешутся. Хоть женщину, хоть ребенка, если им помешают. Есть такое понятие – оперативная необходимость… Ну что ж, и у нас оперативная необходимость. Я участвую в операции «Ответ». Сколько крови стоил нам распад Союза, а? Если что, эта кровь будет на их руках. Нет, Бог не фраер, он все видит. Стало быть, он меня своим орудием и избрал».
В другой обстановке Виктор, наверное, никогда не счел бы себя орудием Всевышнего. Но когда тебя похищают, чего только на ум не придет. Он сел на кровать, взял тяжелый пистолет двумя руками и, взведя большим пальцем неподатливый курок, направил на дверь.
«Ладно, – подумал он, – привести и сдать КГБ этих типов я не смогу, просто сбежать и заявить о них они мне сами не дали… Говорят, когда их на службу берут, у них такой вопрос есть – «Можете ли убить человека ради своей страны?» Мы не бараны, чтобы нас крали и резали…»
Вдруг мелькнуло: а что будет, если первой войдет женщина, и как он сможет в нее стрелять, – но он тут же отогнал эту мысль.
«Здесь нет мужчин и женщин, – сказал он себе. – Это война, тайная война. Есть живая сила противника. Если не ты, то – тебя».

Дверь загремела железом, в замке заворочался ключ. Виктор вдруг подумал, что входящий может присесть, и тогда он промахнется; он опустил дуло ниже. Дверь начала отворяться, Виктор увидел лицо Рафаэля и, почувствовав, что тот сейчас может захлопнуть дверь, с силой нажал на тугой, неподатливый спусковой крючок.
Хлопок оказался не очень сильным; из дула вылетело белое пламя, револьвер подбросило вверх, и через мгновение Виктор увидел, что Рафаэль, согнувшись, держится обеими руками за живот, выпучив глаза; отпущенная дверь с визгом раскрывалась.
Виктору вдруг пришло в голову, что на противнике мог быть бронежилет; он быстро опустил ствол и вновь надавил на спуск, целясь прямо в лоб. Рафаэля отбросило назад, он упал навзничь и уже не шевелился.
Где-то рядом должна быть Мари, и она наверняка не промажет. Он вскочил, бросился к двери и стал в простенке. Он не знал, что правильнее – выскочить наружу, где его могла ждать пуля, или оставаться здесь, ожидая, что в помещение пустят газ или бросят гранату. Ему стало ясно, что он обречен; но менять что-то было уже поздно, и оставалось лишь достойно встретить свою судьбу.
– Мари, сдавайтесь! – крикнул он, и его голос гулким эхом отразился в коридоре. – Район оцеплен! Я не Еремин! Ваше сопротивление бесполезно!
Единственным его шансом оставалась неожиданность; Мари не могла знать, откуда у него появилось оружие, а это могло значить только одно: операция провалилась. Остальное зависело от квалификации агента: под мужиков подкладывают обычно не слишком ценных, на что Виктор и рассчитывал. Если Мари неопытный агент, она запаникует и попытается скрыться; но вот если она ас или фанатичка, или с ней еще кто-то…
Снаружи послышался женский вскрик и какой-то шум. Через полминуты откуда-то неподалеку, видимо, со двора, заорал мегафон голосом Семиверстовой:
– Виктор Сергеевич, не стреляйте! Это Светлана Викторовна! Я иду к вам без оружия!
– Подходите! Медленно!
В коридоре послышались неторопливые шаги.
– Я подхожу к двери. Сейчас я буду медленно входить. Я держу руки за головой…
Через порог переступила женская нога в темно-синем брючном костюме, затем показалось лицо.
– За мной никого нет. Можете проверить.
– Мари удалось взять?
– Хадассу? Да, ее уже увезли. Мне можно опустить руки?
– Да, конечно… Вот оружие.
– Вы в порядке?
– Вроде да. Тушенкой кормили.
– Ясно. Выходим, скорее. Ваза цела, забирайте квитанцию, – сказала она уже в микрофон.
Они вышли в коридор и направились к двери; навстречу уже бежало несколько мужчин. Виктор постарался не глядеть в сторону неподвижно лежащего тела у двери.
– Светлана Викторовна, я понял – Бог есть!
– Вы полагаете? – серьезно и заинтересованно спросила она.
– Да. Да. Это он, это он послал мне револьвер, – торопливо и сбивчиво заговорил Виктор, стремясь скорее сообщить, как ему казалось, самое важное. – Я слышал голос с неба, он сказал искать револьвер под кроватью. Я туда, понимаете, – а он там. Понимаете, вроде как почудилось – а он там! Но так же не бывает, понимаете? Это чудо! Это… это надо изучать, мы все время не принимали Бога в расчеты, а если в него уверовать, то он поможет, видите, он помогает!
Они вышли наружу. Тепло угасающего бабьего лета еще принимало природу в свои нежные объятия, но в нем можно уже было уловить приближение октября. Жиденький туман заволакивал окрестности, заплывшие ямы были доверху полны водой, и на кустах висели крупные капли; похоже, здесь только что закончился нудный осенний дождь. Под ногами у Виктора зашуршал пестрый ковер из мокрой зеленой травы и вороха лимонных, золотистых, бурых и красноватых листьев, из которого, как из губки, выступала вода, теснимая полиуретаном его ботинок. Виктор оглянулся по сторонам и назад: темный от пятен влаги дом на краю лесополосы, где его держали, был раньше каким-то сооружением для путейцев, ныне законсервированным, с заложенными кирпичом оконными проемами во избежание хулиганства; чуть поодаль стоял ряд посеревших и потрескавшихся бетонных столбов забора, на которые когда-то натягивалась рабица. На территории еще бесхозно валялся кой-какой металлолом, и в паре-тройке метров от Виктора из бурьяна торчала ржавая ручка модерона, двухосной тележки для инструментов. Где-то в полусотне метров была видна выемка, над которой на решетчатых опорах парили две нити контактной сети; то была железная дорога, и те шум и дрожь земли, которые Виктор чувствовал во время своего недолгого плена, были ее порождением.
Завыла сирена; из-за деревьев показался рыжий, высокий автобус-реанимобиль, мигая синими сигналами на крыше и разбрасывая грязь из колдобин, проследовал столбы, на которых когда-то висели ворота, и двинулся к дому, осторожно нащупывая полузаросшую и искрошенную полосу асфальта, наскоро уложенную здесь еще до эпохи нового сталинизма.
– Зачем реанимация? Я нормально себя чувствую.
– Это не для вас, – ответила Света. – Вашему крестнику. Вы его крепко приложили.
– Как? – ахнул Виктор. – Он жив???
– Да, пока жив. Патроны с резиновыми пулями.
– Травматика? Я не обратил внимания. Хотя она у нас продается населению, травматика.
– Вообще-то сперва боевые хотели дать. Лучше потерять агента иностранной разведки, чем вас.
– Подождите… Это что же, вы подложили? А как же?.. А голос? Голос откуда?
– Секундочку. Настя! Настя! Идите сюда.
К ним подбежала молоденькая девчушка в пурпурной синтетической куртке, низенькая, невзрачная, круглолицая, с маленьким вздернутым носом, вокруг которого высыпали веснушки.
– Познакомьтесь. Анастасия Небоглас, наш лучший индуктор, специалист по древнерусской жреческой психотехнике. «Путь огня» это, кажется, называется?
– Нет, «Путь огня» – это не совсем то, – затараторила Настя, – в общем, вокруг этого очень много дилетантской писанины и сенсаций. Вообще индуктором может стать каждый, все зависит от того, как долго тренироваться и как. Вот у вас кошка есть?
– Здесь – нет, а что?
– Ну, вот когда она что-то не так делает, поднимаете ее за передние лапы, смотрите в глаза и строго говорите: «Нельзя, нельзя»… Вот это простейший случай индукции, который подкреплен мимикой и интонацией голоса. При непрямом контакте, конечно, сложнее. Биоканал нельзя считать надежным, и как образный, так и семантический компонент сообщения приходится сводить к минимуму…
– Так, сейчас гроза будет, – неожиданно сказала Семиверстова. – Настя, обожди где-нибудь в стороне, чтобы начальству на глаза не попадалась. Буду все принимать на себя.

Глава 18
Одиночный пролет

До Виктора донесся нарастающий тихий клекот; спустя секунды из-за верхушек деревьев выплыл небольшой красно-белый вертолет на лыжах вместо колесного шасси, из-за отсутствия хвостового винта слегка напоминающий «Еврокоптер Экс-кьюб», но с большим вытянутым стеклянным фонарем кабины, что делало его похожим на большую стрекозу. Стремительные очертания фюзеляжа над силовой установкой, переходящего в толстый и недлинный хвост, двоившийся на конце стабилизатором в виде римской цифры V, производили впечатление скорости и мощи; за воздухозаборниками турбины красовались цифры «01». Винтокрылая птица прошла прямо у них над головами – на удивление Виктора, негромко и словно крадучись, – обдала тугими, словно резина, потоками ветра, зависла над растрескавшимся бетоном бывшей автостоянки и начала снижаться. Тучи желтой листвы взлетели и закружились в вихре рукотворной метели вперемежку с брызгами из раздутых луж; полозья встретили твердую опору, турбина устало снизила обороты, и туманный круг винта превратился в мелькание четырех лопастей, неторопливо утишавших свой бег. Дверца кабины открылась, и из нее вышли двое мужчин: тот, что пошел навстречу, был Гаспарян, а второй, оставшийся у вертолета, был не знаком Виктору.
– Постарайтесь поменьше говорить, – шепнула Светлана.
– Постараюсь. Если не будут расспрашивать.
Надо было понимать, дело пахло каким-то разносом. Однако Гаспарян, поравнявшись с ними, кричать и ругаться не стал, а очень спокойно поздоровался и обратился к Семиверстовой.
– Светлана Викторовна, – начал он, – доложите, пожалуйста, что у вас здесь происходит.
– Если кратко – оба агента задержаны, Виктор Сергеевич освобожден, как видите.
– Мне уже доложили. Интересует другое. Почему вместо рядового задержания двух человек вы устроили психологические опыты? Можете не рассказывать, сколько заложников вы планируете спасти таким макаром. Почему вы подвергли неоправданной опасности жизнь хроноагента и, возможно, поставили под угрозу всю операцию?
– Андроник Михайлович, – проглотив слюну, начала Светлана, – на мне лежит персональная ответственность за работу с хроноагентом, и я готова понести взыскание.
– Оценка вашим действиям, – сухо ответил Гаспарян, – будет дана по окончании настоящего этапа операции по его итогам. Пока продолжайте работу с хроноагентом. Вернемся к делу. В Брянск полетите с нами на вертолете – безопасней, и времени мало.
Они направились к красно-белой птице. Виктор подумал, что на такой машине он еще никогда не летал и, возможно, в его реальности никогда не полетел бы.
– Да, нашли тело Брукса, – как бы небрежно на ходу обронил Гаспарян. – В Десне, чуть выше Моршколы. Похоже, они его и не слишком прятали – груз не был привязан. Что вы об этом думаете, товарищ Семиверстова?
– То же, что и вы, Андроник Михайлович.
– Тогда вам и карты в руки.
«Какие карты?» – подумал Виктор. Из сказанного он понял только одно – что двое милых похитителей из Земли обетованной пришили Брукса, как свидетеля, но тело почему-то надежно не спрятали.
– Ну а вы о чем задумались? – внезапно обратился к нему Гаспарян. От неожиданности Виктор выпалил первое, что пришло на ум:
– Да вот интересно, это импортная машина или наша? Никогда не видел.
– Это фирма Камова. Новячок.
– Здорово. – Виктор понял, что Гаспарян хочет его разговорить, и начал подыскивать тему, которая не повредила бы Светлане. – А этих двоих как нашли, экстрасенсами?
– Нет, гораздо проще. У наших контрразведывательных служб есть своя мощная информационная система, которая собирает сведения о людях, полученные из различных источников, и анализирует на предмет выявления признаков шпионско-диверсионной деятельности. Например, некий инженер А, работая на режимном предприятии, интересовался работой, не входящей в сферу его компетенции. Тот же инженер А тогда-то находился на туристском теплоходе, где также присутствовал дипломатический работник одного из иностранных государств Б, в отношении которого есть данные, что он связан со спецслужбами. И так далее. Разумеется, машина предлагает только возможные варианты, а проверку и решения производит человек. Так же и здесь. Есть факт похищения, есть материал с камер в смежных зонах, есть данные о въезде таких-то лиц в СССР, есть программы идентификации биометрии… Короче, один из вариантов вывел в тот же день на ваш след. Естественно, сеть позволила более оперативно опросить вероятных свидетелей, работников ГАИ, милиции, просто отдельных граждан и сузить кольцо. Вот примерно так популярно.
– Тот, который называл себя Рафаэлем, говорил, что у него тут масса потенциальных сообщников. Заливал, наверное?
– В общем, да. Точнее, использовать так называемых «сайаним», добровольных помощников, здесь палка о двух концах. У нас на каждого гражданина собирается колоссальное информационное досье. Правда, обычно в это досье никто не лезет, эти данные так и лежат. Но если возникает запрос, анализом можно выявить склонности, связи, контакты, и в результате такой добровольный помощник скорее выведет на того, кому он помогает. Есть, конечно, минус – такой помощник приходится один на энное количество честных граждан, которые по формальным признакам подпадают под подозрение, поэтому проверять нужно достаточно осторожно, ну и это один из поводов для Запада обвинять нас в государственном антисемитизме. Слышали?
– Да, по «голосу». Но пока не сталкивался.
– Ну, как вы, наверное, сами поняли, никакого государственного антисемитизма у нас нет, и даже нет еврейского вопроса. Есть вопрос Израиля, причем от улучшения дипотношений с Израилем он, к сожалению, не исчез. Дело в том, что есть определенная часть граждан, которая восприняла нашу военную помощь арабам, начиная с шестидесятых, как угрозу их нации. Так сказать, исторической родине, где живут их исторические родители, которых они никогда не видели и которые их исторически воспитали, палец о палец не ударив, а только приглашая в качестве рабочих рук. Вот эти люди, считая себя борцами с преступным режимом, внутренне позиционируют себя как враги нашего государства. Сами позиционируют, это их свободный и сознательный выбор. Любое государство, будь оно хоть трижды демократическим, просто обязано делать так, чтобы люди, которые позиционировали себя его врагами, не имели существенного влияния на общество. С другой стороны, в нашем обществе на бытовом уровне существует определенное число демагогов и карьеристов, которые пытаются пользоваться ситуацией в своих личных целях. Ну, что-то вроде гопников, которым нужен повод, чтобы прицепиться. С ними тоже государству приходится постоянно вести борьбу. В общем, проблема рассосаться может, особенно если избегать лобовых пропагандистских кампаний в прессе, но пока сам же Израиль ее и культивирует. Правда, не столько для «сайаним», сколько для абсорбции. Да и вообще-то мы не делаем при сборе данных различий между нациями.
– То есть, если я правильно понял, в принципе каждый гражданин СССР должен бояться случайно совершить не тот поступок?
– Ну, чем лучше знаешь человека, тем проще понять, что какой-то поступок случаен, и его проигнорировать. Верно? Да и, собственно, вас здесь такие вещи как-то особенно тяготили? Вы вообще были здесь без документов, без прошлого…
– Ну, как сказать… Не знаю, привык, наверное. Да и надо было устраиваться.
– А для других это вообще естественно с детства, как осень, как дождь идет, и надо зонтик брать. Кстати, зонтик ваш потом передадим.
– Да что зонтик – мелочи…
– А у нас мелочей не бывает, – усмехнулся Гаспарян. – На вас тоже с появления в «Коннекте» завели досье, проверяли сведения, запрашивали, не в розыске ли вы, не пересекали ли границу, нет ли случаев нарушения границы, которые можно с вами связать. Но – осторожно. Людей, взявшихся ниоткуда, гораздо больше, чем преступников, шпионов, или хотя бы алиментщиков, не говоря уже о хроноагентах. Ну, поссорился человек с домашними и ушел начинать новую жизнь. Или запутался. Не станешь же всех сгонять в фильтрационные лагеря, хотя это самое простое решение, если нет ЭВМ. Да и не наше дело копаться во всяком бытовом белье.
Салон новой камовской птички был на пять человек; помимо Виктора, Светланы и Андроника, в него сели еще двое товарищей в штатском, которые в разговоре не участвовали. Внутри вертолет скорее напоминал летающее такси для бизнесменов: отделка была белой с темно-синим, пол и потолок покрыты пластиком под темное дерево, а удобные пузатые кресла с косыми крестами ремней и багажные ниши у заднего люка ничем не напоминали о пожарной охране. Между передними креслами, что были повернуты спинками от кабины пилота, стояла тумбочка с откидным плоским монитором, который, впрочем, здесь был не роскошью, а средством коммуникации. В заднем ряду кресел было три; Виктора посадили на среднее, а справа и слева от него сели два тех самых молчаливых сотрудника – то ли телохранители, то ли конвой. Турбина тихо загудела над головой, и винт начал раскручиваться. Машина вздрогнула, оторвалась от земли и плавно пошла вверх, легко пробив грязную облачную вату: Виктор с удовольствием отметил, что это чудо советской техники не трясет, мощная шумозащита позволяла говорить, не напрягая голоса, и огорчало только то, что со среднего кресла он не сможет любоваться уходящими от него вниз пейзажами золотой осени.
«Твою мать, какую страну мы профукали…»
Читателя, возможно, удивит, что для Виктора в этот момент технический прогресс оказался важнее неприкосновенности частной жизни. Но если подумать, это не так уж неожиданно.
Во-первых, в нашей реальности право на неприкосновенность частной жизни есть. Оно конституционно закреплено. И это радует. При этом гражданам откровенно надоело находить свои персональные данные в общедоступных базах данных, а также таких, что вроде как бы недоступны, но при наличии небольшой суммы их можно купить на компьютерной толкучке и в интернете. Если вы не имеете желания тратиться на сведения о чужом белье, вас все равно будут доставать спамом, чтобы вы эти базы купили. В той же реальности, куда попал Виктор, это право на неприкосновенность вроде как бы и не уважали, но и в домолинию этих данных никто не выложит, не говоря уже про то, чтобы продать, ибо первое – разглашение строго секретных сведений, а второе граничит со шпионажем. Вот и думай, что хуже. Можно сказать, все зависит от того, доверяем ли мы тем, кто собирает о нас данные.
Во-вторых, мысли Виктора в этот момент были заняты совсем другим. Он внезапно подумал, что шизвидные идеи покойного Брукса в нашей реальности негласно стали чем-то вроде решений Политбюро. Действительно, есть меньшинство, для которого из кожи вон лезут, создавая условия в виде пуска скоростных «Сапсанов», упрощения выезда за рубеж, проведения олимпиад и прочих тусовок: шизвиды должны быть мобильными и обрастать связями по всему миру. С другой стороны, есть большинство, которое буквально впихивают в быдляцкий образ жизни, культивируя потребительство и праздно-развлекательный образ жизни (достаточно включить телик и ждать, когда за кадром подскажут, когда смеяться) и убивая всякие позывы к труду не только тем, что трудящийся, сколько бы он ни вкалывал, не получит больше того, кто ворует и паразитирует, но и абсолютно бесправным положением самого работника. Миллионы людей скажут, что на заводе работают одни дураки. Коллективизм не умирает, его последовательно и методично пытаются вогнать в гроб.
Но самое интересное при этом еще грядет впереди. Лет через десять родители уже не смогут кормить консумптариев. Работать те не смогут, потому как разучились, спились, да и просто западло пахать; так что они либо пересядут на шею государству, либо пойдут воровать, и мы получим большой и неисправимый слой криминала. Что же касается шизвидов, они же нетократы, то они очень похожи на советских номенклатурных «блатных», которые тоже держались на связях и доступе к информации, и они за те же десять лет поймут, что просто паразитировать на этих ресурсах проще, чем что-то создавать. И тогда нашему светлому компьютерному будущему наступает белый и пушистый полярный песец. А в свете этого о прочих вещах как-то не особо думается.
Наконец, просто действовала обстановка – мягкое кресло, комфорт летучего такси и расслабляющие звуки хита «Энигмы» с двусмысленным названием «T.N.T. For The Brain», что Виктор всегда переводил как «Вынос мозга». Через пару минут он почувствовал, что его неудержимо клонит в сон, и начал клевать носом.
– Вздремните, – посоветовала Светлана, – приближается время, когда спать придется, если свободное время появится.
«Что она этим хочет сказать?» – подумал Виктор, но голова его уже отяжелела, и он погрузился в распухающие перед глазами теплые клубы – или это музыка вызывала в воображении такие ассоциации.
…Его разбудили, когда вертолет уже коснулся земли, за лесополосой шоссе, на асфальтированной площадке неподалеку от высокого забора НИИагропроминформатики. Повели его почему-то не в 210-й к Момышеву, а в цоколь, куда у него раньше не было доступа. Впрочем, ничего необычного он там не увидел: за постом был обычный офисный коридор с дверьми по обеим сторонам, отделанный голубоватой гипсоплитой.
– Сюда проходите, пожалуйста, – вежливо сказал Гаспарян, открывая дверь в комнату с номером 017; сам он, однако, не вошел, оставив Виктора наедине со Светланой.
Кабинет 017 выглядел несколько странно. В нем не было окон, стены были обиты пепельного цвета кожзаменителем, как обычно обивают стальные двери, из мебели присутствовали только пара мягких кожаных кресел и кожаный диван. Пол был покрыт пробковыми матами, и все это неприятно напомнило Виктору «Музыкальную шкатулку» из фильма «Ошибка резидента».
«Так, видать, проверочные мероприятия начинаются», – грустно подумал он. Впрочем, то, что Светлана пока находилась в той же комнате, внушало надежду. Пока внушало.
– Присаживайтесь. – Ее мягкая правая рука с тонкими пальцами указала на диван. Левой она держала какую-то черную папку, тонкую, как файл.
– Да я уже насиделся и належался, – полушутливым тоном ответил Виктор.
«Будет настаивать или нет? Что-то помещение странное».
– Ну, как хотите. Хотя лучше слушать сидя. Понимаете, есть сомнения в том, что ваши похитители всерьез планировали вас вывезти. Слишком рискованно.
– Я вот тоже этого боялся. Хорошо, ваши быстро подоспели.
– Да не слишком скоро. Понимаете, за это время вас могли завербовать.
– Ну да, конечно. Рафаэль начал потихоньку охмурять – дескать, людей у них ценят, то да се… Но я не давал никакого согласия и ни под чем не подписывался. Конечно, вы не станете мне верить на слово, но вы же в мыслях читать умеете, можете проверить.
– Виктор Сергеевич, – вздохнула Светлана, – дело немножко серьезнее, чем вы себе представляете. Дело в том, что вы можете не знать, что вас завербовали.

Глава 19
Вынос для мозгов

– Фигасе! – вырвалось у него. – Это что, как у Жванецкого – «грузин не знал, что он грузин»? Ну, послать человека из будущего, чтобы он там влиял чисто по своим убеждениям, – это понятно. Но как человек может работать на МОССАД, если он не знает, что на них работает?
– Вы говорите о сознательном сотрудничестве. Но может быть еще бессознательное. Используются определенные препараты, и под их действием человека вводят в гипнотический транс и внушают. Потом сознание человека под воздействием определенной фразы или с течением времени оказывается под контролем и кодируется. При этом личность человека расщепляется на несколько отдельных «Я», то есть одно «Я» можно спокойно проверять на «детекторе лжи», оно абсолютно честно и искренне на все ответит, ничего не зная о другом «Я», которое активизируется в определенный момент или по кодовой фразе. Такой человек может передавать информацию, как дискета, выдавать дезинформацию, вести себя соответственно заложенной программе и тому подобное. Собственно, вещь не новая, ЦРУ еще в пятидесятых вело исследование по программе «Артишок», и хотя тогда результаты скорее вызвали недоверие, но за прошедшие сорок лет… В общем, теперь для вербовки требуется не больше часа. И людей, заподозренных в том, что они прошли подобную процедуру, приходится нейтрализовывать.
– То есть так в принципе можно каждого посадить? Мало ли, имел контакт с иностранцем, а тот его и… Так, что ли?
– Ну, сажают за сознательное сотрудничество, а при бессознательном у нас реабилитируют, как жертв этих самых спецслужб. Лацман, кстати, тоже могла это сделать, если бы получила такое задание. Но в ЦРУ опасались, что такой способ вербовки может повлиять на достоверность информации о вашей реальности, тем более что у них нет прямых сведений о вашей связи с нами. В МОССАДе же узнают о вас благодаря утечке информации из ЦРУ и приходят к выводу, что рано или поздно вы заинтересуете нас и расшифруетесь, как хроноагент, причем на вас мы выйдем через наблюдение за агентами ЦРУ и анализ проявлений разведывательной деятельности. Вывезти вас скрытно невозможно. Поэтому у МОССАДа будет большой соблазн использовать хроноагента как агента влияния Израиля на будущую внешнюю политику СССР. Подменить то, что вы хотели бы нам сказать.
– Ясно. «Шеф дает нам возможность реабилитироваться…» Да, «Бриллиантовая рука» у вас была? Она ведь до хроноагента.
– Была, была. – Глаза ее погрустнели, и губы слегка вытянулись в трубочку, словно она хотела присвистнуть и передумала; черную папку она переложила на колени, пальцы правой руки потянулись к маленькому хромированному замку – и остановились на полдороге. После недолгой паузы Светлана продолжила: – Должна вас предупредить… Вербовщик может специально запрограммировать в сознании такие установки, которые срабатывают при попытке раскодирования и приводят к нарушениям психики. Так сказать, самоликвидатор.
– Странно, что вы меня об этом предупредили. – Виктор оторвался от спинки дивана и положил руки на колени. – Вы, наоборот, должны уверить меня в том, что все абсолютно безопасно. Зачем усложнять работу с вероятным зомби?
– Во-первых, положение. Мы обязаны официально предупредить реабилитируемого под роспись. Это по указу Президиума.
– Ну, в таких случаях можно и нарушить?
– Нет. По каждому случаю потом ведется проверка. И во-вторых, мое личное мнение – вы человек мыслительного типа, и у похитителей должны были возникнуть определенные трудности даже при использовании гипноза с применением наркотических средств. А дело ответственное. Вдруг вместо желаемого вы убедите руководство дать арабам ядерное оружие?
– М-да, это было бы оригинально… То есть я могу отказаться. И что после этого со мной будут делать? Это же не могут просто так оставить, чтобы человек зомбированный ходил? Его надо как-то обезвредить?
– Ну, «обезвредить» не значит «ликвидировать». Вас устроят на такую работу, на которой вы бы могли проявлять себя, зарабатывать, но ничего не менять. От вас ничего не будет зависеть, хотя никаких явных поражений в правах не будете чувствовать. В общем, сможете неплохо жить.
– Неплохо жить… Знаете, Светлана Викторовна, я искренне рад, что у вас все так гуманно… честное слово, спасибо…
– Да не за что. Закон такой.
– Закон… Только, понимаете, зачем я сюда попадал, даже этого я не узнаю. Это у нас там мир вот так устроен, что вроде как есть все права, а ничего ведь не изменишь, ничего, и куча инстанций есть, куда можно обратиться, а ведь ничего же не сделают, покидают друг другу бумажки и вежливо ответят, что не сделали, и партий много, а уже знаешь, за какой будет большинство… что-то я не то говорю, наверное…
– Нет, почему же? Продолжайте.
– Ну так вот, нас вроде как большинство, огромное большинство, а все устроено так, как будто мы все зомбированы и нас надо обезвреживать… И вот вдруг я проваливаюсь в другой мир, может быть, жесткий, строгий, в котором нет каких-то прав и свобод в том виде, как их у нас привыкли видеть, но здесь у меня появилась возможность что-то изменить. Ну, не спасти мир, не спасти миллионы человек, может быть, десять, не знаю, но вообще что-то улучшить. Да, вы скажете, это принцип здешнего сталинизма или социализма, рационализировать, улучшать, да, но, простите, вы не понимаете, как это важно для человека! Вы привыкли, для вас это как воздух, это естественно. Вы дышите возможностью хозяйски менять свой мир и не замечаете. И если там, у нас, отсутствие этого воздуха как-то незаметно, потому что все так, то здесь, когда все лепят этот мир так, как видят в своих идеалах, – здесь я не смогу жить без этого. Спиться, свихнуться то же самое можно. Бумаги у вас в папке, да? Давайте, я подпишу согласие. В случае чего – не хочу растягивать. А так хоть есть шанс побороться за мир, который не состоит из паразитов и проходимцев, не хочу я того будущего, которое Бруксы нам готовят. Давайте бумаги.
– Подождите. Может, вам дать время обдумать? Такое впечатление, что вы принимаете решение под настроением минуты…
– Светлана Викторовна! Я долго обдумывал. Я всю жизнь думал, мне давно не двадцать лет. Давайте бумаги. Ручка у меня вроде есть. Да и вообще – как это жить, думая, что в башке какая-то мина. Вы не имеете права отказывать.
– Ну хорошо, хорошо. – Она щелкнула замком, вынула какие-то листы. – Только вычитайте все подробно. Вот ручка со спецчернилами.
– На электронную подпись еще не перешли?
– Нет, для этих документов ЦИ и ЦБИ пока не принимают… На каждой странице внизу пишете «Ознакомлен» и расписываетесь, на последней – ставите подпись, число, расшифровку подписи.
«Ей надо снять с себя ответственность за хроноагента, в случае чего, – сказал себе Виктор. – Ну и ладно. Наши интересы совпадают».
– Знаете, – задумчиво произнесла Светлана, пока Виктор углублялся в параграфы документа, – некоторые наши аналитики считают, что у вас там массы действительно зомбированы, в период этой вашей перестройки и гласности, и их подпускать к выбору государственных решений нельзя, они развалят Россию по сценарию Госдепа США.
– Хм. У нас тоже так считают. Некоторые.
– Ну вот и верхи у вас где-то в девяностых тоже это поняли, что реформы должны идти без участия народа, что должна быть фактически одна политическая сила у власти, иначе все колонизируют и разграбят. Такая есть версия. Только вот одна закавыка: будут ли ваши верхи стараться для народа или для тех, кто побогаче? У вас же там нет конкуренции общественных систем. Зачем тогда государственным деятелям для населения стараться, если проще свой карман набить?
– Простите, не сейчас, – вежливо ушел от ответа Виктор, – вот бумаги. Ваша совесть спокойна.
– Я поняла… – Она сложила документы в папку, встала и подошла к двери. Взявшись за ручку, повернулась к Виктору и улыбнулась:
– Держитесь. Увидимся!
– Обязательно!
В комнате появились двое в белых халатах: низенький пожилой мужчина с остатками некогда темных волос за ушами и на затылке и изящная медсестра лет двадцати пяти, настолько хрупкая, что при одном взгляде на нее возникало желание защитить. Медсестра несла с собой какой-то чемоданчик. Плечистых санитаров в зоне видимости не появилось. Хотя они могли ждать за дверью.
– Добрый день!.. Э-э, сидите, сидите, я тоже сейчас присяду. Меня зовут Радий Николаевич, это, знаете, была мода на физиков, а я пошел по другой стезе. Как вас зовут, я знаю, можно не представляться. Ну что, решили узнать, есть или нету?
– Да. Так понимаю, с вашей помощью?
– Ну-у, голубчик, с вашей помощью, только с вашей. Это вы будете мне помогать, а я что, это просто трудовые будни, они же праздники для нас. Не чувствуете чего-то в состоянии странного, непривычного?
– Да вроде нет, не чувствовал. В вертолете вздремнул.
– Вздремнули – это хорошо, это очень хорошо. Сейчас Машенька возьмет у вас кровь из вены. У вас раньше брали из вены?
– Ну конечно.
– Отлично. Возьмет, посмотрит по тестам, нет ли алкоголя, каких-то лекарств, которые могут помешать, а пока она это делает, мы с вами посмотрим снимки, и вы, если какой-то предмет раньше видели, мне скажете. Договорились?
– Конечно.
Пока Виктор сидел с ваткой, зажатой согнутой рукой, и вдыхал запах медицинского спирта (Машенька взяла анализ крови так быстро, как будто Виктор присутствовал при фокусе), он просматривал на фотографиях и рисунках разные вещи – одни из них оказались приборами неизвестного ему назначения, другие довольно понятными, хотя и несколько неожиданными предметами; так, среди них, например, затесался метроном для музыкантов.
– Нет, – убежденно заявил он, когда Радий Николаевич вновь сложил вместе глянцевые куски тонкого картона, словно собираясь их тасовать и раздать, – ни одного из показанных предметов я там  не видел.
– И отлично. Не видели так не видели, это все теперь не принципиально. Ватку можете уже выкинуть. Машенька, как у вас там?
– Все тесты положительные, Радий Николаевич.
– Ну вот, у нас с вами все великолепно. Вы свободны, Машенька, подождите в коридорчике.
– А если бы что-то нашли?
– Назначили бы гемодиализ, чтобы вывести. Ну – нет ничего, и нам ничто не мешает. Садитесь поудобнее и следите за пальцами…

– …Четыре… три… два…
Виктор открыл глаза. По всему телу разливалась приятная свежесть, словно он только что проснулся в анапском санатории, и в приоткрытое окно залетает утренний бриз, пахнущий йодом и водорослями, а впереди ждет удивительный день – купание в Малой бухте, крабы и раковины в чистейшей воде, а под вечер – часовая прогулка на теплоходе под старый меланхолический блюз. Рядом с врачом стояла Светлана Викторовна и, чуть наклонившись к Виктору, внимательно смотрела на него.
– Ну-с, голубчик, как мы себя чувствуем? – осведомился Радий Николаевич.
– Подозрительно помолодевшим.
– Не волнуйтесь, никакой химии, мы таких вещей не применяем принципиально. Вы и должны чувствовать себя свежим и отдохнувшим.
– Понятно. А я в интернете читал, что после гипноза человек сонливый.
– Не читайте интернет, это вредно, я вам как врач говорю… Сонливость – это, например, может быть при первой стадии гипомании. А у вас откуда гипомания?
– Да, кстати, а результаты-то как? Почему не говорите?
– Ну, об этом я бы лучше доверил говорить женщине, – уклончиво ответил доктор и ретировался за дверь со словами: – Извините, спешу, у меня очередь из пациентов который час стоит.
– Ну вы-то что скажете? – обратился Виктор теперь к Светлане. – Что нашли-то?
– Вы не волнуйтесь. Прежде всего, выяснилось, что у ваших похитителей действительно были планы вас завербовать, после чего инсценировать провал, оставив вас в наших руках со свидетельствами того, что вы хроноагент.
– И? – Виктор почувствовал, как по его спине ползают мурашки.
– Случайность помешала. Они лишились препарата, который надо было вводить для наркогипноза, ампулы раздавили. Надо было добраться до тайника, где спрятан запасной комплект, а это время. Короче, у вас ничего нет.
– То есть можно продолжать работу? Или сначала к следователю?
– Вы хотите что-то сообщить следователю? – несколько удивленно спросила Светлана Викторовна.
– Да, собственно, ничего, но, наверное, так положено?
– Да вызовут вас, если надо, не волнуйтесь. Что вы там можете сообщить? «Шел, поскользнулся, упал»? Или они знакомили вас с секретными документами МОССАДа, пока вы макароны с тушенкой ели? На сегодня все, отдыхайте, тем более что до конца рабочего дня полчаса. Вообще вам положен двухнедельный отпуск для реабилитации, но по оперативной обстановке пришлось заменить денежной компенсацией. Ее вам начислили на карточку. Это, конечно, меньше, чем вам Брукс давал, но все-таки.
– Прекрасно. Смогу сам выбрать нормальный пленочный фотик, а не тот, что Брукс навязывал.
– Что он навязывал?
– Цифровую камеру. Чтобы передавать информацию методом стеганографии.
– Ладно. Это уже большого значения не имеет. Вообще до конца этапа операции никаких встреч со связными.
– Что ни происходит, все к лучшему. А то из-за меня тут уже шесть трупов. Хотя вообще-то не так много, всего шесть, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Неужели движемся к гуманизму? Что-то я не то говорю…
– Это эйфория. Временная реакция, Радий Николаевич объяснял. К завтрашнему утру должно пройти. Момышев в курсе, что вас раньше отпускаем. Тем более что по табелю вы в командировке.
«Что, еще и командировочные начислят?» – удивился Виктор, но спросить не успел, потому что Светлана продолжала:
– Вещи ваши в отделе. Мобел мы, правда, вам заменили, модель та же, тот, что был, отправили на специсследования. Да и, кстати, вас уже на проходной ждут. Вероника Станиславовна тревожится за ваше здоровье.

Глава 20
Королевские выборы

– С вами все в порядке? Мне сообщили, я с работы отпросилась раньше.
Вероника была в красно-коричневой кожаной куртке, из-под которой виднелось толстое шерстяное коричневое платье, не скрывавшее приятных округлых колен над высокими черными, теплыми по случаю мокрой погоды, сапогами; прическу закрывала вязаная шапочка.
– Со мной? Великолепно, даже с работы пораньше отпустили. Слушайте, а давайте сегодня посидим в каком-нибудь ресторане или кафе. Мне сегодня дали что-то вроде премии, так что гуляем. Какие у вас тут приличные заведения, где можно нормально посидеть?
– Не хочу в ресторан. Вечером дождь пойдет, потом добираться… Хотела вас пригласить к себе и угостить чем-нибудь необычным. Вы пиццу любите?
– А у вас есть пиццерии или развозят на дом?
– Нет, пиццерий у нас нет. У нас есть блинные, пельменные, сосисочные, шашлычные… Это в туристских городах открывают пиццерии, суси-бары, бистро, гаштеты, и как их там, чтобы интуристы могли обедать в привычной обстановке. А пиццу у нас в Союзе обычно готовят дома, каждый по своему вкусу. Какую вам сготовить?
– М-да, были у меня знакомые, что обедали в суси-баре… Если честно, то предпочел бы русскую кухню. Кстати, какой у вас тут телефон радиотакси? – Виктор полез за мобилой в борсетку.
– Зачем такси? – удивилась Вероника. – Тут пять минут дойти до трассы – и моторы свободные, как в метро. Это какой-то купеческий шик.
– Понятно. «Наши люди в булочную на такси не ездят». Извините, пожалуйста, просто хотелось для вас тоже что-то сделать.
– Слушайте, я все прекрасно понимаю, – зашептала Вероника в ухо Виктору, – вы еще не совсем отошли от жизни там . И переволновались. Меня Светлана предупредила.
Попутная маршрутка оказалась не совсем свободной; Виктор вспомнил правило «садиться во второе такси, минуя первое», а на следующей уже сказывалось окончание рабочего дня. Несмотря на высокие потолки микроавтобуса, стоя в нем ехать все равно не разрешали (как объяснила Вероника – из-за большей, чем у троллей, скорости на поворотах), так что они попали только в третью машину.
Когда они вышли в микрорайоне у Самолета, на лужах вновь появились первые круги от редких капель, и начинающийся листопад пронес перед ними, будто на воздушном параде, эскадрилью березовых листьев цвета недозрелого лимона, вылетевшую из лесонасаждений вдоль шоссе на свое первое и последнее, как у камикадзе, задание, и Виктор подумал, что идея Вероники пригласить его к себе в гости была очень разумной. Где-то за серой пеленой облаков низко прогудел то ли крупный воздушный лайнер, то ли тяжелый транспортник, за ним еще один.
Стекляшка со скромной надписью из газосветных трубок «Гастроном», не обремененная привычной для нашей реальности крикливой рекламой, была как раз по пути.
– Давайте заскочим на секунду.
– Зачем? У меня дома все есть.
– Ну не могу же я в гости с пустыми руками. Так не принято.
– Слушайте, ну какие предрассудки… Ну ладно, только недолго.
– Конечно, недолго…
Гастроном был на самообслуживании; взяв корзину, Виктор первым делом рванул к островку древней магазинной культуры, в котором покупатель и продавец были разделены нерушимой границей прилавка. То есть к винному отделу.
«А что же у нее будет, рыба или мясо? – подумал он. – И спросить вроде неудобно. А может, ни рыба ни мясо? Тьфу, какая ерунда, лучше проконсультируюсь».
– Девушка, а какое вы мне посоветуете вино в гости? Дамское и такое, чтобы безошибочно к любому столу.
– Понимаю, – согласилась девушка, то есть на самом деле степенная продавщица, уже привыкшая к тому, что основной контингент ее покупателей в сталинском обществе не берет «на троих», – есть беспроигрышный вариант, но это дороговато.
– Роли не играет. Что за вариант?
Продавщица подставила складную лесенку, как в старых купейных вагонах, достала откуда-то с верхней полки бутылку светло-янтарного вина и поставила на прилавок перед Виктором. Бутылка эта была похожа на невесту-мулатку из латиноамериканского фильма: ее этикетка и пробка сверкали девственной белизной фаты, красные и золотые надписи над обширным венком золотых медалей лишь подчеркивали это сияние.
– Советую вот это. Мускат Белый Красного Камня. Создано за несколько месяцев до начала Великой Отечественной. В свое время бочку этого вина каждый год привозили в Лондон для королевы Елизаветы Второй. Знаете, мужчина, такого вина в мире нигде больше не делают. Вроде как у них в Массандре виноград этот поливали из горного озера, где в воде серебро нашли, как в ионизаторах. И вот это серебро в вино переходило.
– А потом? – Виктор подозревал, что, как многие хорошие начинания на Руси, это тоже могло заглохнуть.
– Потом? Вино осталось то же, если вы имеете в виду. Королева сменилась. Это был выбор королевы. Берете?
– Конечно. Сколько с меня?
– Тридцать два сорок.
«Ого!» – подумал Виктор. Выходило вдвое-втрое дороже других приличных сортов. С другой стороны, если дама сама приглашает в гости…
В кондитерском отделе сразу же попался на глаза тоскующий за плоским толстым стеклом холодильной витрины в окружении собратьев килограммовый торт «Рог изобилия» от местной домовой кухни. Это была загадка, мучившая Виктора с детства, с той самой минуты, когда он увидел это кулинарное чудо на странице книги «Кулинария» пятьдесят пятого года; фотка артефакта в книге была, а вот рецепта почему-то не оказалось. Виктор даже слышал легенду, что сие чудо кулинарии имело дореволюционное происхождение и французские корни.
Торт и в самом деле был хорош на вид. На бело-розоватой кремовой плоскости, как на скатерти, вальяжно и буржуйски-вызывающе возлежал коричневый шоколадный рог стиля модерн, похожий на граммофонную трубу, из раструба которой глядели младенческие личики четырех белых роз в окружении ромбиков из цукатов и желе. Свободные места по бокам рога занимали сахарные кисти, изображавшие розовый виноград.
Торопясь к кассе (нельзя же заставлять ждать!), Виктор подумал, что надо бы какой-то десерт, и прихватил первое, что попалось, то есть анапский виноград и полосатую, как восточный халат, бухарскую дыню, смутившую его своим ароматом; перед самой кассой он заметил маленький закуток с вывеской «Цветы» и обогатил свой джентльменский набор букетом пурпурных роз из бежицкого питомника. Кстати, в сравнении с нашей реальностью, розы оказались весьма недорогими. Скучающая кассирша (а вы видели в наших универсамах скучающих кассирш?) при его виде оживилась и тут же предложила блестящую подарочную сумку, но Виктор ограничился пакетом.
– Боже, ну зачем? – воскликнула Вероника при виде Виктора и цветов. – У меня же не день рождения… Дайте я хоть торт возьму, а то неудобно и помнется.
– Ни в коем случае. Детям – мороженое, даме – цветы.
– Действительно… Я просто растерялась, – промолвила Вероника и взяла букет. – Они прелесть. Идемте же, я подержу над вами зонтик, а то у вас руки заняты.
Над головой опять неторопливо прокатился самолетный гул, и не успел он затихнуть, как где-то с севера послышался новый; не прекращаясь, волны глухого, словно придавленного периной облаков, рокота перекатывались через город.
«Не пассажирские, нет. Раньше не летали так часто. Военно-транспортные, низко. Из Сещи, наверное».
Шестнадцатиэтажный пирамидальный крест, увенчанный стрелами антенн сотовой, при свете дня выглядел еще внушительнее.
– Да, знаете, у нас тут что-то днем с камерой на подъезде случилось, точнее, с кабелем, сразу починить не смогли, так представляете – ЖЭУ прислало этого, ну, как его, как за рубежом…
– Портье? – Виктор вдруг подумал, что ему надо поддерживать легенду о прибытии из очень дальнего зарубежья, а швейцаров зовут швейцарами только в России.
– Нет, портье – это в гостиницах, а в жилых домах – это иначе, тоже по-французски.
– Консьерж?
– Да, консьерж. Вы, наверное, больше в гостиницах проживали или в небольших домах – если не секрет, конечно?
– Ну, так консьержи и в гостиницах есть, – попытался он уйти от ответа.
– Я так и поняла.
– Ну так если он вместо камеры, это не консьерж, а секьюрити.
– Кто? А, понятно. Ну, ЖЭУ назвало, что консьерж. Может, они в названиях не разбираются, может, у них по штату положен только консьерж, если дом с обслуживанием. Ну, например, дом для инвалидов.
Тот, кого Вероника назвала консьержем, не был похож ни на консьержа, ни на охранника. Сухощавый мужчина среднего роста в лыжном темно-синем свитере с оленями, с невыразительным, безо всяких эмоций лицом, недвижно сидел на раскладном рыбацком полукресле возле лифта, и ему явно не хватало удочек. Никакой формы на нем не было, только бейджик с номером ЖЭУ и телефоном. На всякий случай Виктор вежливо поздоровался; в это время раскрылись двери лифта, и Вероника поспешила затянуть его в кабинку. Виктор оказался возле пульта.
– Нам на пятый, значит, жмите третью.
– Странный у вас лифт.
– Лифт? – Она удивленно, чуть исподлобья, сверкнула на Виктора большими глазами. – Это квартиры такие. В двух уровнях. Поэтому коридоры через этаж. Сейчас увидите.
Зашипели створки; Виктору на мгновение показалось, что он попал в корпус санатория. Вокруг шахты лифта и лестницы звездой расходились четыре коридора со стеклянными дверьми в конце, через которые проникал бледный свет угасающего вторника.
– Там у нас что-то вроде веранды, – прокомментировала Вероника, – большая такая общая застекленная лоджия, и все туда сносят фикусы и пальмы, что привезли со старых квартир. Получается зимний сад. Потом покажу, увидите…
«А консьерж, похоже, вовсе не консьерж».
Виктор расстегнул барсетку, вытащил ВЭФ и, набрав условный номер, заговорил, не дожидаясь ответа:
– Диспетчерская? Скажите, ЖЭУ присылало консьержа по аварии видеокамеры у Самолета, ну, дом такой, как пирамида? – Он досадовал, что не запомнил номера дома и улицы.
– Все в порядке, – ответил голос Светланы, – не волнуйтесь.
– Да. Да. То есть работы ведутся? Отремонтируют? Да? Большое спасибо. Извините за беспокойство. Починят скоро, сказали, – обернулся он к Веронике, которая уже отпирала дверь.
– Конечно, починят. Проходите, тут прихожка, вешайте сюда.
Щелкнул выключатель; в коридоре, отделанном под желтоватый природный камень, Виктор увидел слева то, что хозяйка дома называла «прихожкой», то есть красноватого цвета яблони шкаф с вешалкой и зеркалом. Справа от входа вверх вела неширокая лестница с деревянными перилами в тон.
– Это в спальни, – пояснила Вероника, положив розы на тумбочку и стягивая сапоги, туго обтягивавшие ее стройные крепкие икры. – Одна моя, другая – Таисии… Тапочки вот там.
– Красивое имя. Вообще хорошо, что вернулись к старинным русским именам.
Вероника вновь сверкнула глазами, в которых на мгновение Виктору почудились озорные огоньки.
– Только не смейтесь: это в честь Таис Афинской. Знаете, у Ефремова…
– Зачем смеяться? Это тоже мой любимый писатель… А в двухкомнатных тоже есть лестницы?
– А здесь нет двухкомнатных, однокомнатных… Весь дом одни трехкомнатные. Все семейные, с детьми.
– Ну да, и потолки, смотрю, повыше.
– Так это в гостиной и на кухне. Два семьдесят. А наверху – как в дачных домиках, два тридцать. Эксперимент такой – ученые установили, что советский человек активно живет в гостиной и на кухне, а в спальне либо тихо сидит занимается, либо спит. Зато два санузла – внизу туалет с раковиной, вот там дверь, в конце коридора, и вверху совмещенный, с ванной, очень удобно. Проходите сейчас на кухню, я поставлю цветы – и разберем, что у нас есть к столу.

Глава 21
Трындец низкой интенсивности

Кухня у Вероники хоть и была раза в полтора больше хрущевских, но тоже оставалась торжеством советского функционализма. Хотя, впрочем, может, и не советского. Стены были покрыты крупной кафельной плиткой под терракоту, ряды тумбочек и шкафчиков, в которые был встроен двухметроворостый трехкамерный холодильник, автомойка посуды под раковиной – все это навевало Виктору ностальгические воспоминание о машинном зале ЕС ЭВМ. Пейзаж оживляли гераньки на окне, большая декоративная глиняная тарелка на стене, с барельефом, изображавшим винный погребок, песочно-желтая видеодвойка на кронштейне и люстра с тремя подвесами на покрытом темным лаком штурвальном колесе. На стоявшем у окна обеденном столике возлежала маленькая кассетная магнитола.
Очутившись на кухне, Вероника почувствовала себя в родной среде и тут же взяла в свои руки бразды правления.
– Ставьте все здесь, я сейчас разберу. Вон в том шкафчике салфетки, там сверху, на стол постелить. Стойте, что же я? Гостя на кухне принимаю. Подождите, сейчас дам другую, накроем в гостиной.
– Вероника Станиславовна! – воскликнул Виктор. – Да ведь нас всего двое, мы прекрасно и здесь чай попьем. Здесь уютно, телевизор, магнитофон… А потом перейдем в гостиную. Зачем туда-сюда бегать?
– Вы так считаете? – Она улыбнулась, и ямочки на ее щеках заиграли. – Ладно, давайте здесь. А насчет электроники – да, это со студенческих лет моя слабость. Вы знаете, у меня четыре телевизора! В зале «Рубин» шестьдесят один сантиметр, здесь «Березка» тридцать один, и в спальнях два «Шилялиса», тоже цветные, двадцать три… Ах да.
Она взяла пульт и нажала на первую кнопку.
– Сейчас программа «Взгляд» будет.
– У вас тоже есть «Взгляд»?
– Да у нас она уже лет пятнадцать. Это американцы с прошлого года начали с Барбарой Уолтерз и Билли Гедди.
– Действительно…. – согласился Виктор, мучительно вспоминая, что же такое американцы начали с прошлого, то есть девяносто седьмого, года.
На экране появился Александр Любимов и какой-то морской офицер, еще не пожилой, лысоватый; Виктор попытался вспомнить, где он мог видеть этого офицера в своей реальности, но этого ему так и не удалось.
– Юрий Николаевич, – спрашивал его Любимов, – не могли бы вы прокомментировать нашим телезрителям последние действия руководства НАТО? Это частное, локальное стремление начать военный конфликт, или за ним скрывается какая-то более общая стратегия этого военного блока?
– Понял вопрос. Наши теоретики полагают, что все мы, по сути. становимся свидетелями и косвенными участниками начала очередной мировой войны – войны низкой интенсивности. Война эта примет затяжной характер, а ее содержанием, как фактически декларировано блоком НАТО, станут операции по свержению неугодных режимов, обеспечению возможности разграбления энергоносителей третьих стран и их природных ресурсов, уничтожения производств оружия массового поражения и средств их доставки, перекраивания существующих границ и территориальной принадлежности и изменения политических систем. Прикрытием для этого будут служить кампании против международного терроризма, борьба с правительствами, поддерживающими терроризм, борьба с торговлей оружием, наркомафией, пиратством, а также защита национальных меньшинств и этнических групп.
– То есть я правильно понял, что нам угрожает не очередная горячая точка, а мировая война?
– Да. Вы правильно поняли. Югославский конфликт должен лишь поставить последнюю точку в продвижении НАТО на восток. После этого вытеснение СССР, скажем, из Болгарии – это дело недолгого времени, болгарское правительство уже готовит требования вывода наших баз. Войска альянса будут присутствовать на наших южных и западных границах, и зона ответственности блока приблизится к западным областям Китая. На втором этапе противодействия, по мере достижения Китаем военно-экономического могущества, способного эффективно противостоять планам США, не исключен вариант упреждающего силового воздействия на Китай, а вместе с ним и Россию, что по существу будет означать развязывание Третьей мировой войны в ее классическом понимании, в ходе которой одним из главных средств достижения поставленных целей будет высокоточное оружие, а также, возможно, и оружие массового поражения.
– Вы извините, как-то легко вы это все говорите, даже не по себе становится, – улыбнулся Любимов.
– Ну, я думаю, для вас лично это далеко не неожиданность, и вы к этой мысли давно привыкли, так скажем, потомственное.
– Ну, это личное, но сейчас я, как телеведущий, обязан сопереживать со своей аудиторией.
– Понимаю. После Великой Отечественной наша пропаганда строилась на том, что мы должны избежать новой мировой войны. Такая позиция основывалась на том, что применение Советским Союзом, Соединенными Штатами и рядом других стран ядерного оружия может привести к гибели всего человечества. Однако за прошедшие четверть века появились и получили большое развитие новые виды вооружений, в частности, высокоточное оружие, космическое и информационное оружие. Высокоточное оружие по ущербу, которое оно наносит противнику, уже сейчас сопоставимо с ядерным…
– Можно? – Вероника поставила на стол высокую и стройную хрустальную вазу, похожую на квадратную трубку, в которой расположила подаренные розы. – Какие красивые… Виктор Сергеевич, вы просто изумительный человек.
– Да что вы, – смутился Виктор. – Вам помочь? Скажите, что нужно.
– Нет-нет, я сама все соберу. Интересная передача, правда?
– Да уж, пожалуй.
– Любимов всегда интересно ведет. Хотя, как ведущий, он мне поначалу не нравился. Немножко много такой красивости, ну вот так как-то. – И она сделала неопределенный жест руками. – Мне нравятся более простые люди, ну, как, например… как, например, вы. Хотя это очень субъективно, конечно.
Она поправила ладонями волосы, двумя волнами сползавшие по вискам. Милая женщина, подумал Виктор. Начинается мировая война, а женщину будет волновать прическа и характер телеведущих, которые давно уже принимаются как телезнакомые.
– …Одна из главных причин будущей войны против СССР – это передел транснациональными корпорациями топливно-энергетических регионов мира. В пределах нашей страны их три – Каспийский, Кавказский и Восточно-Сибирский. Несомненно, остаются и такие ранее действовавшие причины, как стремление уничтожить на территории СССР нового, зарождающегося евроазиатского центра силы и мощного конкурента на мировой политической и экономической арене и экономическое стимулирование гонки вооружений, что создает заинтересованность в ней военно-промышленных сил. К этому всему добавляется соперничество на цивилизационно-культурной основе.
– То, что раньше называли идейным противостоянием?
– Нет. Идейное противостояние может происходить в рамках европейской и близких к ней культур. Сейчас же складывающиеся центры силы будируют соперничество культур, сложившихся на разной основе, – христианско-православной, христианско-католической, исламской, конфуцианской, японской, латино-американской и так далее…
– …Вот, тарелочки пока расставьте, сейчас я передам нарезку ветчины с сыром и фруктовое канапе. Вы любите фруктовое канапе?
– Обожаю.
– Это, знаете, просто: берете разные фрукты, можно консервированные, нанизываете на шпажку и поливаете растопленным весовым шоколадом, знаете, в булочной такие плитки толстые…
– …Так что же все-таки будет представлять вот эта самая мировая война низкой интенсивности, так сказать, с точки зрения нашей военной науки? То, что это что-то новое, понятно, а что именно, если не секрет?
– Я могу сказать в общем. Сейчас наши теории исходят из того, что войну отличает не форма насилия – на войне применяются необязательно все известные формы насилия, – а основные ее сущностные признаки.
При слове «сущностные признаки» Александр Любимов с несколько удивленным лицом посмотрел на военного, но продолжал внимательно слушать.
– Это бескомпромиссная борьба с применением средств насилия в течение определенного времени, это победа одной из сторон и поражение другой, и существенное изменение соотношения сил, и в итоге их другая расстановка.
– То есть, простите, если, так сказать, для средних умов, война – это необязательно стреляют и убивают? Но принуждают помимо воли?
– Именно так. Хотя еще рано говорить, что война обойдется и без выстрелов и без потерь…
– …Я пока не буду накладывать горячее, оно в чугунной кастрюле в духовке. Минтай под польским соусом с картошкой.
– Да конечно, пусть стоит. Вон сколько закуски, может, даже ее хватит… Давайте я протру фужеры.
– Вот полотенце. Они вообще чистые, но на всякий случай…
– …Политические цели войны могут быть достигнуты сегодня без сражений массовых армий и даже без непосредственного полного разгрома войск противника. Тотальная война индустриальной эпохи, ведущаяся с широкомасштабным использованием оружия против армий и народов, исторически себя изжила, ибо ведет к глобальной катастрофе, гибели цивилизации и среды обитания. Главная цель войны – разгром «бесконтактным» способом экономического потенциала любого государства, на любом удалении. Вся мощь будет направлена лишь на безусловное поражение объектов экономики противника путем одновременного нанесения мощнейших информационных ударов и массированных ударов непилотируемого высокоточного оружия различного базирования.
– То есть что получается? Новое оружие позволяет нам избежать ядерной войны?
– Да. Тотальной войны.
– Но это же фактически позволяет развязать мировую войну, так сказать, нетотальную, где, ну, скажем так, определенная часть человечества в стране-агрессоре может выжить и неплохо существовать?
– Точно так. Как только ликвидировали угрозу гибели человечества, у человечества вновь появилась возможность воевать.
– Иными словами, то, о чем мечтали все прогрессивные умы, это и привело к новой войне?
– Можно сказать и так.
– И этого никак нельзя избежать, договориться? Неужели наша вот эта планета людей позволит собой управлять шайке насильников?
– Надо исходить из реальности. Так называемые диссиденты подкидывали нам идеи, что конфронтация вызвана существованием социалистического и капиталистического лагерей. Это не так. Объединившаяся Европа, военно-экономическая мощь которой сопоставима с американской, стремительно усиливающийся Китай, развивающаяся Индия, всевозрастающая активность и антиамериканская агрессивность мусульманского мира, регион Юго-Восточной Азии с быстро развивающейся экономикой и, наконец, укрепляющий свой экономический потенциал и военно-политическое влияние в мире Советский Союз – все эти факторы противодействуют стремлению США к установлению своего диктата в мировом масштабе. С другой стороны, великодержавная политика Вашингтона в отношении остального мира, включая своих партнеров по блоку НАТО, пренебрежение в угоду своим интересам международным общественным мнением и решениями официальных органов мирового сообщества будет сопровождаться дальнейшим ростом антиамериканских настроений, но…
– …Но я забыла, где у меня был штопор.
– Все нормально, у меня нож-трансформер. Ап! Вот и штопор.
– Слушайте, вы просто всем владеете, от космоса до штопора…
– …Кто владеет космосом – тот владеет Мировым океаном, а кто владеет Мировым океаном – тот владеет миром, – это на будущее остается в силе?
– Сегодня следует к космосу добавить информационную сферу. Это хорошо понимают в Америке. Приведу такую цифру: из двадцати двух критических технологий стратегического уровня, определяемых на перспективу, двенадцать касаются непосредственно информатики.
– Больше половины.
– Да. При этом на технические средства управления, разведки и радиоэлектронной борьбы расходуется пятая часть военного бюджета.
– Знаете, когда услышал это, просто порадовался за успехи нашего ГК РЭП…
– Все, садимся, хватит политики, потом досмотрю. У меня там в гостиной видик по программе пишет. – Вероника приподняла хрустальный бокал с классическим узором сервиза «Банкетный», который в далеком пятьдесят втором сам Сталин выбрал для приема в Кремле иностранных делегаций, и полюбовалась мускатом. – Красиво играет. Вы накладывайте себе… или за вами поухаживать?
– Давайте я за вами поухаживаю.
– Да я сама положу… За что же мы подымем сосуды с этим крымским шедевром?
– Ну, наверное, за войну или за любовь? Хотя за любовь третий тост.
– А за войну… что за войну? Все ясно. Мы люди гуманные, мы не дадим взорвать планету, мы просто дадим вползти ей в каменный век. Знаете, вот эти здания все, без экономики, если их не топить, не ремонтировать, крыши не латать, они сами развалятся, без всякой атомной бомбы. Гигантская экономия урана… Так что, Виктор Сергеевич, давайте за нашу встречу.
Вино показалось Виктору слегка непривычным и слабеньким, но он отнес это на счет дамского характера сего удивительного напитка. Букет был изумительным и утонченным: аромат мускатных ягод смешивался в нем с медовыми тонами цветов трав альпийских лугов, и томное благоухание чайной розы было оттенено, точно контуром, пряной свежестью апельсиновой корочки, а легкий привкус цитрона придавал неповторимую изысканность и благородство. Казалось, оно пришло из далекого мира мечты о том, что простой рабочий человек станет на земле высшим сословием, аристократией среди равных себе.
– Царственный вкус, просто царственный, – произнесла Вероника, оторвавшись от бокала. – Незабываемый, как наша с вами встреча. Вы правы – надо пробовать прекрасные вещи, пока они есть сейчас. И помнить о хорошем всю жизнь. Берите сыр, он как раз подходит к мускату. Или сырные тосты. Кстати, на Брянске-первом хлебозавод недавно освоил интересную вещь – хлеб с салом. То есть он уже выпечен с салом. Для туристов и на пикники просто незаменимо.
Виктор вновь наполнил бокалы и залюбовался золотом напитка, отраженным в хрустальной грани, затем ямочками на щеках Вероники; он подумал, что ямочки ей очень идут, как и слегка вздернутый носик.
– Вы скажете тогда третий тост, – опередила она его желание, – а этот давайте поднимем за нашу мирную электронику, за наш невидимый щит и за всех, кто был причастен, но кого уже никогда с нами не будет.
– За это, наверное, надо стоя…

Глава 22
Раскованная игра

– Так… не надо все время о грустном… – Вероника надавила клавишу магнитофона, в прозрачном окне крышки неторопливо завращались ребристые головки подкассетников, и по комнате, словно аромат из восточной курильницы, стал неторопливо расплываться безукоризненно-медовый голос Нинны Фрилон. За окном лениво умирал последний сентябрьский вечер, и солнце, на минуту прорвавшись за линию облачного фронта, бросало на верхушки шестнадцатиэтажных башен, живописно разнообразивших застройку микрорайона, последние лучи, янтарные, как вино, которое они с Вероникой только что пили; это навело Виктора на мысль вновь наполнить бокалы.
– А вообще, наверное, только у нас в Союзе говорят на кухне вечером о политике, – опять вернулась она к теме, – только не надо мне говорить, что это жизнь, я и так понимаю, но почему именно на кухне? Или где-нибудь там в Аргентине тоже такое бывает?
– Наверное, потому что в другое время некогда. Вот я, например, не понял, как культурные различия цивилизаций могут вести к войне.
– Вы серьезно?
– Ну, я на таких вещах не специализировался. Немножко на другом.
– Так это проще простого. Главное, что одни от других отличаются, что можно сразу понять: это – «мы», это – «они». Дальше развивают ксенофобию. Вон у американцев всякие бэд бойс – арабы, латиноамериканцы, русские – ну, в смысле русские, все, что из СССР, вы понимаете.
– Конечно. Так что я бэд бой.
– Я буду учитывать, – немножко игривым тоном произнесла Вероника, – но ведь человек может меняться в лучшую сторону? Скажем, встретив того, кто на него повлияет.
– Тогда за это третий тост. За несравненную хозяйку этого дома, один светлый взгляд которой способен вывести на путь добра и любви… к ближнему.
– За любовь к ближнему, – Вероника стрельнула в него чуть прищуренными глазами и пригубила бокал под звуки «Прелюдии к поцелую», неторопливо глотая и смакуя чудесную, ароматную и слегка дурманящую жидкость под пряный доверительный тембр вокала темнокожей уроженки штата Массачусетс.
– …Никогда не думал, что минтай может быть таким королевским блюдом.
– Может, если мариновать его в ркацители с лимонным соком. У нас кулинарные вина выпускают в таких пакетах с крышечками. Для шашлыка мариновать в нем тоже неплохо. Знаете, я рецепты со студенческих лет стала собирать, когда в общежитии жили. Тогда себе готовили в основном что побыстрее, вермишель с яичницей или картошку на сале жарили, некогда было, и все-таки хотелось уметь приготовить что-то такое, чтобы удивить. Кстати, не завела себе ни микроволновки, ни скороварки, ни тостера, вот это ускоренное приготовление, оно как-то…Так, сейчас мы это уберем и тарелочки поставим для торта… или попозже?
– Конечно, торт попозже. Пусть уляжется.
Они быстро прибрались, Вероника поставила посуду в мойку, и они перешли в гостиную, интерьер которой можно тоже было назвать по-советски консервативным. Всю стену напротив двери из кухни занимала полированная стенка до потолка, цвета яблони, с телевизором в нише – как раз напротив дивана между дверью на кухню и окном. По другую сторону двери стоял полированный обеденный стол со стульями, оставляя свободным пространство в центре зала. Большую часть стены напротив окна занимала остекленная дверь-ширма: раздвигаясь, она объединяла гостиную с прихожей, что было удобно для приема гостей. Кроме телевизора в стенке стоял солидный радиокомплекс, с вертушкой, двухкассетной декой, эквалайзером, CD-плеером и тюнером, а также видеомагнитофон; две колонки висели по углам напротив стенки, и рядом с ними – прожекторы цветомузыки.
Любопытствующая кошка вышла из кухни вслед за ними, потянулась и, вспрыгнув на диван, устроилась верхом на спинке. Как все кошки, она любила, где мягко и тепло.
– А домолиния у вас в стенке? – поинтересовался Виктор.
– У меня два терминала в спальнях. Иногда, знаете, не спится, сидишь в сетях. Ну и спальни – тихое место. Что будем смотреть? Говорят, скоро кассеты отомрут, потому что ЦВД сделают дешевле кассет. Как вы думаете?
– Правильно говорят.
– Ну вот, значит, надо присматривать ЦВД. Только на них писать нельзя.
– Со временем и запись будет. Только удобнее на рекордеры с жестким диском писать.
– Этого не будет. Потому что в «Домолинии-3» сделают такую скорость, что будет телетрансляция прямо из сети, и записи передач будут готовые лежать. И туда же можно будет класть то, что сняли на видео. Это же удобнее. На бытовке диск может накрыться, а в сети все данные копируют и хранят, чтобы не потерять. Вообще сейчас у нас такие процессоры проектируют, такие… Наши взяли соцобязательство к началу пятнадцатой пятилетки повысить тактовую до гигагерца.
– Так, а сейчас какая?
– Четырнадцатая. Год третий, решающий.
– Повысят, – согласился Виктор, прикинув в мыслях дату выхода третьего Пня.
– Отлично. А что будем смотреть? – спросила Вероника, роясь в кассетах. – Детектив, комедию, фантастику?
– А вы любите танцевать? – неожиданно для себя спросил он.
– Что?
– Ну… очень удачный интерьер комнаты… – Он спешно пытался выйти из положения, которое показалось ему неловким. – Все так здорово расставлено, много места, танцевать можно.
– Вы хотели пригласить меня на танец? Как пел Утесов – «В этом зале пустом мы танцуем вдвоем»?
– Почему нет? Если вы не… – Он хотел сказать «не против», но подумал, что покажется слишком стеснительным, и это будет, в свою очередь, стеснять даму, – если вы не планировали что-то другое.
– Вы сейчас удивитесь, но я вообще не знала, что будем дальше делать! Вот так подумала, ну что там, будем сидеть, альбомы перелистывать, или смотреть кино… буднично как-то. А я люблю танцевать и не разучилась, просто где сейчас, разве что когда на праздники собираемся, и в кафе тоже надо компанией… Над диваном свет чуть-чуть прикрутите, чтобы видней была цветомузыка… да и, кстати, вы не против, если мы перейдем на «ты»?
Виктор вдруг подумал, что Вероника, уходя в работу и воспитание дочери, не думала о том, чтобы развивать в себе умение обольщать и строить отношения; это была еще одна из причин, почему она, при всей ее природной красоте и достоинствах, не встретила до сих пор другого спутника жизни. Сейчас она явно терялась, и это обстоятельство вызывало у Виктора желание проявить к ней какое-то особое внимание и заботу.
– Абсолютно не против. У меня такое чувство что мы с тобой знакомы чуть ли не со студенческой группы.
– Может, так и было? Хотя я не помню. Или это вино немного туманит голову. У вас не туманит?
– Нет.
– Все равно прыгать с полными желудками мы не будем, поставим словые. Только, наверное, вы хотели что-нибудь из отечественного, а у меня Тая в основном натащила Запада и ретро. Отечественные-то и по радио и в кафе, на клубных дискотеках.
– Да все нормально, пойдут западные хиты, Бон Джови там, «Дайр стрейтс», «Спайс герлс», Саманта Браун, Билли Оушен, что найдется.
– Знаете, я после «Модерн Токинг» и «Сикрет Сервис» никого из западных толком не знаю, – ответила Вероника, роясь в стойке с дисками. – А, ну еще этого, конечно, Джексона Майкла, его часто показывают. А так… Вот вроде эта сборная солянка подойдет.
CD-плеер с легким жужжанием проглотил диск, и через несколько мгновений посвистывания привода комнату затопил водопад торжественных звуков дуэта Ширли Бэсси и Алена Делона.
…– Ты прекрасно танцуешь.
– Ты всем говоришь это?
– Отнюдь. С тобой легко, ты очень хорошо чувствуешь партнера.
– Все зависит от партнера. Ты думаешь о чем-то другом?
– Просто интересно – светомузыка в квартире. Редко встречалось.
Прожекторы, замаскированные под хрустальные бра, отбрасывали на стены разноцветные зайчики, сменяя цвет и фигуры мягко, не раздражая; потолок освещался голубоватыми тонами, а стены – желто-розоватыми, и казалось, что это уходящее солнце просвечивает сквозь листву невидимого сада.
– Разумеется. У них  это сейчас вышло из моды, а у нас развивается с шестидесятых. Вот эти, – она кивнула в сторону бра, – на микропрограммном управлении. Я поставила «Осенний вечер номер четыре».
– Очень удачно. В тон настроению.
Проигрыватель плавно перешел на созерцательный ритм композиции Лео Сэйера «Когда ты нужна мне», и саксофон страдал из среднечастотных динамиков, оттеняя надрывный голос певца и необычный, холодный, древесно-мшистый аромат духов «Офелия», который почувствовал Виктор, когда щека с ямочкой оказалась дразнящее недалеко от его щеки.
– Этот вечер – как тоннель, – сорвалось с его губ.
– Какой тоннель?
– Тоннель, в конце которого виден свет зари. И все вокруг дышит надеждой и ожиданием чего-то долгожданного, отчего замирает сердце и что ждет там, на выходе…
– И это может быть мираж.
– Я верю, что это не мираж. Мы сильные люди, мы можем превращать миражи в плоть и кровь…
– С тобой хорошо, ты неисправимый оптимист и веришь, что будет не как «Под ледяным солнцем» Стругацких.
– Я не читал этой вещи у Стругацких.
– И не читай.
– Неудачная?
– Считается одной из самых удачных вещей. Вышла в девяностом. Последнее, что братцы написали вдвоем.
– Запрещенная?
– Нет. Просто очень тяжелая. Как «Письма мертвого человека».
– Это где Ролан Быков играет?
– Это роман. Борис Стругацкий с Рыбаковым. Ты перепутал с «Письмами невостребованными», он там играет. Хотя и по «Мертвому человеку» тоже хотели снять, но денег не дали, аналитики сказали, что лента себя не окупит.
– А «Письма невостребованные»?
– Что «Письма невостребованные»?
– Ну, со сборами?
– Смеешься. А, ну ты ж, наверное, не видел, тут очереди в «Октябрь» были аж до гастронома. Потом «Оскара» дали за лучший зарубежный, в смысле у них там он зарубежный… Кстати! Там же Рыклин играет. Лучшая его роль. А в позапрошлом году был потрясающий спектакль…
«Надо наверстывать. Значит, про солнце читаем, про письма смотрим. Вообще почему Светлана решила нас знакомить? Решили послать на дипработу, а дипломату жена нужна? Чушь, чушь. Вероника должна меня соблазнить? Не похоже. Я должен соблазнить Веронику? Заданий не давали. Эксперимент такой? Не знаю. Нормальная женщина, одинокая, кроме личной, по советским меркам, все устроено. Работа с чем-то связана? Ну, мне бы сказали. И потом, почему хроноагент?»
– Так, вот сейчас диск кончается – и идемте чай пить.
«Рог изобилия» оказался бисквитным и был пропитан коньячным сиропом и прослоен добротным масляным кремом, в котором тоже чувствовался вкус хорошего коньяка. В сущности, все, что порождает у человека чувство комфорта и собственного достоинства, придумано в прошлом веке, который здесь еще не кончился, подумал Виктор.
– Это просто прелесть! А я обычно все на праздники «Брянский» выбирала.
– Который с орехами? Я просто не знал, что вы любите с орехами.
– Нет, это скорее привычка. Помните, когда-то все за «Брянским» гонялись? Вы для меня открыли обалденную вещь. Так, совсем забыла. Пару секунд!
Она выскочила за дверь и тут же вернулась с кассетой, которую скормила двойке. Плотоядно замурлыкав, агрегат выдал титры.
– «Тень от луны». Детектив. Абдулов снимается и молодые – Невская, Порошина, Шакунов…
– Про шпионов?
– Видеть не могу шпионских. Это психологический, в духе Уилки Коллинза. Содержания рассказывать не буду, а то неинтересно смотреть.
Дверь приоткрылась, и в дверь из гостиной протиснулась кошка. С минуту она ходила по кухне кругами, словно раздумывая, затем вскочила на свободный стул и стала на задние лапы, опершись передними на край стола, и с любопытством принюхалась.
– Люси, на стол нельзя, – строго погрозила ей Вероника. Пристыженная кошка спрыгнула со стула и полезла греться на экран, прикрывавший батарей; она вытянулась во весь рост, чуть свесив длинные лапы и придерживаясь ими, чтобы, задремав, не упасть.
– Умная, – заметил Виктор.
– Еще какая! Что говоришь, она сразу все понимает, только сказать не может.
…За окном горел разноцветный витраж из квадратиков окон домов микрорайона, и низкие, ползущие над самыми крышами облака фосфоресцировали коричневато-желтым сиянием, подсвеченные уличными фонарями. Холодные капли ночного дождя медленно стекали по стеклопакетам. Виктор протирал тарелки, которые Вероника доставала из моечной машины, и в голове его вертелись строки старой песни про дождь, который идет днем и ночью… Типовая программа светского вечера вдвоем была исчерпана.
– Прости, я наверное, засиделся, – сказал Виктор, когда на кухне был восстановлен первозданный порядок, – уже одиннадцать, тебе завтра тоже на работу…
Вероника подошла к окну и, присев на подоконник, посмотрела в пространство ночи, пронизанное у фонарей мелкими черточками небесной воды.
– У-у… Слушай, куда ты пойдешь в такой дождь?
– Это мелкий дождь, и у меня зонтик.
– Не надо. Самое простудное время. Значит, так: я стелю тебе на диване, выспишься, а утром сразу отсюда на работу.
– Подожди, ну как это… Неудобно.
– Ну что неудобно, квартира пустая, а ты куда-то в общежитие попрешься.
– Там не общежитие, там комплекс.
– Ну что комплекс, ради этого по дождю топать? Не спорь с женщиной.
– Не знаю, как-то это…
– Что как-то?
– Ну… ну, не знаю… дочь, кстати, против не будет?
– Ага, против. Она у меня каждый вечер по домолинии стучит: «Мама, заведи себе какого-нибудь знакомого, пока я на учебе». А ты ж не какой-нибудь знакомый.
– Ничего, что мы мало знаем друг друга?
– Мы же не на улице познакомились. Ну подойди сюда, посмотри.
Виктор подошел к окну; Вероника отодвинула тюль и кивнула на сползавшие вниз по стеклам полоски дождя.
– Ты думаешь, что я могу погнать человека в такую промозглую ночь? Или тебя что-то смущает? Честно?
– Да ничего не смущает. Просто то, что ты не боишься оставить дома мужчину, которого знаешь два дня, – необычно как-то. Или я слишком отстал от жизни в Союзе?
Вероника подняла правую руку и положила на плечо Виктору; ее лицо приблизилось, и он вновь почувствовал, словно ветер из полуденной дубравы, аромат «Офелии». Вероника взглянула в его глаза, ее губы сложились в чуть грустную улыбку, и она тихо произнесла:
– Но я же знаю, что ты не квартирный вор, не маньяк, не аферист. Просто нормальный человек, затерявшийся в новом мире. Чем ты можешь меня напугать?
– Ну… ну, хотя бы…
– Вот видишь. Помоги мне слезть.
Она подала Виктору левую руку, лица их сблизились, и тут Виктор, неожиданно для себя самого, обнял Веронику за талию и припал к ее губам; Вероника растерянно застонала, не прилагая усилий к сопротивлению.
– Ты что… ты что делаешь? – воскликнула она, пытаясь сердиться, когда Виктор дал ей возможность перевести дух.
– Ты же сама спросила – чем могу напугать.
– Да? – Ее брови взметнулись вверх, и она рассмеялась. – Так это ты меня хотел напугать? Ты думал, что этого я испугаюсь? Что я… что я могу потерять самообладание?
– Ну, если не потеряешь… – И он вновь поцеловал ее в губы, сильно прижав к себе; дыхание Вероники участилось, в какое-то мгновение она оторвалась от него, и с ее губ слетело полушепотом: «Нет… не надо», – но ее тут же саму неудержимо повлекло навстречу, ее руки сжали плечи Виктора, и она закрыла глаза.
– …Погоди… ну не на окне же…

Глава 23
В окопах бремени

– …Слушай, а где мое платье? Ты не видел?
– Что случилось?.. – сонно пробормотал Виктор, не отрываясь от подушки, не открывая глаз и чувствуя, что Вероникина ладонь коснулась его лопаток.
– Не знаю, где платье. Его надо аккуратно повесить, а то сомнется.
– Оно на стуле висит, – ответил Виктор, зевая. – Аккуратно. Ты сама вешала.
– На каком? Я не вижу.
– В гостиной. Возле дивана…
– Ах да, диван, – вспомнила Вероника, улыбнувшись чему-то своему, внутреннему. – Диван – это было так давно… Столько событий после этого.
– Архитекторы оказались правы.
– В чем?
– При этом совершенно неважна высота потолка.
– Я заметила… А знаешь, когда мне вчера звонила Светлана насчет тебя, она просила за тобой присмотреть. Сказала, что после гипнопедии тебя может потянуть на приключения. Собственно, она права. Тебя здорово потянуло.
– А тебя? И после этого в США находятся люди, которые думают, что в СССР нет секса.
– В США секс есть. У них нет потенции.
Вероника повернулась набок, античные изгибы ее тела подчеркивали складки сброшенного одеяла; она казалась плывущей по упругому морю теряющейся в полутьме кровати.
– А ты все-таки очень неожиданный.
– Так я же предупреждал.
– С чего ты взял, что я должна бояться этого?
– Да, в самом деле, – философски заметил Виктор. – Просто однажды приходит день, когда ты понимаешь, что ты такая же, как все. Что нас абсолютное, подавляющее большинство на планете. Нас миллиарды. Нас целых семь миллиардов…
– По-моему, почти шесть.
– Шесть? А, ну да, верно. Пока почти шесть. Точнее, почти три миллиарда и еще почти три миллиарда, которые несколько отличаются друг от друга и которые стремятся друг к другу. Этого не надо бояться. Это просто тот самый стиль жизни. Если природа так устроила, что нас большинство, значит, это так надо.
Его рассуждения прервал рингтон нового мобильника, который выводил одноголосую мелодию «Родина слышит, Родина знает».
– Слушаю! – воскликнул он, узнав знакомый служебный номер.
– Виктор Сергеевич, – донесся из телефона торопливый голос Светланы, – извините, что вынуждены вас побеспокоить…
– Да какие пустяки. Я уже успел сделать все, что планировал.
– Мы вынуждены срочно вызвать вас на работу. Через сорок минут за вами придет машина. Успеете собраться?
– Полагаю, да. Только я, если можно так сказать, на прогулке.
– Туда и подъедет. Можете гулять еще сорок минут.
Послышались гудки отбоя.
– Вызывают?
– Увы.
– Я так и знала. Подай там халат, приготовлю что-нибудь по-скорому. В ванной есть одноразовые станки «Спутник», крем и новая кисточка.
– Ты потрясающе предусмотрительна.
– Я же хотела устроить тебя на диване до утра.
– Диван – это было так давно… Но ты восхитительно устраиваешь. По-моему, мы его не раскладывали.
Высота два тридцать в ванной сначала немного смущала, но Виктор быстро привык. В конце концов, человек проводит здесь ничтожную часть жизни, если считать все сервисы этого помещения, включая стирку. Да и стирать тут особо… Вон в зеркале за спиной – «Bosch» на восемь кило белья с фронтальной загрузкой. Стоп. Откуда здесь «Bosch»? Из комиссионки? Вероника хоть и получила квартиру от КГБ, но в привилегированных слоях явно не значится…
Виктор повернул голову и прочел надпись на белой пластмассовой панели: «Вятка-автомат».
«А похожа».
– Тебя куда-нибудь должны послать?
– Мне в таких случаях никогда не говорили, – признался Виктор совершенно честно.
– Естественно… Если что, мы не будем прощаться. Все было очень хорошо. Ты ешь, ешь.
– Да ты тоже садись, перекуси… Торт вон еще остался.
– Потом. Мне на работу позже. Да, может, по радио чего передают?
Она сунула руку за тюль и щелкнула клавишей магнитолы.
– …На закончившемся вчера поздно вечером заседании экстренной встречи глав государств Евросоюза, – донесся из динамиков ровный голос диктора, – стороны пришли к единодушному выводу, что планируемый переход на единую валюту не может быть осуществлен в девяносто девятом году. Как практически единодушно утверждают представители стран-членов ЕС, четвертая и пятая волны расширения Евросообщества привели к тому, что объединяющейся Европе угрожают растущие долги, рецессия, анархизм и крах доверия к капитализму в целом. Как отметил в своем выступлении премьер-министр Великобритании Тони Блэр, «Антикапитализм пленил целое поколение»…
– Господи, – вздохнула Вероника, – как хорошо, что мы в нормальной стране родились.
– …Чтобы противостоять антикапиталистическому терроризму и избежать сползания европейских стран в глубокий кризис, Тони Блэр предложил рассматривать построение дальнейшей европейской интеграции на базе структур Североатлантического блока, что, по мнению ТАСС, является попыткой начать новый виток гонки вооружений и милитаризации стран Европы. Как отмечают обозреватели, на вечернем заседании углубились противоречия внутри Евросоюза. В то время как Великобритания выступает за нарастающее влияние США на европейскую политику, канцлер Германии Гельмут Коль высказался за дальнейшее расширение экономических связей с Советским Союзом, определив предложенный курс как «кластеризацию» Европы…
– Ну вот, и за нас есть кто-то.
– Знаешь, Викусь, черт их знает. Дружище Коль мужик себе на уме.
– …По сути дела речь идет о частичном воссоздании Совета экономической взаимопомощи для восточноевропейской части ЕС, но, по мнению обозревателей, в данный момент это скорее похоже на попытку переложить на СССР часть трудностей, возникших в экономиках бывших социалистических стран. Это предложение, однако, встретило резкую критику президента Франции Жака Ширака, который в своем выступлении предостерег правительства европейских стран от, как он выразился, «угрозы русско-германского промышленного гегемонизма».
– Подожди, я в чай лимон положу.
– Потрясающе, здесь уже лимоны осенью…
– Они уже пятнадцать лет у нас и зимой и осенью. Я же понимаю, у вас там антисоветская пропаганда…
– У нас?
– Не у нас в смысле… Ну, ты понял.
– …По мнению Жака Ширака, источником проблем европейского сообщества является, по его словам, «англосаксонский ультралиберализм», и путь выхода из кризиса следует искать в усилении государственного и межгосударственного регулирования экономики в рамках ЕС. Также им было предложено принять поправки к законодательству, ограничивающие права граждан на участие в забастовках и массовых акциях протеста. Последнее предложение, в свою очередь, вызвало резкую критику главы левоцентристского правительства Италии Романо Проди, который опасается потерять поддержку со стороны стремительно набирающих популярность коммунистов…
Что сказал Романо Проди, так и осталось для Виктора неизвестным, потому что как раз в этот момент раздалась соловьиная трель звонка.
– Это у подъезда, – опередила его Вероника и, достав из кармана халата светло-серую коробочку радиодомофона, размером немного больше компьютерной мыши, приложила к уху, затем нащупала указательным пальцем красную кнопку сверху и нажала ее. – Ну, вот и все.
Она тихо подошла к окну.
– Не хочу больше о политике…
Ее палец с красным лакированным ногтем лег на кнопку переключателя программ – приемник был с цифровой настройкой, – и торжественно-тревожные звуки танго «Avant de Mourir» Жоржа Буланже разлетелись по кухне, родив в груди какой-то незнакомый острый комок; Виктора вдруг что-то словно толкнуло, он порывисто встал, обнял сзади Веронику за плечи и поцеловал в открытый и такой беззащитный уголок шеи, чуть пониже светлого локона, вдохнув нежный запах волос, показавшийся ему как-то по-особенному домашним.
– Я вернусь, – негромко сказал он, – я обязательно вернусь, я это знаю. Не потому, что раньше все кончалось удачно, удача бывает – и вот ее уже нет; просто за мной моя огромная страна, и за мной – ты, мой нежный скромный человечек, моя надежда на счастье в этом мире.
– Ну, хорошо, хорошо… – Вероника приподняла руку, словно у нее вдруг зачесался ее вздернутый носик. – Ты иди. Тебе пора. Со мной все будет хорошо… не волнуйся.

Два сотрудника на лестничной клетке, крепкого телосложения, в черных кожаных куртках, синих джинсах, заправленных в шнурованные берцы, в одинаковых вязаных черных лыжных шапочках, которые в один момент можно было превратить в маски, с непримечательными одинаковыми лицами, вновь напомнили Виктору братву из его 90-х, и в первый момент у него мелькнуло в голове, что его почему-то пришли арестовывать, хотя неизвестно почему. Но вот один из них, по-видимому, старший, аккуратно достал карточку-удостоверение (как потом узнал Виктор, это был заодно и мастер-пароль к каким-то там дверям) и вежливо обратился:
– Доброе утро. Младший лейтенант Сизов. Виктор Сергеевич, машина прибыла. Мне также поручено сообщить вам, что только что получен приказ о переводе части сотрудников института на казарменное положение, вы входите в это число. Если вам нужны какие-то личные вещи из «Паруса», сообщите сейчас или потом, за ними пришлют.
– То есть потом могут привезти?
– Да, конечно.
– Тогда потом и решим.
Виктор втайне надеялся, что за ним пришлют такой же отпадный спорткар, что он видел в первый день своего попадания, но внизу, под лучами фонаря, его ждал скромный серебристо-серый вазовский полноприводной мини-вэн с еще парой сотрудников внутри.
Было холодно, и в дыхании ветра, качающего где-то там, в темноте, верхушки берез, Виктор почувствовал запах снега. «Не рано ли?» – подумалось ему, но перед ним уже предупредительно распахнули заднюю дверь. Салон был уютным и просторным, с желто-коричневым удобным диваном, и из спрятанной акустики с привычным для его реальности пульсированием басов доносился хит Ким Уайлд «Камбоджа», но Виктора это не успокоило. Всю дорогу до института его глодало неприятное ожидание, что на машину нападут, как в третьей реальности (где, кстати, это произошло дважды), и он почувствовал себя в безопасности лишь тогда, когда свет фар скользнул по знакомому зданию проходных.

Глава 24
Аннушка, Чубайс и все-все-все-все

В двести двенадцатой комнате поставили еще пару столов, потеснив стоящие. Момышева в кабинете не было, и на его стуле висел пиджак, зато за одним из новых рабочих мест расположилась Семиверстова, которая бесцеремонно повесила на спинку стула красную сумочку (их по инструкции следовало держать в шкафу) и разложила по столу косметичку, авторучку, неизвестно зачем здесь нужную без бумаги, будильник, тоже неизвестно зачем нужный при наличии часов в кабинете, светодиодный фонарик на случай неизвестно чего и поставила пару безделушек в виде кенгуренка и пушистого зайчика. Вообще, как заметил Виктор, женщины часто любят заполнять офисное пространство самыми неожиданными вещами только для того, чтобы эти вещи напоминали им о чем-то привычном и создавали уверенность; и вот к неизменным туфлям, лежащим на системнике мини-тауэр, убранном в нишу стола (просто удобно их туда класть оказалось), и пудренице на лотке желтеющего от солнечного света из окна принтера «HP Laserjet 1022» (ее там легко найти) добавляются статуэтки, кактусики, распечатанные на том же самом принтере сентенции, выкачанные из интернета, и прочие артефакты, смысл присутствия которых известен только одним их милым хозяйкам. В предыдущем кабинете Семиверстовой он подобной страсти не замечал.
«Волнуется, наверное».
– Светлана Викторовна, вам бы вздремнуть. Вы, наверное, не выспались.
– Нормально, нормально… – Она откинулась на спинку вращающегося кресла и вытянула ноги в длину. – Главное, чтобы у вас была голова свежая. Сейчас все расскажу. Хавьер Солана буквально час назад отдал приказ Уэсли Кларку начать операцию, так что НАТО нанесет сегодня по Югославии удар с воздуха. А еще вчера вечером Петр Стоянов потребовал вывода советских баз с территории Болгарии, запретил перемещение советских войск и отказался предоставить воздушный коридор для пролета наших самолетов в Югославию. Шестой флот США блокировал проливы. В общем, типичная кризисная ситуация, для которой создан типичный кризисный штаб, в котором мы и будем сидеть, пока кризис не кончится. Ну и вы тоже. Вы же у нас единственный хроноагент.
– А где штаб будет?
– Он уже есть. Везде и нигде. Он виртуальный, связь по сети. Только в домолинию выхода нет. Американцы бухают деньги в помещения, презентационное оборудование и прочую ерунду. Ай-Ти-фирмы борются за то, чтобы проесть деньги налогоплательщиков. Нам этого не надо.
– Ну… как предвыборный штаб можно использовать.
– А зачем? Понимаете, у нас при сталинизме не надо народу мозги компостировать, не надо запугивать, мол, если за нас не проголосуете, то мы тоже чего-то для вас не сделаем, в таком духе. У нас народ приходил и голосовал за того же Романова, потому что знает, что он сделает, что в будущем что-то проведут, что-то построят, и вообще – что будущее в целом определенно и зависит не только от правительства, но и от каждого. Знаете, как у Ольги Берггольц: «Мы слышали твой голос. Мы спокойны. Нас не сломают, не поработят…» Люди не ждали от Сталина чуда, он просто помог им поверить в свои силы…
– Слушайте, а от меня что зависит? Может, мне со Стояновым поговорить? Как попаданцу? Стоянова там еще не обвиняют в сотрудничестве с госбезопасностью?
– Не нужно, мы сами разберемся. Это частный вопрос. Наша с вами задача сейчас – сидеть здесь и ждать. Если повезет, просидим здесь всю войну.
– Ну, для женщины это еще так-сяк, а…
– А это приказ.
Возражать не имело смысла. Виктор открыл холодильник, налил в стакан холодной, кисловатой и шипучей от газа минералки, затем вставил ключ и запустил свой терминал.
– Если не тайна, кто четвертый? – спросил он.
– Гаспарян. Он вылетел из Москвы и будет позже.
Гаспарян тоже будет сидеть и ждать здесь, подумал Виктор. Значит, от этой комнаты все-таки ждут чего-то серьезного, для чего-то ее здесь держат. В этом Союзе наверху не те ребята, чтобы держать кучу народу на всякий случай, для перестраховки. Есть какой-то или план, или обработчик ситуаций, когда они должны понадобиться. Когда и для чего – они сами скажут.
Пискнула сигнализация, и в кабинет вошел Момышев.
– Светлана Викторовна, ну как, еще не поступало?
– Вы сомневаетесь?
– Ну, не август все-таки.
– А чем ноябрь не был августом?
– Да. Действительно…
– Дятлов со спутников не заметили. Аннушка уже разлила масло.
Кодовые фразы, подумал Виктор. Кто такая Аннушка? Хотя – тут кодом может быть вся фраза. Известная фраза из Булгакова. Дятлы – видимо, натовские войска. Ноябрь и август… События какие-то аналогичные прошли в ноябре и в августе. Отдельные пазлы, из которых пока не сложить всей картинки.
– Да, неплохая работа – сидеть, ничего не делать, – осторожно начал Виктор, пытаясь прозондировать обстановку. – Мечта чиновника.
– Для нашей системы это совершенно нетипично, – заметил Момышев, и, судя по всему, искренне. – Хотя у нас идеал чиновника – это человек, который вроде как бы и ничего не делает, но в подведомственной сфере все в порядке. Вам же вроде Доренцова рассказывала?
– Ну, среди айтишников идеал админов примерно тот же.
– А чиновников какой у вас идеал?
– Ну, не знаю… Вот где-то вычитал такую точку зрения: что идеальный чиновник – это человек, который раньше состоялся в бизнесе, живет не столько на зарплату, сколько за счет накоплений, и поэтому работает ради идеи переустройства страны… Чего тут смешного? – Виктор вдруг увидел, что его собеседники с трудом сдерживают порывы хохота.
– Ну, – прокашлявшись, ответил Момышев, – просто вспомнилось у Стругацких, «Понедельник начинается в субботу», как они второго кадавра выращивали. С расчетом, что когда он удовлетворит материальные потребности, у него начнут расти духовные. А кадавр просто обожрался и лопнул. Если серьезно – даже у нас, в коммунистическом обществе, не рассчитывают, что госруководитель будет работать за идею. Денег слишком много никогда не бывает, тем более у вас там. И тем более если человек всю жизнь занимался чем? Делал деньги. Он и на этом посту будет заниматься чем? Делать деньги для своего бизнеса, используя государственную власть. А вообще-то еще Маркс определил – все зависит от того, для какого общественного слоя государство существует…
Их беседу прервал писк системного динамика; Виктор увидел надпись «Поступила срочная информация».
Светлана прильнула к своему монитору и застучала пальцами по сенсорной поверхности стола. Она на пару секунд опередила Виктора: работать с этой системой ей было гораздо привычнее.
– Вау, – сказала она, – у вас в России теперь в таких случаях говорят «вау»? В Штатах замыкание на ЛЭП. Ну, ничего особенного, деревья не вовремя подрезали. А потом пошло цепное отключение. И весь северо-запад уже того… А ночь на дворе.
– Какая неожиданность, – хмыкнул Момышев. – Кто бы мог подумать.
– Стихийное бедствие, – вздохнул Виктор, – не вижу причин злорадствовать.
– Ну кто ж злорадствует, – в тон ему вздохнул Момышев. – Достоинство, только достоинство.
Послышался сигнал входной двери, и в комнату стремительно влетел Гаспарян с толстым кожаным портфелем о двух застежках; небритый, он удивительно напоминал Джейсона Стэтхема. Лицо его сияло, он быстро скинул пальто на вешалку и хлопнулся в кресло.
– Ну что? Начало я уже слышал. Светлана Викторовна, сделайте нам трансляцию новостей на плоском.
– Батюшки, – воскликнула Светлана, постучав по сеносорной, – да у них там грабежи и мародерства.
– Странно… – возразил Виктор. – Я вспомнил, у нас… то есть у них у нас, такая авария была в две тысячи третьем, но все нормально, не буйствовали. Это в семьдесят седьмом у них ночь страха была.
– Ну все правильно. В семьдесят седьмом предшествовал финансовый кризис, а сейчас у нас что? Финансовый кризис, неверие в правительство, которое не видит выхода, кроме новой войны. Вот и картинка и перевод.
Это было что-то похожее на кадры из постапокалиптических фильмов восьмидесятых. Черные глыбы небоскребов, озаренные пламенем, брошенные в беспорядке машины на улицах, пожары; горели автомобили, огонь вырывался из нижних этажей, а кое-где, не встречая людского сопротивления, медленно полз наверх, чтобы охватить всю башню из бетона и стали.
– …Беспорядки перекинулись на другие города восточного побережья, – сообщил переводчик, – поступают сведения, что мародеры сознательно поджигают различные здания, чтобы отвлечь внимание полиции. Пожарные не в силах бороться с очагами возгораний, полицейские через мегафоны призывают граждан эвакуироваться из зданий, чтобы не быть отрезанными огнем…
На экране толпа людей на задымленной, как во время войны, улице бесновалась перед витринами магазина; решетку на витрине выдирали подъехавшим грузовиком.
– Пожалуй, так они быстрее на продажи через интернет перейдут, – заметил Виктор.
– Не перейдут, – тут же отпарировал ему Гаспарян, – не перейдут, потому что пузырь доткомов лопнет раньше. Отчасти за счет финансового кризиса, отчасти оттого, что по всему западному миру в эти часы интернет сдыхает.
– Как это?
– Атака на корневые серверы доменных имен. Распределенная, троянами с зараженных компьютеров, которые шлют в сеть кучу неправильных запросов. В итоге нагрузка на корневые серверы в тридцать – пятьдесят раз выше допустимой, и они валятся. В принципе интернет может работать и без службы доменных имен, но тогда пользователю надо знать все Ай-Пи-адреса, а это нереально. Интернет строился как сеть, которая должна была перенести атомную войну, но с ахиллесовой пятой. Вроде как бы все работает, но ни по ссылке ни зайти, ни письма не направить.
– И кто это сделал?
– Хакеры. Решили Хеллоуин отметить, – он произнес «Хеллоуин», как «Хеллуин», почти как «Холуин».
– А сегодня разве Хеллоуин?
– Через месяц. Тридцать первое октября, канун Дня Всех Святых.
– А почему сейчас сработало?
– Ну вы же специалист по ЭВМ. Сбились одной циферкой в указании даты. Машина – она тупая, ей что «Бони М», что краковяк, как Макаревич поет… А, кстати: единственный день в году, когда духи умерших могут вернуться на Землю. Например, дух Сталина.
– Интересная мысль. У вас тут его еще официально не празднуют?
– Увы. Это противоречит материалистическому мировоззрению. А православная церковь считает, что ритуалы Хеллоуина с детства приучают людей к тому, что нужно отдавать злу какую-то дань, примиряться с ним, даже сотрудничать.
– Тогда почему «увы»?
– Потому что во имя добра пока что приходится отдавать дань злу и с ним сотрудничать. Ну и вы, конечно, помните насчет седьмого доказательства Воланда?
«И этот про Воланда. Что-то тут не так. И странное совпадение двух бедствий. Конечно, Хеллоуин… но почему замыкание-то должно случиться в Хеллоуин? Не стану же я, инженер, в эту чертовщину верить?»
До полудня ничего особенного не происходило. Виктор даже не упустил случая вздремнуть в кресле – кто знает, может, потом несколько суток не спать придется. На войне надо жить текущей минутой, а следующая может и не наступить. Проснувшись, он обнаружил, что Светлана Викторовна разложила на столе маленькие дорожные игральные карты и раскладывает пасьянс (электронная версия этого убийцы офисного времени в сети, очевидно, не была предусмотрена), Момышев строчит какую-то незаконченную научную статью, а побрившийся Гаспарян с кем-то чатится в защищенном режиме.
– А что там про натовцев слышно? – на всякий случай спросил Виктор.
– К ночи полетят, – ответил Гаспарян. – В смысле к нашей ночи. Нечисть всегда по ночам летает. Сначала будут уничтожать ПВО, потом атакуют другие объекты.
– А мы будем спокойно сидеть и смотреть?
– Если вы имеете в виду нас с вами – мы будем сидеть и смотреть, и желательно спокойно. В этом наша задача. Что мы будем смотреть – это, конечно, вопрос интересный. Вон какие тут вещи показывают. – И он кивнул на экран, где как раз началось столкновение частей Национальной гвардии с мародерами, с применением легкого огнестрела. Камера мельтешила, наконец в кадр крупным планом выплыло окровавленное лицо человека в форме на носилках.
– Американцы убивают американцев, – задумчиво произнесла Светлана, вертя в руках червонную десятку, – подумать только, а вот так перед телевизорами могли сидеть американцы и говорить: «Русские убивают русских». Полагаю, они разберутся без введения вооруженных сил.
– Я понимаю, что у них наемная армия, – возразил Виктор, – но в свое население они стрелять вроде как бы не обучены.
– Вы забываете, что будущий крах доллара превратит в заложников военнослужащих США в тридцати странах, не говоря уже о флоте. Они не смогут получать жалованья, расплачиваться за электроэнергию, топливо, перевозки, не смогут даже вернуться обратно. Их армия начнет сражаться за саму себя с кем угодно, даже с жителями собственной страны.
– Рассчитываете, что в этих условиях им будет не до югов?
– В этой ситуации точно не будет. Но не надо недооценивать устойчивость доллара. Как мы и предполагали, развивается не апокалиптический сценарий, который так любят газетчики, а что-то вроде управляемого спуска. Стихийный обмен долларов на другие валюты несколько активизировался, но паники нет, ведущие промышленные страны, как могут, тормозят обвал. Так что война кончится сравнительно мягким приземлением Соединенных Штатов, которые отказываются от политического гегемонизма и соглашаются на гораздо более скромную роль в многополярном мире, в обмен на помощь со стороны нового содружества, образующегося вокруг СССР. Если, конечно, сбросить со счетов вероятность вмешательства хроноагента, которая пока сводится к минимуму.
«Я фигею. Они знают, как война кончится? Что это за князи тьмы такие?»
– Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история? – попытался прозондировать почву Виктор, судорожно выуживая из памяти отрывки сериала с Безруковым.
– Полагаю, за полчаса до обеда, – с совершенно серьезным выражением лица отпарировала Семиверстова, пристроив наконец червонную десятку. – Сейчас дадут картиночку.
…В комнату ворвался стрекот вертолета, съемки, по-видимому, велись из кабины. Камера пыталась поймать какое-то здание, которое снимали с большой высоты; утренние лучи восходящего солнца то и дело засвечивали в объектив.
– С вами Эвелин Брэдшоу, канал ABC. Мы продолжаем свой репортаж из Мэриленда о только что случившемся инциденте на ядерной станции «Калверт Клифс». Как мы уже сообщали, представители станции заверили нас, что ситуация находится под контролем. Мы решили это проверить! Мы совершаем облет станции и видим, как над зданием поднимается белый дым… Джо, попытайтесь подойти ближе и показать крупнее нашим телезрителям!
Картинка превратилась в изображение на большом экране в студии; рядом с экраном сидел ведущий, пожалуй, уже за пятьдесят, но еще представленный гламурным.
– Эвелин, как нам только что передали официальные лица, на станции стравливают пар через предохранительный клапан, никакой опасности населению нет, – прокомментировал он. – Эвелин, вам удалось подойти поближе?
– Да! Переключите на нас камеру!
На экран выплыло изображение здания, похожего на пенал, возле которого торчали два огромных цилиндра, похожих на резервуары нефтехранилища. Подымавшийся дымок выглядел жиденьким и совсем не опасным.
– Ну, после Чернобыля-то они меры защиты, наверное, приняли… – начал Виктор и вдруг понял, что он сморозил глупость.
– Давайте мы с вами как-нибудь в Припять съездим, – каким-то загадочным тоном произнесла Светлана, – необычайно уютный и чистенький город.
Здесь же не было Чернобыля, вспомнил Виктор.
У американцев не было причины дергаться с безопасностью АЭС, подумал он.
И вдруг над зданием на экране моментально вздулся и лопнул пузырь ударной волны, все строение окуталось огромным облаком пыли, из которого спустя мгновение на десятки метров ввысь взметнулся столб то ли дыма, то ли пара, рыжий в лучах зари, расплываясь поверху пугаюшей шляпой гриба.
– Oh! Oh!! NO!!! – голос репортерши сорвался до ультразвука.
– Это всего лишь водород, – прокомментировал Момышев. – но выглядит потрясающе. Потери персонала будут, но единичные.
– Взрыв!!! Она взорвалась!!! Вы видели это?!! – верещала репортерша, – Мы только что видели взрыв!!! Был шок от взрывной волны!!! Грибовидное облако!!! Там грибовидное облако!!!
– Эвелин! Эвелин! – завопили из студии. – Мы все показали! Что вы видите?
– Это Эвелин Брэдшоу, АВС! Станция только что взорвалась! Дайте повтор!
– Студия, даем повтор! Да, был взрыв!
– С вами Эвелин Брэдшоу. Мы видим, как над станцией поднимается огромное желтое грибовидное облако. Самой станции не видно, поэтому мы пока не можем видеть степень ее разрушения…
– Спасибо, Эвелин. Мы продолжим наш экстренный репортаж после короткого перерыва на рекламу. С вами Марк Клайвен и Эвелин Брэдшоу, ABC.
Из динамиков послышался мощный гитарный рифф культового хита школьных лет Виктора, «Smoke On The Water». На экране герой стремительным броском выскочил из дверей здания, которое тут же исчезло за его спиной в дыму и пламени взрыва.
– Бывают ситуации, когда вам срочно нужна защита. Шариковый дезодорант-антиперспирант «Фаербол-24» – вот надежное решение! – торжественно возвестил голос за кадром.
– Oh, those Americans, – вздохнула Светлана, приглушая звук со своего тачпада, – как у них вечно все к месту.
– Однако грохнуло практически как на Три-майл-айленд, – невозмутимо отозвался Момышев, – а может, и сильнее. Надо полагать, второй энергоблок тоже бздымкнет. Было очень популярное место для рыбалки.
– Рыбалка-то шут с ней, – печально констатировал Виктор. – Люди погибли и, наверное, еще погибнут.
– Немного. От военных операций США в вашей реальности гибнет гораздо больше.
– Простите, а при чем тут военные операции? Стихийное бедствие с каждым может случиться.
Наступила какая-то странная тишина, и Виктору показалось, что Момышев и Семиверстова переглянулись.
«Аннушка разлила масло… Седьмое доказательство… Слишком много происшествий… Воланд… Хеллоуин… Возвращение духа Сталина… Сотрудничать со злом… Военные операции… Военные операции…»
Не может быть так много катастроф в одно и то же время, подумал Виктор. Не может. Если все время выпадают три шестерки, кости налиты свинцом.
Диверсия? Диверсионная война с США? Но как? Ведь если это обнаружится… Или не обнаружится? Они уверены, что никто ничего…
Неужели?..
Неужели это сверхъестественная сила?
Неужели в СССР сумели? Все эти шамбалы, ковчеги… неужели есть что-то за пределами научного мировоззрения?
А разве его путешествия тому не доказательство?…
Тогда… Тогда что же? Война магов – реальность?
…Напряженную тишину нарушил Гаспарян:
– Товарищи, по-моему, мы совершили ошибку, не посвятив господина Еремина в некоторые моменты операции. Все-таки хоть он и не должен влиять, но, по сценарию, обязан участвовать .

Глава 25
Меч в крови дракона, или За державу больше не обидно

«Значит, меня сейчас должны во что-то посвятить, – подумал Виктор. – Посвятить в некоторые моменты – значит, в некоторые тайны. А потом меня отсюда выпустят? И вообще, в живых оставят? Хотя какая разница, если из-за этого начнется атомная война. А начаться она может и здесь. Ну, просто от технической ошибки…»
– Наверное, Светлане Викторовне проще ввести в это дело господина Еремина, – продолжал Гаспарян, – или товарища Еремина? Как нам вас лучше величать, Виктор Сергеевич?
– Лишь бы не «гражданин Еремин». Хотя, раз мне оказано высокое доверие участвовать, тогда лучше как все – «товарищ Еремин». Я должен что-то подписывать, проходить инструктаж перед ознакомлением?
– Не требуется, – неторопливо произнесла Светлана. – В другой обстановке – может быть, а сейчас…
Она слегка развела руками, и Сергею показалось, что в уголках ее губ появились грустные складки.
– Возможно, вам лучше было этого не знать, – продолжала она. – Но было бы это лучше для страны, для человечества – мы не знаем. Возможно, вы не поверите в то, что мы вам сообщим. Возможно, никто не поверит вам, если вы это попытаетесь кому-то сказать. Сейчас вот сидишь и не веришь, что все это не так давно сочли бы сказкой или абсурдом… ну, я не знаю, как бы это все сочли.
АВС закончила рекламную паузу, на экране вновь показывали разрушения зданий, клубы пыли, машины, каких-то людей в защитных костюмах, но Светлана не включала звука.
– Вы готовы?
– Что?
– Вы готовы услышать то, что, возможно, несколько изменит ваши прежние представления о мире?
«А ведь это последняя возможность отказаться. Просто сказать – не готов, и все…»
Светлана остановилась: вопрос был не риторическим, она действительно дожидалась ответа.
«И что – все? А если это действительно чудо? Если оно может поменять и нашу реальность? Сколько можно жить в ожидании новых гадостей? Ведь если вспомнить все, что произошло за эти двадцать лет, все в основном было для того, чтобы небольшая часть нас могла жутко, безобразно нажиться. Хотели так, не хотели, но так почему-то и получается. Где выход? Чего дальше ждать? Чем ты рискуешь – вот этой безнадегой? Даже если тебе повезет, лично тебе, ты всю оставшуюся жизнь будешь мучиться от того, что все вот это, вокруг тебя, несправедливо, и ты не можешь в этом ничего поправить, ничего…»
– Я готов.
Светлана сдвинула руки, и карты смешались под ее ладонями в бесформенную кучку, но тут же под ее тонкими пальцами превратились в аккуратную колоду, которую она принялась неторопливо тасовать; листки картона летали у нее из одной руки в другую, словно намагниченные, на мгновение прилипая к подушечкам пальцев, чтобы занять новое положение среди себе подобных.
– С чего начать… Давайте для примера возьмем аварию на атомной станции. С точки зрения обычной человеческой логики, ее вообще не должно быть, потому что все возможные ситуации, все неправильные действия персонала, все стихийные бедствия и сознательные диверсии заранее просчитаны, и найдены способы их предупредить. И все действительно работает нормально, если вредоносные техногенные и антропогенные факторы действуют по одному. Чтобы произошла авария, нужно фатальное стечение многих обстоятельств, под действием множества случайных причин; это стечение обстоятельств считают невозможным, но оно иногда случается. Особенно если персонал привык, что годами ничего страшного. Очевидно, если воздействовать на эти мелкие обстоятельства действиями, которые сами по себе никакой диверсии в себе не несут и не вызывают у другой стороны подозрений, то теоретически мы можем сместить момент аварии, которая все равно произойдет, к нужному нам времени. Я понятно объясняю?
– То есть… Вы хотите сказать, что это вы устроили? С помощью МНВ, как у Азимова, только не в другом времени, а в своем?
– Нет, это не мы устроили. Это все равно бы случилось. Уже то, что не произошло катастрофы на Чернобыльской АЭС, повысило вероятность аварий на станциях в других странах. Гром не грянул – у ковбоев нет причин креститься.
– А вообще предотвратить?
– Как ни странно, это сложнее. Здесь надо менять саму систему, чтобы она заставляла всех смотреть на ту же станцию глазами хозяина.
– Атака хакеров и блэкаут – это тоже вы?
– Опять-таки: это стихия. Мы этого не устраивали. Мы только сдвинули. Если собрать ряд таких катастроф к одному времени, да еще к кризису, это может поставить государство в такое положение, когда от власти будет проще чего-то добиться.
И тут Виктор с ужасом подумал о том, что при Горбачеве было подозрительно много крупных катастроф.
Чернобыльский реактор взорвался.
«Адмирал Нахимов» затонул. И еще «Михаил Лермонтов» и подлодка «Комсомолец».
Разбился Ту-154 под Учкудуком.
Сгорела библиотека Академии наук, странным образом загоревшись сразу в двух концах здания, причем так и не нашли почему.
Рванул вагон с тротилом на станции в Смоленске и три вагона с гексогеном в Арзамасе.
Крушения с кучей жертв на железной дороге – в Користовке, на Каменской, «Аврора» с рельсов сошла, наконец, два пассажирских поезда под Уфой одновременно оказались в выемке, заполненном газом из лопнувшего продуктопровода, что само по себе выглядит чудовищно невероятным…
«Как она сказала? Если собрать ряд таких катастроф к одному времени… Никто никогда не поверит и не докажет… Есть только один факт – для США вдруг оказалось возможным добиться того, чего они десятилетиями хотели от нашей власти. И катастрофы, тщательно смакуемые в обстановке гласности, свою роль сыграли».
– Простите, но как же это, вот так, чужие страны… Как же международное право, наконец?
– Какое международное право? – воскликнул Гаспарян, всплеснув руками. – О чем вы? Разве в вашей собственной реальности США и НАТО не растоптали это право? Разве они не взяли на себя право насильственно свергать любого, кто им не нравится, убивать, причем с окружающими жертву непричастными людьми, поддерживать оружием тех, кто насильственно свергает существующую власть? Разве вы не видите, что США и НАТО ведут себя, как террористы-народовольцы с атомными бомбами? За что тогда у вас террористов осуждают, хотелось бы знать? Они поступали с царем так же, как Америка с Саддамом или Каддафи, и еще неизвестно с кем поступит, может, и с вашим президентом. Какое право? Запад сам его унасекомил – и пусть не обижается. Мы не с цивилизованным обществом воюем, мы воюем с террористами.
– Но тогда чем вы… мы… вы… в чем различие-то?
– Мы хотим восстановить международное право, – пожал плечами Гаспарян. – Если, конечно, это теперь вообще реально.
– Ну, хорошо, – Виктор почувствовал, что теряет нить разговора. – Но ведь террористы-то захватывают заложников, больницы там…
– Ну правильно. Начинали с царя и вельмож, кончили школами и больницами. И эти так же дойдут. Диктаторские режимы кончатся – возьмутся за неугодные демократии. Возьмут и заявят, что у вас в РФ и выборы не свободные, и власть – самозваная. Сейчас они молчат, а когда им надо – скажут.
Виктор промолчал. Это только на КВНе всегда можно найти, чем возразить.
– Судя по вашей реакции, Виктор Сергеевич, вы тоже смотрите на все это, как реалист. – продолжила свой рассказ Семиверстова. – Действительно, окажись подобные возможности в руках спецслужб иностранных государств, трудно представить себе масштабы бедствий и число жертв. Крушение США позволит нам остановить грядущую многолетнюю полосу войн по всей планете. Кроме того, мы окажем гуманитарную помощь американскому народу в преодолении последствий аварий. Правда, у нас не было столько печального опыта, как в Союзе вашей реальности, но роботов, например, мы сделали и в ближайшие дни направим их с нашими специалистами в Калверт Клифс.
– И что же еще будет в ближайшие часы с вероятным противником? Что-то вроде «девять-один-один»?
«Интересно, знают ли они, что у нас означает «911», 11 сентября 2001 года?»
– На сегодня все. Первая волна успешно прошла, план выполнен.
– Не понял, а как же насчет «собрать к одному времени»? – удивился Виктор.
– Сдвиг катастроф – это не «вундерваффе», – пояснил Гаспарян. – Это одно из новых средств ведения войны, на стадии опытной проверки, и оно эффективно лишь во взаимодействии с другими используемыми нашей стороной средствами войн сетевого типа, главная особенность которых – нельзя найти ответственных за нанесение удара, а стало быть, великая держава не сможет использовать всю свою военную силу против противника. Для нас сейчас самое важное – избежать прямого столкновения с противником. Вот, например, США нам Болгарию подсовывают в качестве препятствия, в расчете, что, рационально поступая, мы воевать с ней не будем, а если будем, то это шаг к проигрышу, и Стоянов на это рассчитывает… Средства сетевой войны – это меч, вымоченный в крови дракона, – по преданию, такой не может быть сломлен другим мечом. Главное, что и мы этим овладеваем, чтобы не было потом, как в фильме, за державу обидно. Верно я говорю, Светлана Викторовна?
– Я когда-нибудь возражала московскому начальству?
– И еще как.
Светлана делано вздохнула:
– Тогда была веская причина… О-о, – протянула она, взглянув на свои часики, – дорогие мужчины, пора бы и прерваться на обед.
Слово «прерваться» оказалось как нельзя точным.
В столовую они не отправились, вместо этого им занесли подносы с комплексом за рубль сорок. Салат из свеклы с майонезом, куриный бульон, в котором плавал кусок курицы, рис, морковные звездочки и укроп, камбала с картофельным пюре, пара сырников со сметаной и компот из свежих яблок с плетеной булочкой. С учетом их сидячей деятельности, данный бизнес-ланч выглядел довольно разумно.
– А что, заказчика нападения в сетевых войнах так и не удается найти? – спросил Виктор, с аппетитом уминая по-домашнему пахнувшие сырники.
– Нет, практически никогда, – ответил Гаспарян. – Главы воюющих государств могут спокойно встречаться друг с другом и подписывать договоры о дружбе и сотрудничестве.
– Как же тогда они смогут прекратить войну?
– Практически никак. Война заканчивается, когда одна из сторон достигает цели и для нее дальнейшее продолжение теряет смысл.
– А если ни одна не достигает?
– Что мешает не останавливаться?
– Ладно, – продолжал рассуждать Виктор, – тогда вот что непонятно. Зачем тогда нам провоцировать НАТО на конфликт в Югославии, да еще и планировать самим туда лезть?
– С чего вы взяли, что мы будем туда лезть?
– Ни с чего. Вы этого мне не говорили. Но одним отрубанием электричества вы НАТО не остановите. Американцы при любой тяжести кризиса могут провести операцию, у них же крылатые ракеты не от чикагской розетки питаются. Значит, придется их останавливать нашей военной силой, нашими войсками.
– Логично рассуждаете. Американцы тоже так думают.
– Тогда смысл самим лезть?
– Это влияет на управление в сетевой войне. В сетевой войне никто не дает прямой команды. Директива может быть в неявном виде высказана совершенно открыто в прессе и воспринята исполнителем, который знает код; но при этом дело выглядит так, будто исполнитель сам принял решение. Сделал, так сказать, свой свободный выбор. Вопрос: почему исполнитель должен подчиняться? Либо он уж очень зависимая марионетка, что не всегда возможно, особенно когда речь идет о главах якобы суверенных государств, либо… либо он уверен в силе и могуществе босса. Для доказательства могущества США организует демонстративные военные акции против отдельных стран, которые все согласятся считать изгоями. Так вот, вопрос не в том, что мы так уж этот ДКХП любим, либо он нас, а в том, что надо демонстративно показать, что у США не выгорело. Это ухудшит подчинение в сети США. Понятно?
– Почти.
– Попробую на языке РФ. Ка-ароче, Штаты – типа крутые, типа авторитет; мы, в натуре, обломаем их конкретно, чтобы всем этим сявкам, дешевкам подзаборным перед ними впадлу шестерить было… Теперь более понятно?
– Знаете, очень сильный акцент… Ладно, суть я уловил.
– Насчет акцента вам виднее. Меня ведь не готовили для внедрения в криминальную среду, – улыбнулся Гаспарян, – и в среду творческой интеллигенции тоже. А в быту у нас, сами знаете, борьба за пушкинский стиль, неистощимость в соединении слов хрестоматийных.
…После обеда Третья мировая шла своим чередом. Зарубежные каналы не включали, в нашей сети воцарилось какое-то мертвенное спокойствие, в том числе и насчет продвинутых в США катастроф. Радиологи обсуждали меры помощи, предложенные Советским Союзом штату Мэриленд. Поступила информация об ответе Клинтона – он вежливо благодарил советское правительство за предложения и сообщал, что ситуация на станции нормализовалась, и необходимость участия советского персонала в ликвидации последствий уже отпала.
– Посмотрим, что он запоет после взрыва второго блока, – проворчал Момышев, – Бог свидетель, мы лишней белой крови не хотели.
В душе Виктора ворочались противоречивые чувства. Обычно принято говорить – «в душе его боролись чувства», но это было не совсем так. Чувства именно ворочались рядом, так что Виктор стал всерьез беспокоиться, не признак ли это начинающегося раздвоения личности.
С одной стороны, это было определенное злорадство, что теперь он может спокойно сидеть в офисе, есть бизнес-ланч, смотреть по телевидению чьи-то чужие бедствия, как шоу реального времени, бесстрастно обсуждать их, подобно студенту в анатомичке, понимая при этом, что эти бедствия на сей раз случились именно с теми, кто в его реальности спокойно сидел в офисах, пожирал бизнес-ланчи, утирая салфетками жирные губы, смотрел по ТВ ужасы в России, как какое-то новое увлекательное зрелище, бесстрастно обсуждал их, чувствуя, что с ними самими это никогда не случится. С другой стороны, не было и чувства справедливого отмщения; виновных в бедствиях его, Виктора, Родины никто не наказал, они так же остались довольно утирать свои жирные губы, а под раздачу попали люди случайные и практически все непричастные. Было все это как-то неприятно, интуитивно вроде как совесть подсказывала Виктору, что делается что-то не то.
– Все-таки это гражданский объект, – выдавил наконец он из себя.
Светлана с удивлением посмотрела на него.
– Это же прямой результат перехода к нелетальному… ну, или почти нелетальному оружию. Раньше на войне одни люди с оружием убивали других людей с оружием, и те люди с оружием, что победили, приходили к крестьянам и говорили, что теперь над ними они будут власть, и они будут защищать народ от всяких бандюков. Теперь стало гуманнее: людей с оружием не убивают, но это значит, что надо принуждать гражданское население напрямую, при живом и здоровом их человеке с ружьем. Почти отказ от массового убийства именно потому и произошел, что армии через головы друг друга воюют с гражданским населением противника.
– То есть теперь обе стороны не защищают на поле битвы свое население, а каждая армия мочит чужое, не мешая друг другу?
– Ну, мы не можем выбирать, какая война получше. Война просто стала другая. Точно так же как в Великую Отечественную вместо всеобщей мобилизации нельзя было сделать рыцарский турнир… Андроник Михайлович вам уже говорил, что одна из целей нашей войны – восстановить международное право. Но для этого должны пройти годы. Помните, когда появилось ядерное оружие, политики тоже не сразу поняли, что это не просто очень мощная бомба…
Виктор вновь промолчал. У него было такое ощущение, что это все окружающие – попаданцы из будущего, а он спокойненько жил у себя в своем прошлом, и теперь к нему нагрянули.
И вдруг он все понял. Какой бы ни была наша страна в другой реальности в это время – социалистической, либеральной, сталинской или еще какой, – ей просто придется выбирать быть хищником или жертвой. Союз не развалился и выбрал роль хищника. И если вдруг, при другом стечении обстоятельств, наша стала бы на путь свободы частного предпринимательства и какой-нибудь абсолютной демократии и либерализма, но просто не хотела бы стать жертвой, они все равно бы сейчас точно так же сидели тут и обсуждали безнаказанные удары по Америке.
Это – геополитика.
– Что-то еще должно произойти сегодня? Если не секрет? – спросил он Гаспаряна.
– Вечером – провокация в связи с бездействием советского руководства и массовые выступления по всей стране. Ну, США-то ведут войну со своей стороны и сами наносят удары. По нас.
– Простите, я, наверное, чего-то не понимаю… А что же тогда мы сидим?
– Если мы ждем, разве это значит, что мы просто сидим?
«А может, они перешли на казарменное положение, чтобы я ничего не отмочил… Ну и ладно».
– А что будет за провокация? Военная?
– Нет. Их агентов влияния на нашем телевидении. Да вы их знаете, это ведущие телепередачи «Взгляд». Листьев, Любимов, Политковский…
– Их возьмут, и передачи не будет?
– Их не возьмут. И передача будет. Они ведь даже не догадываются, что они агенты. Поэтому брать их просто глупо. Да не переживайте, что у вас такое лицо потерянное. И не гадайте на кофейной гуще, а то вы сейчас напридумываете, что КГБ решило антикоммунистический переворот устроить. Сами скоро увидите.
«Переворот? Интересный ход мыслей. Уж не потому ли Брукс был так уверен? Но тогда бы Гаспарян не сказал. А если он как раз сказал, чтобы я на это не подумал? Ладно, черт с ним, увидим сами, что случится. Будем опять действовать по обстановке».

Глава 26
«Встанет народ разбуженный»

К трем по московскому показали, как взорвался водород на втором энергоблоке.
Снимали уже издали, с телеобъективом. Станция была оцеплена, и облеты были запрещены. Марк Клайвен выглядел очень растерянным, и, похоже, за последние часы в нем начала ворочаться мысль. На рекламу не прерывались, зато несколько раз сообщали новые телефоны, по которым звонить в студию, – видимо, пул переполнялся.
– Всем отдыхать до двадцати одного ноль-ноль! – скомандовал Гаспарян. – В гостинице курсов повышения квалификации готовы койки в два ряда. Для нас комната триста восемь. Мобелы забирать с собой. Вопросы есть?
– Разрешите обратиться, – как-то по-полуграждански отозвалась Светлана. – Я так поняла, мужчины и женщины в одной комнате?
– Светлана Викторовна, там шторочки на кроватях, – ответил за Гаспаряна Момышев и тут же спохватился, взглянув на него: – Прошу прощения, я, кажется, перебил?
Гаспарян, чуть поморщившись, махнул рукой – типа чего там с вас, гражданских ученых, взять.
– Там шторочки, – продолжил Момышев, – как в этих, в американских вагонах. Помните, «В джазе только девушки»?
…Где была эта самая ведомственная гостиница, Виктор так и не понял. Они прошли через цоколь по подземному переходу; на постах рядом с вохровками спортивного вида стояли по два спецназовца в брониках и с пистолет-пулеметами. Похоже, что не исключалось нападение на объект.
Внутри гостиницы все окна были закрыты жалюзи. Номер, как и в той общаге, в которой Виктор жил сразу после своего прибытия, был из двух маленьких комнат с общим санузлом, в каждой комнате, рассчитанной, видимо, на одного человека, были поставлены друг против друга две большие двухъярусные кровати с пологами. Где-то в отдушине гудел вентилятор принудительного проветривания. Возле тумбочки Виктор с удовлетворением обнаружил запечатанный пакет с биркой, похожей на корочку проездного, и своим табельным номером; внутри оказались две смены белья, свежая рубашка, треники, тапочки, его новая бритва «Агидель» и прочие мелочи, необходимые всякому командировочному.
«Теперь я – номер такой-то, – подумал он, устраиваясь на простынях бледно-зеленого цвета на верхней койке, на которую сам же и попросился: чтобы напоминало вагонное купе. – Не заключенный, а вроде номерного завода. Для чего я здесь нужен? Активных действий наша группа не предпринимает, но дежурить должны…»
И еще он успел подумать, что вчерашней ночью не успел выспаться.

Разбудили их ровно в девять вечера и дали возможность привести себя в порядок; ужинать на этот раз отвели в столовку где-то в подвале.
Уминая поджарку, Виктор огляделся по сторонам. Народ в общем-то вел себя как ни в чем не бывало, словно на учениях ГО: обсуждали посторонние темы, рассказывали анекдоты и какие-то веселые истории, теперь уже из довоенной жизни. О работе по инструкции говорить запрещалось.
– …Все троллите, коллега?
– А вы тоже попробуйте. Вон я в воскресенье ниже Зеленого стана вытащил вот такого судака на любимую блесну, желтую с полоской. Как бодяга эта закончится, снова туда поеду. Можно вместе. Только каждый со своей лодкой: вы ж знаете – две приманки на одно плавсредство…
– …Представьте, я забыла шампунь с зелеными яблоками. Теперь, сказали, только завтра подвезут.
– Но яичный же есть.
– Ну интересное дело! А как я сегодня покажусь Степану Прокофьичу?
– Можно подумать, он в шампунях разбирается…
– …Да я думаю, Павел обязательно на Лику внимание обратит. Его как раз отстранили, ну вот из-за конфликта-то с Мурдовским, и как раз драматический момент, когда они могут наладить отношения. А вы как думаете, Сережа?
– Логично. Я попросил своих записать, потом посмотрим, что было в нынешней серии…

– …Массированный ракетно-авиационный удар НАТО будет нанесен в три эшелона…
Они вновь сидели в двести двенадцатой, и мерный голос Гаспаряна звонко отщелкивался от гладких стен, и все это было похоже на какую-то учебку.
– Первый эшелон составят ракеты морского и воздушного базирования, около девяноста крылатых ракет, атака продлится примерно полчаса. Примерно семьдесят из этих ракет будет использовано для поражения важных государственных и военных объектов, пунктов управления и узлов связи, авиабаз, средств ПВО, что сократит потери дальнейших действий авиации НАТО. Цели остальных ракет – это предприятия химической промышленности, нефтеперерабатывающие и машиностроительные. Дальше десять минут паузы, и удар нанесет второй эшелон, основная задача которого – в течение трети-четверти часа прорвать в противововоздушной обороне два коридора шириной в сотню километров каждый. Будет задействовано семьдесят – восемьдесят самолетов, более двух третей из них – тактические истребители, остальные – истребители ПВО. В частности, противник намерен массово применить противорадарные ракеты. Дальше опять десятиминутный перерыв, и после этого в действие вводится собственно ударный эшелон, в составе которого больше сотни самолетов тактической, истребительной и разведывательной авиации. Ударные группы тактических истребителей будут следовать предельно короткое время в коридорах с подавленной югославской ПВО, под прикрытием помех, в плотных боевых порядках, а проскочив коридоры, будут рассредоточены по направлениям, глубине проникновения, высотам и времени выхода на цели. Будут поражены десятки военных и гражданских объектов на территории страны. Любопытно, что в список целей не попали стратегически важные предприятия, занятые переработкой хромовой и цинковой руды. Это говорит о намерении агрессора взять добычу и переработку этих руд в качестве военного трофея. В течение недели нанесут семь таких ударов, что обеспечит агрессору достижение своей цели – завоевать превосходство в воздухе. Виктор Сергеевич, у вас какие вопросы?
– У меня один вопрос – если все так известно, я так понимаю, НАТО сейчас конкретно огребет? Просто чтоб не сидеть и не нервничать: куда ж я денусь с подводной лодки.
– Не огребет. У Югославии устаревшее вооружение, современных комплексов ПВО и ПРО им СССР не поставлял. ДКХП – это, к сожалению, не просоветское правительство, там много националистов, и размещать советские базы на своей территории они в свое время категорически отказались, ссылаясь на то, что такого размещения население не поймет, и это усилит сепаратизм. Надо сказать, это во многом объективно. Значительное число людей в Югославии склонено западной пропагандой к мысли, что им будет лучше, если Запад их отделит и они будут жить в маленькой цивилизованной европейской стране. Так что не можем мы их так вот просто осчастливить. Нужен повод, нужно изменение массового сознания. Это только в нашей новой допризывно-патриотической литературе про лиц, перемещенных во времени, война – это техника. Для упрощения и подготовки юношей к службе в армии. А на самом деле война – это политика, и сила в ней все не решает.
– Что же будет?
– Скоро сами увидите. Нет необходимости предварять.
«Странно, про планы НАТО все рассказал, про наши – ничего. Хотя что я? Это как раз и не странно. Ладно, если он чего-то решил не говорить, то не скажет».
…Системные часы на мониторе показывали 22:15. Семиверстова раскладывала пасьянс. Момышев работал над публикацией. Гаспарян невозмутимо сидел, откинувшись в кресле.
– Интересно, НАТО отложило удар, наверное? – робко спросил Виктор.
– С чего вы взяли? – ответил вопросом на вопрос Гаспарян.
– Ну, ничего не показывают.
– Так вы же видели в своей реальности. Для вас ничего нового. И для нас ничего нового. К направлению, на котором действует наша группа, это не относится.
– В «Калине» есть зеркала новостных ресурсов. Там тоже пока ничего.
– Правильно. Позиция советского правительства пока не определена, средства масс-медиа придерживают новости. Единственная программа, которая в этом плане может позволить себе вольности, – это «Взгляд» по первой, она и получит на эту сенсацию право первой ночи.
– Это которые агенты влияния?
– Это которые агенты. Как планирует американская сторона, эти агенты покажут действия НАТО и обвинят КПСС в том, что она утратила способность влиять на ситуацию в мире. А когда власть расписывается в своей слабости, это ведет к массовым выступлениям, что и последует.
– И вы никак не пытаетесь этих агентов остановить?
– Остановить – это как? Запретить, посадить, расстрелять?
– Ну, – пожал плечами Виктор, – в общем, не допустить.
– И это говорите вы, человек из страны демократии и свободы слова? Вы уверены, что для СССР это будет лучше?
Виктор замолчал. В общем случае он был всегда убежден, что запретить, посадить, расстрелять – это не выход. Но надо же что-то делать!
«Странно только, что это Гаспарян говорит, – подумал он. – В его служебном положении следовало бы ожидать как раз обратного…»
Виктор обвел глазами кабинет. Ничто не менялось. Семиверстова все так же безразлично раскладывала пасьянс, Момышев… ну, в общем, все так же.
«А ведь все логично. Руцкой – ставленник партии. Выдвинули его благодаря болезни Романова, должность вице ввели специально для этого. Руцкой нарушает баланс сил между основными группировками власти. Неудача с Югославией и массовые волнения – возможность его спихнуть, и вообще ослабить позиции партии. КГБ организует тихий переворот…»
– Волнуетесь?
– Что?
– Волнуетесь, говорю? – повторил Гаспарян. – Вы потираете большим пальцем указательный.
– У меня нет выдержки разведчика. И как-то не привык к тому, что людей убивают.
– Разведчик тоже не должен к этому привыкать. Просто он не всегда может показывать свое состояние. И именно ради того, чтобы остановить убийство.
«Ну и как вы его останавливаете? И вообще – что делать? Куда бежать, кому сообщить? И что сообщить? Ладно, без паники. Сначала выясним, можно ли отсюда выбраться. Просто узнаем. Потом обдумаем. В таких случаях, как саперу, можно ошибиться только один раз».
Виктор встал из-за стола.
– Вы, простите, куда? – раздался за его спиной голос Гаспаряна.
– Ну, перекурить. Хоть я и не курю.
– А, понятно. Сейчас.
Он поиграл пальцами по крышке стола, щелкнул магнит замка, дверь отворилась, и в комнату вошли два сухощавых, жилистых мужика лет около тридцати.
– По инструкции сейчас при перемещении по корпусу вам положено сопровождение.
– И туда тоже?
Гаспарян развел руками:
– Что поделать. Это не я составлял и утверждал. Мало ли, вдруг в самый ответственный момент опять какой снайпер из параллельных миров завалится. Один-то был. Более того, окружающие должны видеть, что вы с сопровождением, и мне было поручено направить вас вот так прогуляться, если у вас в ближайшие полчаса не будет естественного повода.
«Так, бегство исключено. Но Гаспаряну еще дали задание показать, что меня охраняют, как олигарха. Зачем? Для этих из других реальностей, о которых ничего не знаем? Странная игра. И он сказал – «самый ответственный момент». Сейчас самый ответственный момент».
– …О, вы как раз успели, – крикнул Гаспарян Виктору, едва тот по возвращении вновь показался в двери. – Садитесь скорее. Сейчас начнется «Взгляд».
«Следить за трансляцией передачи, значит, важнее, чем за ударом НАТО. Значит, главное – это выступления после передачи. Почти как в девяносто первом – видишь, что происходит катастрофа, и не можешь ничего изменить…»
– …Уважаемые телезрители, – на экране лицо Влада Листьева было очень взволнованным, – сейчас вы увидите то, что наше телевидение не решалось вам показывать… не потому что не пожелало прерывать трансляцию фильма; к сожалению, у нас обычно ждут, когда начальство укажет, как надо правильно освещать события. Мы вам покажем что есть, а вы сами сделаете выводы. Полагаю, у нас в стране сознательный и умный народ, чтобы самим разобраться. Повторяю: час назад НАТО начало бомбить Югославию. Смотрите кадры, полученные от наших зарубежных коллег.
На экране появился мужчина на фоне горящих домов: на заднем плане метались люди, проехала пожарная машина. Вдали послышался взрыв.
– Это Роберто Бьянки, Евроньюс! Мы ведем репортаж из окраин Белграда. Только что на жилые кварталы упало несколько ракет. Удары наносятся именно по гражданскому населению. В районе военного объекта, который находился неподалеку, мы не заметили ни одного взрыва. Вот некоторые кадры, которые наша группа успела снять.
На экране мелькнуло обезумевшее лицо женщины; на носилках несут забинтованного ребенка; под руки ведут человека с залитым кровью обезображенным лицом; сквозь выбитое окно горящая внутренность дома, внутри которого корчится чья-то фигура. Нечеловеческие крики и вой сирен.
– С вами Линн Янсен, РТЛ! То, что мы видели, это чудовищно! Все, что нам рассказывали о высокоточном оружии, – это все ложь! Ракеты убивают женщин, детей и стариков! Неподалеку от нас антирадарная ракета попала в дом, где просто стояла антенна сотовой связи! Я обращаюсь к депутатам бундестага, к правительству Германии с призывом немедленно остановить это убийство!
Семиверстова и Гаспарян переглянулись. Светлана собрала карты и положила их в сумочку, затем немного приглушила звук.
– Отклонение – ноль… – сухо произнесла она. – Когда-то был такой фильм – «Отклонение – ноль».
– Я понял, – внезапно сказал Виктор. – После всего этого Листьев и остальные накинутся на НАТО, как тузик на грелку. Они же умные люди. И потом, они будут чувствовать, что америкосы их обманули и подставили.
– Правильно понимаете, Виктор Сергеевич, – ответил Гаспарян. – как видите, запрет – не лучшая мера.
– И для этого вы направили ракеты на мирное население?
– Не мы. ДКХП. Чтобы объединить страну перед угрозой банды насильников и убийц. И чтобы поставить руководство СССР в положение, когда оно не может не оказать помощи. Мы только поставили некоторые средства радиоэлектронной борьбы под видом гражданской техники. И дали информацию, сколько примерно погибнет в случае гражданской войны. А решение, как нашей техникой воспользоваться, принимало ДКХП.
– Но мы их к этому решению подтолкнули. По всем правилам сетевой войны.
– Ну, скажите еще, что это мы их бомбили, да! – отрезал Гаспарян. Помолчав минуту, он добавил: – Извините.
– Это вы извините. Я неправ. Разговорчики в строю и все такое. Просто вспомнился наш девяносто девятый.
– Виктор Сергеевич, вы не в строю, – вступила в разговор Светлана. – Вы должны воспринимать и думать.
– Можно узнать, в чем смысл моего задания?
– Мы как раз и пытаемся узнать, в чем смысл вашего задания, как хроноагента.
– И для этого… Понял. Нужна естественная реакция. Хорошо, постараюсь помочь.
«Хорошо, что я обманулся насчет заговора. Гаспарян, черт, тоже… Мог бы предупредить. Естественная реакция, видите ли, ему нужна. А с другой стороны, они тоже смотрят на меня сейчас и думают, что же это я за оружие и с какой стороны пущено. Чертовы перемещения во времени».
– …Возможно, это наша последняя передача. Но пока нам не отключили эфир, мы обращаемся к нашему правительству, к президенту Советского Союза Александру Владимировичу Руцкому, ко всем, кто нас еще слышит: остановите кровавое преступление! Сделайте все, что возможно! Вместе мы – сила! Ваши братья ждут вашей помощи!
– Сейчас по программе должен быть видеоклип, – чуть дрогнувшим голосом отозвался Любимов. – Это не то, что мы хотели показать час назад, в мирное время… Эта песня расскажет лучше нас то, что мы хотим донести до ваших сердец…
Изображение на экране стало черно-белым; Виктор увидел микрофон и профиль Татьяны Окуневской.
«Фрагмент из киносборника «Ночь над Белградом», – появились внизу субтитры.
Вот Окуневская запирает дверь в радиостудии… возвращается к микрофону… начинает петь… Первые звуки ее высокого, красивого голоса как-то сразу всколыхнули у Виктора воспоминания о чем-то далеком, забытом. Слышал ли он эту песню? Он не помнил. Но первые же слова ошеломили его своей неожиданной актуальностью.
«Яростный гром огня» – и перед мысленным взором Виктора вдруг опять всплыли давнишние кадры натовских бомбежек, разбитый пассажирский поезд на мосту, горящие кварталы Белграда, убитые дети.
Мать несет убитую дочь на руках. Это в киносборнике… Нет! Это было теперь! Он как-то видел этот кадр на Youtube.com! Цветной! Как он мог забыть про это?
Ребенок над убитой матерью… И это, это тоже было! И еще многие кадры убитых, искалеченных, обожженных… Почему мы об этом так быстро забыли? Почему?
«Черных машин полет» – это про F-117. Локхид F-117 Найтхок. Это они полностью черные. Черные треугольники, как в фильмах Лукаса. Все было. Все повторилось.
Ах, какая это была песня! Нет, это была не песня – это была клятва, глаза Окуневской горели, губы повторяли священные слова: «В бой, славяне! Заря впереди!»
Он вдруг понял, что эту песню сейчас слышит и повторяет слова вся страна.
И вот звучит выстрел, и голос Окуневской обрывается – боже, какое у нее было красивое, чувственное лицо пятьдесят пять лет назад, оно вновь жило последние мгновения, сохраненное пленкой, – и вот певица уже падает, и толстый, свиноподобный гитлеровец с самодовольной ухмылкой складывает руки с пистолетом. Но что это? Песня оживает вновь, теперь ее поют многие голоса, ее поют партизаны, и другая девушка, та, что тайно слушала радио, шагает с ними с винтовкой, и взгляд ее горит яростью.
Взгляд. Вот в чем был скрытый смысл названия этой передачи. Не созерцание, а чувство, пылающий взор борьбы за справедливость.
На экране опять появилась студия программы «Взгляд». Она была пуста, и было непонятно, куда делись ведущие. Так длилось секунд десять, и затем неподвижную камеру сменил видовой фильм про осень. Красивый, спокойный, как у нас бы сказали, релаксационный – на советском ТВ такими заполняли технические паузы.
«Их все-таки убрали? А зачем? Они же вроде как… Черт, как все просто. Сыграть на протестных настроениях. Никому в голову не придет, что ребята сработали на официоз. Была форточка вольнодумства, ее прикрыли – значит, масса назло потребует разборки с НАТО. Инициатива только снизу. Руцкой получает абсолютный карт-бланш. Ну а как организовать и направить пиплов на майданах – это мы знаем. Это мы проходили».
– Поступают сводки. В городах СССР народ выходит на стихийные митинги, – голос Светланы взволнованно и звонко разрезал вуаль расслабляющей музыки. – Дать на экран?
– Не нужно, – безразличным тоном ответил Гаспарян. – Инцидентов же не ждете?
– Все контролируют ДНД и ОКОД. Штатные сотрудники, конечно, наготове, но не маячат. В СССР же свобода собраний.
– И в Брянске тоже? – спросил Виктор.
– Агха… – Светлана зевнула, прикрыв ладошкой рот. – На площади Ленина, там есть возможность трансляции лазерным проектором. Да, поют «Ночь над Белградом». Весь Союз поет. Народ из архивов домолинии повытащил. С клипом здорово получилось, я сама не ожидала. Прямо шок был. Что значит свобода творчества.
– И в Сибири? Там же ночь глубокая.
– Ну так народ-то по «голосу» сразу узнал, что бомбят. И сидели, ждали «Взгляда», что скажут. Всю страну перебудили. Может, завтра для отдыха выходной объявить?
Мягкий осенний вечер на экране вдруг мигнул и исчез; вместо него возник большой зеленый купол, подсвеченный прожекторами, на котором в пелене мелкого осеннего дождя развевался красный флаг.
– Внимание! – вырвался из динамиков бодрый голос диктора. – Включаем прямую трансляцию из Кремля!

Глава 27
Стрелок и сорванные башни

– Товарищи! – хрипловатый командный бас Руцкого загремел сквозь густые черные усы и динамики. – Час назад вооруженные силы стран НАТО совершили бандитское нападение на суверенную Югославию! Льется кровь, гибнут мирные люди!
Виктор вдруг понял, что впервые видит по телику вице-президента двух реальностей в качестве президента. Ну, «ни мэров, ни сэров» – оно не считается. Тем более что эти слова не он тогда говорил, а Макашов.
– Сейчас на Красную площадь вышли тысячи людей, – продолжал Александр Владимирович, – тысячи, миллионы людей вышли на улицы, и они справедливо требуют от меня, как от человека, которому вверена верховная власть в стране, чтобы я остановил это кровавое преступление! Я выполняю волю народа! Я принял решение направить на помощь братскому югославскому народу наши войска! И пусть те, кто сегодня подтерся международным правом, знают: кто не спрятался – я не виноват!
«Так, и что дальше будет? Наши с натовцами напрямую в Югославии воевать? Или как? Послать войска – как, что это вообще? Это хорошо с плеча рубануть – ну а дальше что?»
– Да, и еще, товарищи телевизионщики, – заканчивал выступление Руцкой, – что у вас там со «Взглядом»? Ну дайте ж досмотреть.
На экране вновь возникла студия, в которой с разинутыми ртами стояли Листьев, Любимов и Политковский.
– О! Мы в эфире, – сказал кто-то из них.
– Есть! Есть! – воскликнул Любимов. – Мы все сделали это! «Пламя гнева горит в груди…»
И они втроем вдохновенно запели припев.
– Великолепно, – констатировала Светлана. – Зачем иметь кучу башен ПБЗ, когда такие люди в стране советской есть?
– Послушайте, я только одного не понял, – Виктор удивленного переводил глаза то на Семиверстову, то на Гаспаряна, – а как же насчет того, что нельзя найти ответственных? Мы же напрямую в драку лезем!
– Ну, так то у НАТО был имидж – остановить преступления ДКХП, теперь роли сменились, теперь НАТО – преступник. Сейчас идет массовый заброс нашей информации в мировые СМИ, НАТО к контрмерам не готово, оно ориентировалось на компрометацию ДКХП. И военный успех будет во многом зависеть от того, кто кого деморализует.
– Ясно. Так, значит, Болгария уже дала разрешение на коридор?
– Не-а. Сейчас как раз Руцкой будет со Стояновым говорить. Андроник Михайлович, наверное, имеет смысл, чтобы товарищ Еремин тоже послушал?
– Давайте. Может, это прольет свет в конец тоннеля.
«Они и правительственную могут сюда по сети коммутить? Ну, ни фига себе! И все это для меня? Точнее, чтобы выяснить, зачем я?»
В динамике слегка зашипело.
– Здравствуйте, товарищ Стоянов, – послышался голос Руцкого.
– Добрый вечер, господин президент, – послышалось в ответ на чистом русском.
– Сейчас тут над вами пролетят наши военные и транспортные самолеты, это на Югославию. Они уже поднялись и подлетают к границе. Вашим авиадиспетчерам уже доложили. Не волнуйтесь, в вашем воздушном пространстве никаких боевых действий не будет.
– Простите, но кто дал разрешение на вход в наше воздушное пространство самолетов ваших ВВС?
– Да какое разрешение? Людей спасать надо. Они уже подлетают.
– Простите, я не понял. Мы – суверенное государство…
– Послушайте, суверенное государство, ну не сбивать же вы их будете? Потому что тогда мы проложим коридор через вашу ПВО, как пособников агрессии, и все равно пройдем. Кстати, как у вас там АЭС в Козлодуе? Что-то у американцев реакторы рваться начали.
– Это… это неслыханно! Это провокация! Я прекращаю разговор!
Трансляция прервалась.
– Ну и как? – спросил Гаспарян, глядя на Виктора.
– Это трындец… И что теперь будет?
– Стоянов бросится советоваться с «Барашком» и «Бабулей».
– С кем?
– С дядюшкой Билли и тетушкой Мадлен. А тем до него особо как-то… Светлана Викторовна, дайте камеру с орбиты. Сделали канал, надо же хоть попользоваться.
…В лучах восходящего солнца, на фоне земного полумесяца сверкал огромный белый цилиндр с раскрытыми, как ладони, створками люка; из них медленно поднимался корабль, похожий на «Шаттл», только поменьше.
– Это один из четырех боевых модулей БКС, – прокомментировал Момышев, – в каждом модуле по пять МББ – маневрирующих боевых блоков. Сейчас они развертываются в боевое положение. Одна типовая БКС способна стереть с лица Земли все живое в полосе шириной до трех тысяч километров.
– Это все что, против Болгарии?! – воскликнул Виктор.
– Зачем мелочиться? – удивился Гаспарян. – Против США, конечно.
– Вы… вы серьезно?! У вас что, башни посрывало?! – От волнения Виктор не находил, что сказать.
– Вот и американцы подумают, что посрывало, – абсолютно спокойным голосом произнесла Светлана, – а чтобы они в это поверили, пришлось ввести пост вице-президента, поставить на него Руцкого, разыграть болезнь Романова… Ну, что рассудительный Григорий Васильевич пойдет на такое, поверить трудно, а вот если Александр Владимирович… Главное, у американцев нет заранее просчитанного варианта действий на этот случай. Неожиданность – важный козырь в войне нервов.
– Товарищи, но ведь это же с огнем игра, почище Карибского кризиса. Мы с вами не заигрались?
– Ваше беспокойство естественно. Карибский кризис был стихийным, этот – запланирован. Потом, кроме БКС у нас есть второй секретный козырь.
– Ясно, – обреченно вздохнул Виктор, поняв, что ничего изменить уже нельзя, и мир если грохнется в пламя ядерного пожара, то уж грохнется. – И в нужный момент вы его покажете.
– А что показывать? Вы его знаете. Это вы.
– Я???
– Ну да, вы. Человек из будущего.
– И чем я могу воздействовать на американцев?
– Вы не знаете?
– Нет. Честно, нет.
– Вот. И американцы не знают. Значит, будут исходить из худшего.
– Потому я и должен был показаться Галлахеру и Бруксу?
– Да. Честно говоря, мы здорово боялись, что вас ликвидируют.
Виктор вдруг почувствовал, что Светлана словно старается его поддеть, вывести из себя. Нет, вряд ли бы они так легко хроноагентом швырнулись. Момент истины прощупывает.
– Меня бы похоронили, как неизвестного солдата?
– Как павшего смертью храбрых. Создали бы легенду. А для вас это важно.
– Слышал, что для самураев важно правильно умереть. Вот если плохо живешь, это еще можно исправить, а если умер, как гнида, тут уж… Кстати, а что там с Болгарией?
– Нормально с Болгарией. Стоянов почувствовал, что американцы его не прикроют, и дал коридор.
– И ничего, не порвал отношения?
– Виктор Сергеевич, – вставил слово Момышев, – уж нам-то не знать, что Европа любит голых и брутальных.
– А НАТО?
– Силы НАТО свертывают операцию, – продолжала Семиверстова, – и спешно мотают нах… как там, в «Освобождении»? Нах хаус.
– Что, и это все?
Обыденность, с которой Светлана сообщила, что война за югов, оказывается, уже выиграна, совершенно обескуражила Виктора. Это, знаете, как в кино, где нагнетается, нагнетается, а потом бах – и наши танки подоспели, с надписью «Конец фильма».
– А вы что, большой войны хотели?
– Нет.
– И американцы нет. Нет информационного повода для войны с СССР. У вас там Барри Левинсон снимал «Wag the Dog»?
– Да. Кстати, практически про Югославию.
– Ну вот. Нужны террористы или пленный солдат, или что-то в этом духе. А этого нет. Гейм овер.
– Твою мать!!! – дико заорал Гаспарян, стукнул кулаком по крышке стола и схватился обеими руками за голову.
– Что??? – в унисон воскликнули Виктор, Светлана и Момышев.
– Они его сбили!!!

Глава 28
Падение черного козодоя

– Кого сбили? – На этот раз Виктор Сергеевич успел первым.
– Козодоя сбили! Локхид F-117 Найтхок!
– Сербы?
– Какие сербы? Наши!!!
Впрочем, через секунду Гаспарян опять взял над собой контроль.
– Все повернули, он полез по-тихому – то ли они хотели проверить его малозаметность, то ли в эту малозаметность сдуру поверили, то ли провоцировали. И по нашим расчетам, должен был выйти на детский приют вместо радара ПВО. Наши не выдержали и грохнули, не согласовывая. «Кортиком», с орбиты, лазером. Сами не думали, что такое получится, «Кортик» – он же противоспутниковый, его ж никто по наземным и воздушным не применял. Американцы даже не поняли откуда. Но это не суть важно. Все, все псу под хвост!
– Как это могло произойти? – спросила Светлана.
– Как, как… Да никак! В данном месте ни наши не могли его сбить, ни сербы. Даже если бы хотели. Никто и не думал про «Кортик», не делали его для этого.
– Что теперь будет? – Виктор почувствовал, что этот банальный вопрос неожиданно стал очень уместен.
– Эскалация военных действий. Термин вам знаком, надеюсь?
– И ничего нельзя сделать? Меня, например, Клинтону показать?
– Да что вы, кузькина мать, что ли? Чем меньше он вас видел, тем больше боится!
Запищал зуммер системника.
– Все! Тотальный мозговой штурм! – воскликнул Гаспарян. – Через пять минут Руцкой говорит по телефону с Клинтоном про инцидент. Срочно придумать причину, почему мы его сбили, так, чтобы СССР ни в чем нельзя было обвинить. Насчет того, куда ДКХП перенаправляло ракеты нашей электроникой, ни звука! Все, все думают. Почему мы его сбили? Почему мы его сбили?
– Не заметили, вот и сбили, – машинально выпалил Виктор.
– Что? Что вы сказали?
– Он же невидимка. Мы его не заметили, вот и сбили. Югославы так шутили… у нас.
– А вот шутки они от нас не ожидают, – подметила Светлана.
– Стойте. Стойте… Невидимка, не заметили – и сбили. Никто не виноват. Слушайте, полный бред какой-то, но что-то мне подсказывает… Клинтону ведь тоже эта эскалация на фиг не нужна, он небось уже после станции трясется.
Гаспарян застучал пальцами по столу.
– Если этот идиотизм прокатит, я, наверное, уйду в отпуск.
– А разговор транслировать не будете? – вежливо осведомился Виктор.
– Нет. Хватит уже с вас. Еще сглазите. Все, ждем.
…Пикселы на рабочем столе четырнадцатидюймового экрана чуть мерцали, смешиваясь с мерцанием газосветных ламп, и Виктор по привычке подумал, вызвано ли это несовершенством монитора или же в настройках можно выставить частоту обновления повыше. И еще он подумал, что никогда не следует считать, что в этом мире от тебя ничего не зависит.
– Все, – устало произнес Гаспарян и закрыл лицо руками. На него встревоженно уставились три пары глаз.
– Нет, товарищи, все, все хорошо. Клинтон перевел в такую формулировку: разведывательный полет был совершен успешно, самолет не замечен, экипаж выполнил задачу, машина попала под случайный огонь. Есть чем оправдаться перед избирателями, не взрывая мира. Вот если бы они этого героя-любовника на Маккейна заменили… Ладно. Теперь будем искать, кто нам подбросил идею «Кортиком» сбивать.
– Слушайте, а я, кажется, знаю! – воскликнул Момышев.
– Что именно?
– Я вспомнил. Знаете кто? Будете смеяться: первый хроноагент.
Лицо Светланы вытянулось.
– Вы уверены? Мне это не встречалось в архивах.
– Ну, так это почти не фиксировалось. Хроноагент откопал эту идею лазерного комплекса где-то в интернете, ну, халтурил для желтого издания. И с чего-то решил, что он и против спутников и самолетов. Ну, его вежливо выслушали, специалисты насчет самолетного применения посмеялись, это ж когда было, канун Олимпиады, по документам это дальше не пошло, а как байку это молодым, допуск имевшим, в курилках рассказывали. Когда над комплексом начали работать, про хроноагента, конечно, нельзя, а без байки как же, вот и переделали в то, что конструкторы якобы заложили возможность стрельбы по самолетам, но Брежнев не утвердил: «А куда же, товарищи, мы зенитки денем?» И боевые расчеты вот в этом виде байку-то и знали.
– Вы понимаете, что вы сказали? – воскликнула Семиверстова.
– Да ничего. Про Брежнева теперь свободно, только неинтересно.
– Нет, нет! Это же побочный эффект первого хроноагента! А второй, – и она кивнула на Виктора, – то есть товарищ Еремин, устраняет критическую уязвимость, созданную первым хроноагентом! Скорее всего, это то, над чем мы тут голову ломаем. Это вот его задание.
– Это же случайность, – возразил Виктор. – Я просто вспомнил.
– Да, да. И блэкаут на Восточном побережье – случайность, и атака на корневые серверы – случайность, и мелтдаун на Калверт Клифс. И то, что ракеты не туда попали.
– Живой щит, Светлана Викторовна, – это не случайность. Это преступление.
– Не спорю, – вмешался Гаспарян. – Но судьей своей власти предоставим быть югославскому народу. А насчет вас, Виктор Сергеевич, – действительно в предположении товарища Семиверстовой есть мысль. Ладно. Проскочили. Ну и черный козодой в натуре есть, проверим гипотезы. Правда, в обломках.
– Американцы тела летчиков, наверное, вернуть потребуют?
– Тела живы и почти здоровы. Катапультировались. Сейчас наши спасают.
– В смысле?
– От сербов спасают… Слушайте, а давайте кофе заварим. Чтобы весело встретить все, что новые сутки нам готовят.
«А что будет?» – хотел спросить Виктор, но так и не стал. Он почувствовал, что на него незаметно, впервые за все время, навалились дикая усталость и безразличие. Его внезапно удивило то, что он так и не почувствовал ни радости победы, ни гордого чувства того, что своей фразой, возможно, спас сотни, а может, и тысячи людей. Были обычные будни, которые он с удовольствием отдал бы за тот день, когда просто обжимал кримпами разъемы в корпусе ГПИстройдормаша и мог ни о чем не думать. Господи, как хорошо быть неизвестным трудовым мигрантом…
– Простите, я могу отсюда звонить?
Светлана уже встала из-за стола и что-то поправляла у себя на лице, глядя в зеркало косметички.
– Туда? Конечно. Вам напомнить телефон, вы не потеряли?
– Нет… нет, у меня записан. Спасибо. Впрочем, наверное, уже поздно…
– Обязательно позвоните. Вас же ждут!
Он вышел в коридор; сопровождающих на этот раз не было. Виктор вдруг заметил, как колышутся жалюзи от невидимой за тонкими алюминиевыми полосами закрытой форточки. Раньше это не допускалось, но осмыслить изменения было некогда: он достал мобильник и спешно набрал знакомый номер.
– Да, я слушаю! Ты как там? – услышал он в громком наушнике знакомый и такой приятный голос Вероники.
– Все нормально. Не разбудил?
– Нет! Я не спала! Мы на митинг ходили, на Ленина! Все так переживали! Как у тебя?
– У меня порядок! Здесь все есть, удобно!
– Что-нибудь надо?
– Нет, нет, пока ничего!
В коридор вошла уборщица в зеленоватом синтетическом халате и сером переднике, катя перед собой большой черный пылесос. «Уралец», – разглядел Виктор надпись на рояльно отсвечивающем пластике.
– Все отлично! Я тебе потом еще перезвоню! Спокойной ночи! Целую!
– Я тебя тоже! Счастливо!
«Ну вот, и личная жизнь почти задалась, – подумал он, – выйду отсюда – надо будет победу отметить».
…Когда он вернулся, в двести двенадцатой завораживающе пахло кофе. На столе Виктора стоял коричневый одноразовый стаканчик в черном, специальном меланитовом подстаканнике, чтобы не плескало, и бумажную тарелочку наполняли солнечные кружочки климовских крекеров. Виктор Сергеевич поднес пластмассовую посудинку к губам и ощутил по-детски знакомые тепло и аромат; так пах кофе, который родители заваривали в большом зеленом алюминиевом кофейнике. Он осторожно отпил глоток.
– Ну как? – спросил его Момышев. – Это я из дома принес! Называется «Столичный буфет». В ретростиле, смотрите.
И он показал красно-коричневую коробку с черными узорами и белыми надписями: «Кофе натуральный. Первый сорт».
– Класс, – ответил Виктор и положил в рот крекер, почувствовав вкус картошки, жаренной на сале с ветчиной. – И крекеры из дома?
– Нет, здешние.
– Я тоже люблю климовские… – Светлана задумчиво посмотрела на свой экран и поправила прядь волос, сбившуюся на лоб. – А давайте, пока у нас пауза и неожиданный Хеллоуин, попробуем-ка мы склонить к возвращению духов умерших.

Глава 29
Передача с того света

Гаспарян недоуменно поднял брови. Кстати, в этот момент Виктор заметил, что Гаспарян пьет кофе не из местного одноразового, а из своего дорожного. Такой потертый, алюминиевый, видать, из тех, что появились в Союзе вскоре после войны, – не иначе, у немцев переняли. Может быть, привычка, а может, человек пьет только из своего стакана.
– Что же это вы, Светлана Викторовна, в мистику ударились?
– Я вот о чем. Сейчас все идет по плану. До краха доллара, раз война его не спасла, еще несколько часов, поскольку все правительства будут стараться оттянуть конец до последнего. В Штатах погромщиков из неимущих слоев разогнала национальная гвардия, сейчас, днем, на улицы пошел протестовать против жирных котов Уолл-стрита разоряющийся средний класс, пытаются ставить палаточные городки, полиция по инерции набросилась на них, как на мародеров, есть жертвы, сотни арестованы, это вызвало новую бурю протеста. По поступающим данным, Клинтон в настоящий момент подавлен и деморализован, хотя Левински уже уговорили отказаться от обвинений, чтобы не раскачивать лодку. Тут уже никому не до Левински. Так вот, у нас есть время и момент, чтобы попытаться спровоцировать гипотетических Хранителей выйти на хроноагента.
– Почему вы считаете, что они должны выйти?
– Произошло два события, которое могут быть связаны с миссией. Во-первых, хроноагент вмешался в ход истории. Во-вторых, хроноагент узнал о новых средствах ведения войны. Это серьезные поводы для действий. Кстати, на Брянск полчаса назад обрушился необычно мощный снегопад. Валит деревья, повреждены линии связи и электропередач.
– Знаю. В Москве все на ушах, проверяют, не погодное ли это оружие. Черт, мне, наверное, уже на покой пора. Виктор Сергеевич! У вас в реальности был снегопад в начале октября? Ломал деревья, останавливалось движение, линии и прочее? Не припоминаете?
– Еще бы не помнить. Точно был, в девяностых. Просто ведьмина ночь какая-то. Я в этот день пешком на работу добирался, троллейбусы не ходили. Но дня точно не помню. Помню, желтые листья были, как сейчас.
– Так, вероятность фифти-фифти… Ладно, этим занимаются. Светлана Викторовна, как будете действовать?
– Я съезжу с товарищем Ереминым в комплекс на такси. Якобы за приемником – помните, что мы давали, чтобы голоса слушать. Таксистом поставьте нашего человека, и еще один пусть сядет на повороте на шоссе, как попутчик. По дороге будем смотреть, нет ли наблюдения, каких-то подозрительных событий.
– Рискованно, тем более в такую погоду… Но что-то мы с вами, товарищи, давно не рисковали, верно? – И Гаспарян вдруг весело и добродушно рассмеялся. – Разрешаю действовать. Да, а хроноагента-то спросили? Вдруг в отказники пойдет?
– Дайте хоть кофе допить! Конечно, съездим.
…Шагнув за двери проходной, Виктор ахнул. Он не узнал местности.
Фонари на дороге не горели. Прожектора на башенках охранного периметра были развернуты наружу, и их лучи упирались в медленно колышущуюся белую стену крупных, налитых водой хлопьев снега. Земля и проезд к институту были сплошь покрыты толстым, рыхлым одеялом, и рассеянный, тонущий в густом снеговом клейстере свет прожекторов подкрашивал ее в голубоватый свет. По обе стороны от дороги высились пухлые белые стены с черными и желтыми прожилками, то там, то тут слышался треск и тупые звуки падения: белый, казавшийся невесомым снег, облепляя листья, превращался в бетонные глыбы, ветви и толстые сучья ломались, обрушиваясь в налетевший внизу покров, а время от времени с оглушительным звуком ломались, словно лопаясь, и сами деревья. Виктор шагнул вперед и тут же услышал над головой шорох. Он отпрянул в сторону: рядом с ним сорвался с козырька над входом и глухо ударился о нарождающийся сугроб отяжелевший, мокрый сероватый ком.
«Е-мое, погода взбесилась! Как же мы поедем-то?»
Лобастое желтое такси, короткое и высокое, как лондонский кеб, с облепленной мелкими листьями четырехугольной зеленой башенкой на крыше, оставляя за собой две глубокие колеи в рыхлом одеяле и обогнув упавшую на дорогу пухлую копну, минуты назад еще бывшую желтовато-коричневой гривой осины, подрулило к проходной. Запищал линейный двигатель, и дверца салона такси отъехала назад, выбросив на тротуар холодную полосу галогенного света, и Семиверстова, шепнув: «Наш номер! Карета подана!» – потянула его за рукав вперед.
Машина внутри и впрямь чем-то смахивала на карету: широкий трехместный диван и одно сиденье впереди против хода движения с откидной сидушкой, как в кинотеатрах. Вместо багажника было много места на полу.
«А это в принципе удобнее, – отметил для себя Виктор. – Какого черта у нас так не сделали?»
Дверь поехала по пазам и захлопнулась; они мягко тронулись в ночь. В акустике на волнах эфирного прибоя закачался мягкий, неизвестный Виктору отечественный неосоул.
На повороте к ним подсел сухощавый молодой человек, чем-то похожий на нынешних амбициозных помощников боссов.
– Покрашин, Игнатий Иванович, – представился он Виктору, – Светлана Викторовна, как?
– Пока тихо.
Дорогой они молчали; Виктор тоже пялился в окно. Впрочем, они, скорее, не ехали, а осторожно прокрадывались по скользкому, словно намыленному шоссе, и свет их фар вырезал в полночной тьме два белых, бурлящих хлопьями снега конуса. Время от времени им попадались аварийные бригады: вспыхивали синие мигалки, люди в мокрых оранжевых жилетах пилили упавшие на полосы движения деревья, и длинные костлявые руки автовышек поднимали их, чтобы соединить оборванные сухожилия проводов.
– Тринадцать миллиметров уже выпало, – нарушил тревожное молчание Покрашин, – к рассвету обещали все двадцать.
– …Амба. Дальше танк нужен, – обернулся к ним шофер.
Они уже были в Старом Аэропорту и свернули в проезд, ведущий к «Парусу». Поперек проезда, как шлагбаум, в лучах фар виднелась наклоненная до земли молодая ель, чей ствол был согнут непогодой в тугой лук.
– Ладно, – решила Светлана, – тут уже недалеко. Пойдем втроем, вы, Игнатий Иванович, остаетесь внизу у подъезда. Визеры не работают. Черт, сэкономили на воздушке, надо будет все на подземный кабель переделывать.
С неба медленно опускалась снежная лавина. Треск сучьев и глухие удары падающих глыб были слышны и здесь.
Они перелезли через палисадник спортплощадки и пошли гуськом в обход дерева: впереди Семиверстова, за ней, стараясь попадать след в след, двигался Виктор, и замыкал цепочку Покрашин, все время озираясь по сторонам. Сзади светили фары такси.
«Ведьмин лес», – почему-то подумал Виктор. Позади раздался сухой громкий треск, похожий на выстрел; все трое моментально оглянулись и увидели, как в метрах пятнадцати от такси, к концу проезда, обрывая уже бездействующие провода фонарей, на дорогу рухнула осина.
– Отрезали.
Светлана достала зябнущими руками мобильник из сумочки:
– Говорит «Весна». Такси заблокировало у комплекса падающими деревьями. Пришлите машины, лучше три, с разных проездов. И машину разграждения. Идемте, не останавливаемся, – добавила она уже спутникам. – Держаться открытых мест, под деревья не лезть.
«Как там у Винни-Пуха – самое лучшее место для засад?» – мелькнуло в голове у Виктора.
– Виктор Сергеевич, – смотрите лучше под ноги, – заметила ему Светлана, когда он, споткнувшись, чуть на нее не свалился. – А вертеть головами будем мы, ладно?
Как ни странно, до «Паруса» они доплелись без приключений. На подветренных сторонах здания висели прилипшие комки снега, делая стены похожими на шкуру леопарда. Ну, конечно, если бывают снежные леопарды. Покрашина оставили в фойе. Виктор привычно направился к двери лифта, но Светлана его остановила:
– Еще свет отключат. Не будем искать приключений.
Риденко прохаживался в коридоре в тренировочном костюме. На руке его почему-то висело легкое стеганое полупальто из синтетики.
– А, сосед, – нарочито громко начал он, чтобы было слышно в кухонные форточки, – из командировки, что ли?
– Да, – ответил Виктор, – сейчас, знаете, в любой момент могут сорвать и отправить.
– Это точно… За цветочки ваши не волнуйтесь, я их тут поливаю. А сегодня бессонница замучила, так вот хожу, международные события пережевываю. Теперь Клинтона точно прищучат. Не оправдал доверия монополий.
Виктор в ответ молча кивнул и отпер дверь. Когда они вошли в прихожую и он хотел ее закрыть, Семиверстова остановила его движением руки: она поставила защелку на предохранитель и лишь чуть-чуть прикрыла полотно, так чтобы в коридор оставалась маленькая щель.
– Вроде все на месте, – облегченно вздохнула она, когда Виктор зажег свет в комнате, – приемник не забудьте, мы же за ним сюда по легенде. А я еще со своими свяжусь.
Она открыла секретер. Виктор взял «Турист» в руки, повертел, для проверки щелкнул регулятором громкости.
– Не трогайте терминала, – прорезал тишину странный, неживой, искаженный компьютерными фильтрами голос, – не трогайте терминала, не трогайте терминала…
– Светлана! – закричал Виктор. Семиверстова стояла возле уже включенного монитора.
– Вам письмо… – растерянно произнесла она. На мониторе разворачивалось какое-то изображение, вроде открытки.
– Не трогайте терминала, – повторял мертвый голос из приемника, – не трогайте терминала, не трогайте терминала…
В комнату влетел Риденко и потянул Виктора за собой. Последнее, что успел заметить Виктор, – это Светлану, которая стояла у монитора и целилась в экран радиофотиком.
Они неслись вниз по лестнице, и топот их ног гулко отдавался на все этажи. Но вот запищал какой-то двухтональный гудок, и из динамиков, что торчали над каждой из дверей на лестничной клетке, донеслось:
– Граждане, пожарная тревога! Пожарная тревога! Просим всех срочно одеться, взять документы, деньги и ценности и, не создавая паники, выйти из здания. Не забудьте выключить свет, газовые и электроприборы, закрыть воду…
«Пожар? А взрыва не слышно было…»
В вестибюле за их спиной зашумели двери лифта: из них выскочила Семиверстова в распахнутом пальто и бросилась вдогонку.
– Стойте. Отдышитесь, – сказал Риденко, когда они оказались на дорожке. В комплексе светомузыкой вспыхивали и гасли окна.
– А что загорелось?
– Ничего. Сам терминал не могли заминировать: в комнате визер. Это на случай, если весь дом взорвать хотели.
– Успела, – выдохнула подбежавшая Семиверстова. – Все, с сегодняшнего дня перехожу на сапоги с низкими каблуками. Сфотографировала и передала. Письмо ликвидировалось отправляющим.
– А разве в электронной почте так можно? – спросил Виктор.
– Это специальная функция, для писем, которые положено уничтожать после ознакомления. Они еще и не кассируются… Быстро на северную сторону, машина туда подойдет. – Виктор заметил в ухе у Семиверстовой крохотный наушник.
Он втайне надеялся, что на этот раз уж точно пришлют супермашину, однако с северной стороны их ждал большой угловатый внедорожник, напоминавший «хаммер». Надо сказать, в такую погоду это было куда более разумно.
– Сюда! Скорее! – Из дверцы высунулся круглолицый водитель с короткой стрижкой, ну очень похожий на типичных российских владельцев крутых джипов. – Сейчас аварийки подъедут – не выедем!
– Я останусь! – крикнул Риденко. – За народом присмотрю, и чтобы в квартиру не влезли, пользуясь суматохой!
Виктор даже не успел крикнуть ему «до свидания», как его впихнули во внедорожник, взревел мотор, и они протаранили заснеженные кусты, освобождая дорогу пожарке. Их несколько раз тряхнуло; Светлана ухватила протянутую ей водителем трубку автомобильного телефона и быстро говорила с кем-то.
– Да. Да. Это точно? Да. Нет. Нет, исключено. По приемнику. Откуда? Ясно. Ясно. Сейчас на бульваре Информатики. Будем.
Ну что, – продолжила она, уже отняв трубку от телефона, – похоже, что радиопередача была блефом, чтобы дать возможность уничтожить письмо до того, как мы его прочтем. Конечно, наши специалисты обследуют комплекс, но процентов на девяносто никаких мин там нет. Потом, оказывается, пару часов назад неизвестный пытался взломать серверный шкаф домолинии в будке у комплекса под видом ремонтника. Нам, черти, не доложили, сочли за попытку кражи. Но самое интересное, что в неизвестном узнали того самого человека, который попал под машину на Советской.

Глава 30
Клинтон оттягивает свой конец

– Выходит, он жив? – спросил Виктор.
– Здесь и сейчас – возможно. Что не мешает ему погибнуть тогда.
– Думаете, может организовать нападение?
– Вряд ли. Настоящие шпионы-одиночки обычно действуют исподтишка.
– А на вокзале?
– Неужели вы до сих пор думаете, что он мог промахнуться? Я же вам тогда говорила, это информационное воздействие.
Джип, как слаломист, вилял по улице, на которой то с одной, то с другой стороны вспыхивали синие мигалки и сновали оранжевые жилеты. Как после бомбежки, подумал Виктор. Город вступил в войну со слепой стихией.
…– Ну вот и искатели приключений! – воскликнул Гаспарян, едва они появились на пороге двести двенадцатой. – Насчет воскресшего покойника мне уже доложили. А у нас тут тоже – материализация духов и раздача слонов.
– И что за дух?
– Поздравим себя: в результате двадцатилетнего хода операции произошло сошествие на землю духа Сталина.
– Ничего не понимаю. – Светлана села за свой столик, одернула платье и поправила мокрые от налетевшего снега волосы, взглянув в защитный экран, как в зеркало: – Боже, какой у меня вид! Андроник Михайлович, что вы имели в виду?
– Так вы тут опоздали к началу. Билли по CNN такую мощную речугу толкает…
В самом деле, на экране был Клинтон на трибуне, на фоне американского флага. «И впрямь барашек», – мелькнуло в голове у Виктора. Вид у любовника-неудачника был такой, словно у него на лице посидели. Под глазами набухли огромные мешки, верхние веки вспухли, нос повис, как огромная слива, и нижняя губа как-то криво отвисла по диагонали влево, постоянно обнажая нижние зубы. Однако его резкий, скрипучий голос звучал как-то особенно жестко и энергично.
Гаспарян прибавил звук со своего места. Шел синхронный перевод.
– …Сегодня мы вновь говорим об угрозе демократии. Нет, на этот раз она исходит не со стороны коммунистических режимов. Различные группы в нашей стране, пользуясь демократией, начали борьбу за такие права и привилегии, на которые раньше никогда не претендовали, и эти эксцессы демократии являются вызовом существующей системе правления. Источник угрозы – внутренняя динамика самой демократии в высокообразованном, мобильном обществе, характеризующемся высокой степенью политического участия. Во многих случаях необходимость в экспертном знании, превосходстве в положении и ранге, опыте и особых способностях могут перевешивать притязания демократии как способа конституирования власти…
«Что он несет? – подумал Виктор. – Для кого это?.. Стоп. Да он же говорит так же, как Муссолини в «Доктрине фашизма», только другими словами! «Фашизм… утверждает, что неравенство неизбежно, благотворно и благодетельно для людей, которые не могут быть уравнены механическим и внешним фактом, каковым является всеобщее голосование». Только Муссолини рубил с плеча, а этот – с оговорочками: «во многих случаях», «могут перевешивать»… Смысл-то один: народ до власти рылом не вышел, вот те, у кого превосходство в ранге, положении, бабле – да, вот они – не твари дрожащие, они право имеют. Могут перевешать, а могут и не перевешать…»
– Ну и как вам нравится? – хмыкнул Гаспарян.
– Если я правильно понял, он хочет демократию принудить к сожительству? Как Монику?
– Долго ли умеючи! Правда, демократия дама почтенная, но тут уж как у канатоходцев – главное, вниз не глядеть… Короче: предлагается восстановление контроля над банками, как при Рузвельте, а через систему кредита – и над другим бизнесом. Создается совет губернаторов, якобы орган консультативный, но на самом деле – координировать силовиков для борьбы с массовыми акциями протеста. То есть не допустить, как у вас, майданной демократии. Ну и принятие «Национального акта», который резко расширяет права правительства на сбор информации о частных лицах и бизнесе. Причем собирать могут не только по вопросам госбезопасности, а вообще на лиц, которые могут умышленно или по халатности нанести значительный ущерб.
– Вредителей, что ли, сажать будут?
– Именно. Предусмотрено превентивное заключение по внесудебным решениям.
– И как же это все через конгресс протащат? Конституцию у них пока никто не отменял.
– Для давления на конгрессменов после выступления будет устроен телефонный и интернет-опрос.
– И что, американцы проголосуют? Это же бред какой-то.
– Похоже, это ход конем. Клинтон предложил сталинизм, сейчас американский народ красиво от него откажется, и Билли скажет: my fellow Americans, вы сами сделали этот выбор, я исполняю вашу волю и будем затягивать пояса и отказываться от социальной сферы. Это плата за демократию. Тоже шанс для Штатов вырулить.
– Хочу кофе, – призналась Светлана, – а то промерзла, сыро, и с этими покойниками дрожь пробирает. Я сама заварю.
Она прошла за креслом Виктора, случайно, а может, и не совсем случайно коснувшись своими тонкими пальцами его плеча. Он обернулся направо, наблюдая, как Светлана грациозно управляется с кофематом; теплый пуловер сегодня как-то по-особенному соблазнительно обтягивал ее бюст, а ямочки на подколенках, затянутые в шоколадную лайкру, дышали затаенной слабостью. А может, ему так показалось. В конце концов, почему бы после мировых катаклизмов просто не посмотреть на красивую женщину.
По CNN тем временем пошли комментарии и мнения людей из толпы на улицах. Инициативу Клинтона однозначно не поддерживали. «Демократия», «ценность», «нельзя отказываться» и все такое прочее. Короче, массовая обработка общественного мнения. Разве что мультиков не успели наготовить.
– Ну вот, – с удовольствием потер руки Гаспарян, – распад глобального мира произойдет в назначенное время. Клинтону нужна только реакция масс, как и Руцкому. Массы диктуют волю власти, а массам такое всегда приятно. Сейчас начнут передавать данные.
Внизу кадра появились быстро сменяющиеся цифры; Виктору показалось, что это чем-то похоже на СМС-голосование в телешоу. Впрочем, это и было телешоу.
– Ваш кофе, Виктор Сергеевич.
– Большое вам спасибо. Принять его из ваших заботливых рук особенно приятно.
– Что-то вы решили на меня психологически влиять. – Ее большой, но чувственный рот растянулся в загадочной улыбке. – К чему бы это… Ой, смотрите! Смотрите!
Ее глаза, широко раскрытые от удивления, устремились на экран. Виктор обернулся влево.
Количество голосов ЗА, что было в первые минуты опроса ничтожно мало, догнало количество ПРОТИВ; обе величины продолжали свой бег, поочередно вырываясь одна вперед другой и опять выравниваясь нос к носу.
– Вот вы сейчас видите случайное событие, – пояснил диктор, – видимо, было протестное голосование крупной социальной группы…
Цифра ЗА подпрыгнула вверх и пошла на отрыв, спокойно, уверенно; через пару минут разрыв уже был в разы.
Второй стаканчик в руках Светланы наклонился, и кофе чуть не пролился на стол; Виктор вовремя подхватил пластмассовую посудинку и переставил на ее рабочее место.
– Виктор Сергеевич, – несколько ошеломленно спросил Момышев, – вы как-то связаны с этим? С результатом?
– Это как это? Я думал – это вы делаете!
– Это не мы делаем, – каким-то сухим тоном произнес Гаспарян. – У нас в планах было обрушить доллар и… Ну вы же знаете, вы же начали работать в программе строительства постглобального мира.
Цифра ЗА продолжала убегать; судя по общему числу волеизъявившихся, исход опроса был предрешен. Телеведущие растерянно обменивались мнениями. Виктор понял, что перед его глазами вершится очередная развилка истории.
– Да, коллеги, похоже, мы переоценили роль стереотипов мышления и массовидного поведения. – вздохнул Гаспарян.
– До этого модель Виленкина не подводила, – возразила Светлана.
– Там есть одно допущение: субъект сохраняет доверие к власти. А оно сейчас рушится вместе с долларом, и мы, кстати, нашими катастрофами этому здорово помогли. А это уже другая модель.
– Как вы ее себе представляете, Андроник Михайлович?
– Ну, вот вообразите себя американцем при валютном крахе. Вы теряете работу, потому что потребление резко упало и фирма сокращает персонал. Вас выселяют из жилья, потому что нечем платить за ипотеку. Вам не оказывают медпомощь, потому что страховые общества лопнули. Вас не защитит полиция, потому что ей не платят и она бастует, как и пожарные. Ваши гражданские права не защитят, потому что бюджет пуст и нечем платить юристам. Армии тоже не платят, не на что покупать горючее, нет электро – и водоснабжения военных баз. Пенсионные накопления обесценились. В этот момент вам нужна только стабильность и ничего, кроме стабильности.
– Но это же уничтожение всей американской системы. Не спасение, а уничтожение, – возразил Виктор.
– Ну, это в принципе логично, – позевывая, протянул Момышев, приподнявшись в своем кресле. – Ведь, если честно признаться, и наша операция «Ответ», никогда не была попыткой спасти СССР и советскую систему. Возможно, где-то там, в начале… Но как врубились в проблемы, все начали создавать новую систему! Которая поможет выжить в новом веке! Хотели реализовать все, что назрело, что уже подсказывала жизнь, и чему он, старый СССР, мешал расти. Товарищи, мы с вами, своими руками, уничтожили СССР! Уничтожили КПСС – вы посмотрите, это совсем не то, что тогда называли КПСС! Уничтожили принципы планирования и управления экономикой, уничтожили само промышленное общество, ради которого сделали революцию и создавали СССР. Уничтожили коммунистическую идеологию, какую все знали. И ничего! Все довольны, или почти все. Потому что удобно жить и привычно. Почему мы должны думать, что американцы сами не уничтожат свою демократию, чтобы построить то, что им даст шанс выжить и бороться с нами? Дух Сталина вернулся на Землю, но он вернулся в Америку, извините за метафору. Сталин жив, он там, в другом полушарии. Может быть, мы будет теперь самыми большими демократами, у нас такие условия созрели. Давайте еще по кофе. А то в сон клонит.
– Но тогда я ничего не понимаю, даже с вашим чудесным кофе. – Виктор провел по лбу ладонью. – Почему для реализации этого плана – в смысле нашего плана – генсеком поставили Романова? Ну да, он за науку, промышленность, но в социальном отношении – человек старой закалки, консерватор, добросовестный исполнитель решений ЦК. Рано или поздно он же должен начать тормозить, мешать, ну, в конце концов, все эти новые понимания коммунизма – они же неочевидны? Или это другой, альтернативный Романов?
– Четверть века гласности – и вы там ничего не знаете? – хмыкнул Гаспарян.
– А что мы должны знать?
– Так Романов и есть автор программы перестройки.
– Романов? Сталинист?
– Да. Он еще с шестидесятых над ней работал. Высказывал при Брежневе идею перехода от отраслевого планирования к крупным конкурирующим госкорпорациям, правда, завуалированно, в виде НПО – время такое было. А дальше идет, как у вас говорят, развилка. У нас эта программа попала в группу разработки операции «Ответ», и это повлияло на выбор генсека. У вас… Ну, можно предполагать, что Романов что-то писал или показывал Черненко, но Политбюро сыграло в пользу Горбачева. Скорее всего, Горбачев хотел получить эту программу у Романова, но тот отказался, а возможно, и уничтожил ее. Мотив понятен – ну, не хотел человек, чтобы его идею присваивали. А Горбачев уже начал раскручивать лозунг коренной перестройки и ускорения научно-технического прогресса, насколько я понимаю, на той информации, которая была передана Черненко. После отказа Романова сняли, а Горбачев без программы подвис – такого знания промышленности нет, – начал лавировать, пробовал собирать ученых, чтобы с нуля писали, но время потеряно, да и надо же всю эту индустриальную кухню знать, чтобы задачу поставить! В общем, Михаил Сергеевич экономику ломать взялся и завалил. Ему надо было или ничего не трогать, или отдать специалисту, но…
– Так что же получается, наша реальность – просто ошибка истории? Без всяких попаданцев этих, хроноагентов, Союз должен был по законам истории выжить? И вот, развиваться дальше?
– Ну, это смотря что считать законом истории, – заметил Момышев. – У вас там закон истории – что один умеет из кресла управлять, а другой умеет это кресло занимать, и он-то последний в этом кресле и оказывается. А остальное, извините, последствия…
– Ладно, бог с ним, с Союзом нашим, все равно его нет… А здесь-то чего, опять холодная война?
– Может, холодная, может, нет, – Гаспарян пожал плечами. – У Штатов теперь основной враг – кризис. А это дает почву для переговоров, как вместе с СССР безопаснее разрядить эту замороженную финансовую пирамиду. Соответственно есть предмет торга.
– Лучше спросите, что с вами будет, – улыбнулась Светлана.
– Ну, пока вы плохого не обещали?
– У меня для вас сюрприз. Не знаю, хороший или плохой.
– У нас песня была «Сюрприз, сюрприз, да здравствует сюрприз». Меня что, в Штаты решили послать?
– Нет. Но завтра, возможно, вы вернетесь в свое время.

Глава 31
Песенка на память

В первые мгновения Виктор даже не понял, всерьез это сказала Семиверстова или шутит.
– Опять как в прошлый раз? – спросил он.
– Похоже, нет. Догадываетесь, что было в письме?
– Открытка с местом и временем перехода?
– Именно. Как мне сейчас сообщили по сети, направлена она из Свердловска, с консоли домового сервера, там был взлом шкафа оборудования, но ничего не украли. Отсюда наиболее вероятная версия действий хроноагента-3 следующая. Хроноагент-3 прибыл, скорее всего, раньше вас, решил, что вы недостаточно быстро активизируетесь, и решил ускорить события. Скорее всего, он не знал, что Лацман и Мозинцев работали на ЦРУ, и не совсем понял, что происходит, в момент вашего задержания на вокзале. Дальше его перебрасывают во время после кризиса, где он оставляет вам электронное письмо, согласно заданию, приезжает в Брянск и здесь узнает, что ход истории пошел не так, как было запланировано. Он пытается уничтожить письмо, взломав будку у комплекса, поставив отвлекающий передатчик с записью, но ему помешали. Тогда его вновь отправляют во время перед кризисом, где он попадает под грузовик с новой открыткой. Таким образом, получается проявление хроноклазма, которое и исключает петлю времени.
– То есть он должен был мне тогда передать открытку с точкой перехода?
– Может, передать, может, ликвидировать и самому смотать через эту точку… Мы это вряд ли теперь узнаем. Как и то, была ли сознательно отключена точка перехода, или это тоже хроноклазм.
– Короче, сам черт ногу сломит, – вздохнул Виктор. – До заброски в наше время я здесь сидеть буду?
– Я думаю, вы сможете вечером поехать домой. Отдохнете, выспитесь.
– Не спешите, Светлана Викторовна, – возразил Гаспарян, – эта версия не единственная. Например, нашего хроноагента могли предупредить, что в эту точку перехода лезть опасно.
– Но они же могут ее отключать. И потом, есть решение отправить хроноагента обратно при первой возможности. Подписал президент СССР Романов.
– А Руцкой его не отменит? – осведомился Виктор. Перспектива оказаться под машиной его тоже не очень соблазняла. Как и возможность сделать сон про попадание в одна тысяча девятьсот сорок первый год вещим.
– Руцкой утром сложит с себя полномочия, – ответила Светлана, – в связи с возвращением товарища Романова к трудовой деятельности.
– Да, оставили ему в наследство вопрос с болгарами…
– Не особо-то и вопрос. Сейчас у Болгарии куча долгов, кредиты ей давать некому, им нужен наш рынок сбыта болгарконсервов и советские вложения в туризм.
…На экране Клинтон под фотовспышки принимал поздравления. Лицо у него все так же было похоже на подушку после бурной ночи, но теперь на нем отражалась еще и растерянность.
«Бедняга, – подумал Виктор, – из тебя диктатор, как из садового хрена пистолет»…
…– Да, я в моторе, на работу еду. У тебя как там?
– Нормально. Знаешь, Верусь, сегодня вечером уже домой отпустят.
– Отлично. Только знаешь, я вот хотела сказать…
– Что-то случилось?
– Ничего не случилось, просто я переписывалась по сети с одним человеком, он в Ярославле живет, директор небольшой фабрики… Короче, он на ноябрьские приезжает свататься.
– Поздравляю! Вот видишь, как все хорошо!
– Ты серьезно? Не обиделся?
– Понимаешь, я как раз хотел сказать, что я скоро уезжаю. И надолго.
– Навсегда?
– Не знаю. Никогда не говори «навсегда». Но я рад за тебя.
– И я за тебя. Если будет возможность, пиши! Береги себя!
Попрощавшись, Виктор задвинул антенну, сунул телефон за пазуху и прошелся туда-сюда по коридору. «Все нормально, – думал он, – все нормально. Все счастливы. Неужели я в самом деле завтра вечером буду дома? Конечно, вечером, ведь должны выбросить в то же время и место. А если… если это уже другое задание?»
Из двести двенадцатой, потягиваясь, вышел Гаспарян.
– Конгресс одобрит, судя по дебатам. А нам придется все начинать сначала.
– Если передумали меня отпускать – пожалуйста, скажите сразу. Я пойму. А то ходить вокруг да около…
– Надо бы, конечно. Но есть политическое решение. – И Гаспарян указал пальцем на потолок. – А вообще не знаю, как вы сможете теперь жить в своей РФ. Нашу систему, конечно, нельзя назвать полностью свободной – пока нельзя, – но она хотя бы гуманна! Она существует с молчаливого согласия большинства! А у вас с капитализмом большинство людей не согласно, но ничего сделать не может, потому что все живут под угрозой лишения средств к существованию. Он-то и не разваливается потому, что держится на угрозах, а не на соглашениях.
– Ну, у нас есть и свои плюсы. Например, войны нет.
– Не скажите.
– Это в смысле что? – встревоженно переспросил Виктор.
– Это в прямом смысле. Видите ли, политтехнологии – они как наркотик. Каждый раз требуется все большая доза. И если вовремя не остановиться, то в один прекрасный день ваше население скажет вашим депутатам: «Знаете, а мы вас не выбирали. Вы обманом и угрозами заставили за вас голосовать, но мы вас не выбирали. Вы – самозванцы». И тогда у США появится возможность свергнуть российскую власть, как самозваную. Вот это в будущем вашей РФ лично меня больше всего беспокоит.
– Ну почему вы считаете нашу реальность… нас такими… такими лузерами? У вас-то смогли остановиться? Да, с попаданцем, но ведь какую дубовую систему сломали! Целый слой, у которого власть, целый класс, как у этих, простите за каламбур, классиков! С какой стати у нас не повернут? Вон в начале девяностых вообще на грани распада были.
– В начале девяностых у вас был просто революционный хаос. А теперь… Теперь, то есть у вас там, в будущем, правящий класс рвется в пустое прошлое, которое уже пожирают лангольеры. Помните эту повесть Кинга?
– Кино смотрел. Ужастик.
– Ваши олигархи опоздали к пирушке глобализации и не хотят этого понять. Они рвутся в реальность, которая уже поражена грибком кризиса, которая подгнила и грозит рухнуть. А они этого понять не хотят, они сами рвутся и народ насильно впихивают, страхом, обманом, чем угодно, в эту дыру времени. Только у Кинга лангольеры забирали глупых и ленивых, а в жизни лангольеры кризиса будут кушать и правового и виноватого.
– Короче, – вздохнул Виктор, – что нас ждет в худшем случае? С оккупацией или без? Вот для меня, человека простого, не столичного?
– Ну, если отбросить детали и частности… Европа упадет в пятидесятые, Россия – в тридцатые. Вы, кроме Ай-Ти, какие-нибудь профессии знаете? На пенсии или пособия, кстати, рассчитывать не стоит. Откуда они возьмутся, если денег не будет?
– Я был и в тридцатых и в пятидесятых. Только вот попаданцев будет много.
– Ну, тогда не так страшно. Разве что если совсем к началу века вылетите. Тогда будет больше цениться просто физическая сила. Хотя… Лично я там не был и гадать не буду. И вообще я вам, пожалуй, наговорил лишнего перед отъездом.
…Запах тающего снега стоял в воздухе. Весь день город приводил себя в порядок – сгребал снег, пилил упавшие деревья и сломанные сучья, убирал рухнувшие фонарные столбы и соединял порванные провода. Весь день, и ночь, и новое утро.

Потрепанный сквер Сталинских соколов ждал Виктора. Сияло солнце, и под его лучами снег таял, срывался с желтых листьев, освобождая березы и ели от непосильного бремени, оседал потемневшей губкой на полосах газонов и, обращаясь в воду, говорливыми струями исчезал в решетчатых люках, словно хотел исполнить свою последнюю песню.
За деревьями, чертыхаясь и размешивая грязь и снеговой кисель, ставили аппаратуру. На этот раз переход Виктора был легендирован под киносъемки, и со стороны Самолета по рельсам ездила камера. Все то же табло висело на стеле.
Гаспарян, в кепке и кожаном плаще, с матюгальником в руке, давал последние наставления:
– Не волнуйтесь. В прошлый раз вы нормально, четко шли. Так же и держитесь. Тропинцев! Тропинцева сюда!
– Все нормально будет, – шепнула ему Светлана.
– Светлана Викторовна, – шепнул ей в ответ Виктор, – а с Вероникой это задание было или как?
– Нет. Просто незамужняя подруга – это некоторый риск для семьи… В общем, вы понимаете.
– Время! – воскликнул Гаспарян. – Реквизит сюда!
С Виктора сняли куртку, накинули плащ и дали в руки пакеты.
– Свет!
– Хлопушка!
– «Человек из Гондураса», кадр девятнадцать, дубль один!
Виктор внезапно почувствовал, что мир, который он покидает, этот сильный, и вместе с тем такой беззащитный перед глобальными катаклизмами мир, уже успел стать для него почти родным, и словно какой-то нерастаявший комок помимо воли подкатил к его горлу.
А из динамиков над тающим снегом летел звонкий, чудесный голос певицы:

Я не спрошу, что же будет со мною:
Что б ни случилось – прочтем в новостях.
Мне б только знать, что грядущей весною
Снова проснется трава на полях.

Знать бы, что птиц возле старенькой церкви
Звон колокольный разбудит с утра,
Что прошумит утомленный троллейбус
Мимо знакомого с детства двора.

Это была та самая песенка, которую он случайно услышал на аллее у «Паруса». Виктор вдруг обрадовался, что здесь, в этой реальности, ее не заглушили военные марши и песни гнева, что она существует, она пробилась, как солнце сквозь вчерашние снеговые облака. «А может… может, они просто дарят ее мне на память?»

Осень, храни этот мир непослушный,
Город родной с разноцветьем домов,
Где в старом парке задумчивый Пушкин
Слушает молча гудки поездов.

Стынет раздолье за дымкою бледной,
Ветер, тревоги пустые развей,
Мне б только знать, что пройду не бесследно
В шорохе листьев заснувших аллей.

«Мне б только знать, что пройду не бесследно…»
Виктор шагал в неизвестность. Он не знал, очутится ли через несколько секунд на стоянке перед гипермаркетом – или провалится куда-то еще, будет жив или нет, но он чувствовал, что его путь – единственная дорога к дому. И еще он внезапно почувствовал, что здесь, в этой реальности, был по-настоящему счастлив; повинуясь внезапно нахлынувшему порыву, он переложил пакеты в левую руку и, не сбавляя шага, обернулся и помахал остающимся.
А над сквером все звенел и звенел озорной серебряный голос:

Солнечный диск в чужедальние страны
Поступью легкой уйдет не спеша,
Каплей росы и частицей тумана
В светлых просторах растает душа.

Осень-гадалка, старанья напрасны –
Не предсказать нам судьбы на Руси…
Брось наудачу – и выпадет счастье,
Только не бойся, не верь, не проси.